Wrong turn

В кабинете когнитивного аналитика стоял плотный, спертый воздух, перемешанный с запахом остывшего чёрного кофе и сырости, за окном третий час подряд шёл ливень. ​Лили сидела за рабочим столом, уставившись в бледное свечение монитора. Перед ней висели два открытых окна: в первом медленно ползли графики сердечного ритма Макса с утренней практики и показатели его когнитивной нагрузки, а во втором— незакрытый чат с Анной. ​Сообщение от кузины пришло минут двадцать назад вместе с новым файлом: «Я закончила эскизы для вашей спальни в Портофино, как ты и просила! Сделала акцент на мягкий свет, чтобы тебе там спокойно отдыхалось. Посмотри, когда освободишься, и набери меня, ладно? Скучаю по тебе, береги себя в этом душном паддоке. Передай Максу, что картинам с кошками быть:3.» ​Лили едва заметно улыбнулась уголками губ, тёплые слова Анны на секунду согрели изнутри. Девушка оставалась едва ли не единственным родным человеком, с которым можно было отвести душу. Но улыбка быстро погасла. ​Мир вокруг Лили за последние два года сжался до размеров жёсткого испытания. После 2022 года её происхождение в Европе стало тихой, непреодолимой стеной. Люди в паддоке не хамили в лицо— они просто отводили глаза или перешептывались за спиной. Отец, Павел Разумовский, из-за безапелляционных санкций вынужден был полностью прекратить спонсирование «Red Bull Racing» и уйти из автоспортивной сферы. Он без остатка ушёл в свою основную страсть— крупную архитектуру, но эта ситуация сильно ударила по положению Лили внутри команды. А тут ещё и грандиозный проект реабилитационной клиники для подростков переживших тяжёлые психологические травмы, в Санкт-Петербурге, в которой Лили вложила столько сил и души, из-за внешних ограничений оказался заморожен, а затем за бесценок продан под давлением обстоятельств. ​Лили осталась один на один с чужим, гудящим паддоком, где её профессиональный статус когнитивного аналитика постоянно подвергался сомнению со стороны прессы и злопыхателей. ​Единственным мостиком к внешнему миру оставался телефон. Но и он давно превратился в источник пытки. Лили снова, с каким-то мазохистским автоматизмом, проскроллила уведомления. Там скопились десятки сообщений от неизвестных аккаунтов. ​«Русская сука, отвали от Макса». «Тебе только его деньги нужны, убирайся». «Надеюсь, что тебя вынесут из паддока вперёд ногами, стерва». ​И следом, тысячи ссылок на фанатские паблики, где девушки открыто монтировали романтические видео с Ферстаппеном, фоткались с ним у моторхоума, писали детальные, откровенные фанфики про его половую жизнь. На экране вспыхнула очередная обложка: Макс в обнимку с Келли Пике на спонсорском вечере в Каннах. На этом кадре он слегка улыбался, спокойной, сытой улыбкой, которой Лили не видела уже очень давно. ​Сердце под рёбрами привычно сжалось в плотный, болезненный комок. ​Лили отложила телефон на полированный стол экраном вниз. Её левая рука сама собой скользнула назад, заученным, незаметным движением утонув в густой копне светлых волос у основания черепа. Пальцы нащупали на затылке свежие, ещё не зажившие ссадины. ​Невроз не спрашивал разрешения. Когда тупая боль в груди становилась невыносимой, Лили просто впивалась ногтями в кожу на затылке и медленно, до мелких капель крови и вырванных волосков, расковыривала одни и те же раны. Физическая боль ненадолго глушила внутренний страх. Она делала это так аккуратно, чтобы ни одна прядь не выдала красных пятен у корней. ​В коридоре раздались тяжёлые, быстрые шаги. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, впустив вместе с собой запах озона, сырости и перегретого пластика. ... ​Макс вошёл, даже не глянув на неё. ​На нём был полуспущенный гоночный комбинезон, завязанный рукавами на талии, и мокрый от пота белый лонгслив. Лицо было бледным, с яркими красными пятнами на скулах. Он не стал закрывать за собой дверь, просто швырнул подшитую планшетку с данными на диван и начал нервно ходить из угла в угол, тяжело, со свистом выдыхая через нос. ​Лили не шевельнулась. Она медленно убрала руку из-за головы, сжала пальцы в кулак под столом и тихо проговорила: ​— Дверь закрой. ​Макс резко развернулся, захлопнул дверь с сухим треском и уставился на неё немигающими глазами. ​— Что с данными по четвёртому повороту?— прорычал он вместо приветствия. Голос звучал хрипло, сорванно.— Почему машина не закручивает? Вы с инженерами опять хернёй страдаете? ​— Данные в порядке, Макс,— спокойно ответила Лили, даже не взглянув в монитор. Она знала эту телеметрию наизусть.— Машина закручивает ровно так, как настроили на первой практике. Это ты заходишь на апекс на четыре километра быстрее, чем нужно. Твой пульс зашкаливает за сто восемьдесят ещё до точки торможения. Ты просто перелетаешь траекторию, потому что не контролируешь свои эмоции. ​— Я не контролирую эмоции?!— Ферстаппен издал короткий, ядовитый смешок, сделав шаг к её столу.— Ты мне сейчас будешь рассказывать, как я провожу сессию? Лили, ты вообще понимаешь, о чём ты говоришь?! Я сливаю три десятых на третьем секторе! ​— Ты сливаешь три десятых, потому что ты ведёшь себя неуравновешенно,— Лили наконец подняла на него глаза. В её взгляде не было испуга, только бездонная, выжженная усталость.— Ты вылетел из боксов и сразу пошёл атаковать на холодном комплекте. Ты чуть не протаранил Чеко в эске. Инженеры внизу сидят белые, они боятся с тобой по радио заговорить, потому что ты на любой вопрос срываешься. ​— Пусть работают нормально, и я не буду орать!— рявкнул Макс, со всей дури хлопнув ладонью по спинке кожаного кресла.— Я сюда приезжаю выигрывать гонки! Я трёхкратный чемпион мира, Лили! За мной команда должна бегать, а не я за ними! ​— Ты ведёшь себя как тварь, Макс,— тихо, но абсолютно отчётливо произнесла она. ​В кабинете на секунду повисла звенящая тишина. Было слышно только, как дождь со стороны улицы молотит по стеклу. ​Макс замер. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. ​— Что ты сказала?— переспросил он шёпотом. ​— То, что слышал,— Лили чуть подалась вперёд, опершись локтями о стол. Её голосу не хватало громкости, но в нём была сталь, которую она ковала в себе последние годы.— Ты превращаешься в эгоистичное, глухое животное. Ты решил, что три титула дают тебе право вытирать ноги о людей, которые отдают за тебя все силы. Ты орёшь на механиков, ты дерзишь Хорнеру, ты ведёшь себя на трассе так, будто тебе все обязаны. Фанаты в открытую злятся на твои выходки. Ты не одиночка, Макс. Перестань срывать свое дерьмо на тех, кто рядом. И на мне тоже. ​Это был точный, хирургический удар. Сказать чемпиону мира, пестуемому отцом и привыкшему к абсолютному поклонению, что он ведёт себя как тварь— то же, что ударить пощёчину. ​— Заткнись...— прошипел он, и лицо его мгновенно налилось краской.— Заткнись, Лили! Ты кем себя вообще возомнила?! А?! Психологом года?! Спасительницей душ?! ​Он сделал резкий шаг вперёд, нависая над её столом так близко, что Лили ощутила раскалённый жар его кожи и стойкий запах пота. ​— Посмотри на себя! Ты сидишь тут с кислым лицом! Ты из своего угла вообще не высовываешься! Ты мне будешь читать нотации о том, как я должен себя вести?! ​— Я прошу тебя быть человеком, а не законченным эгоистом,— отчеканила Лили, хотя её внутренности сжались от нарастающего страха. ​— А я прошу тебя не лезть не в своё дело!— выкрикнул Макс, потеряв остатки контроля. — Ты здесь кто?! Ты когнитивный аналитик! Ты получаешь зарплату из бюджета команды! Твоя задача— смотреть в свои грёбаные графики и говорить мне про концентрацию и пульс, а не учить меня жить! ​Он сделал два шага назад и со всей дури пнул стоящий у стены массивный стул. ​Тяжёлый стул с оглушительным, рваным треском отлетел в сторону, врезался в стеллаж с папками и с грохотом повалился на бок. Лили подскочила с кресла. Её дыхание сперло, сердце дико заколотилось где-то в горле, но она осталась стоять на месте, не отводя взгляда. ​— Ты свихнулся,— прошептала она. ​— Нет, это ты свихнулась, если думаешь, что всё ещё можешь мной командовать!— Макс орал так, что его голос пробивал стены кабинета.— Знаешь что?! Не нравится— напиши заявление прямо сейчас! Езжай в Портофино и сиди там тихо, жди меня с кубками, как нормальная девушка! Или молча делай свою работу аналитика и не открывай рот! Или отправляйся вслед за своим отцом! ​Лили побледнела. ​— Что ты сказал про отца?...— тихо переспросила она. ​— Что слышала!— выплёвывая слова, продолжал выплескивать яд Макс, окончательно утонув в собственной ярости.— Твоё лучшее решение сейчас— вообще не высовываться, забиться в угол и молчать в тряпочку! Потому что без меня и своего отца ты— полный ноль! ​Это был осознанный, бьющий в самое сердце удар. ​Макс знал всё. Он знал про проданную клинику, про болезненное переживание отца из-за санкций, про её тихие слёзы по ночам. И он взял всю эту чужую боль и растоптал её прямо перед ней. ​На секунду в кабинете стала слышна каждая капля дождя за окном. ​Лицо Лили искривилось. В её глазах вспыхнуло такое дикое, раненое и отчаянное унижение. ​Она облетела стол за долю мгновения. ​Макс даже не успел среагировать. Лили со всей силы, мёртвой хваткой вцепилась пальцами в лацканы его полуспущенного комбинезона прямо на груди. Едва не падая от захлестнувшей её ярости, она рванула его к выходу. ​— Вон!— прошипела она прямо ему в грудь. Её губы дрожали, из глаз готовы были брызнуть слёзы, но голос оставался ледяным.— Вышел отсюда! ​— Лили, не с...— попытался перехватить её запястья Макс, но в ней проснулась дикая, неадекватная сила человека, у которого забрали всё. ​Она вытолкнула его в узкий коридор моторхоума, сделав шаг следом, и со всей силы уперлась ладонями ему в грудь, отпихивая от порога. ​— Пошёл вон, Ферстаппен! Пошёл на хуй из моего кабинета! ​Она рванула тугую дверную ручку на себя и со сжигающей ненавистью захлопнула дверь прямо перед его носом. ​Макс остался стоять в коридоре, растрёпанный, с сорванным дыханием, уставившись в замочную скважину. ​Прошла ровно секунда. За глухим деревом раздался оглушительный, звонкий звон: фарфоровая ваза, стоявшая на стеллаже, со свистом врезалась с той стороны прямо в дверь и разлетелась на тысячи мелких, звенящих осколков. ​— Сука!— выцедил Макс сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони до боли. ​Он развернулся и быстрым шагом пошёл по узкому коридору к техническому выходу. Кровь стучала в висках, во рту стоял стойкий прикус железа. ​На повороте около комнаты инженерного анализа из-за дверей вынырнул Кристиан Хорнер. Заметив перекошенное лицо своего пилота и услышав эхо разбитого фарфора, Кристиан мгновенно насупился и перегородил Ферстаппену дорогу. ​— Макс,— отрезал Кристиан указывая пальцем в сторону боксов.— Заткнись и немедленно иди на симулятор. Успокойся и отработай сессию до последнего круга. Сейчас же. ... До конца дня Лили так и не появилась в гараже «Red Bull». Её место на инженерном мостике пустовало, привлекая к себе ненужное, липкое внимание. Чёрный экран монитора, где обычно в режиме реального времени отображались графики сердечного ритма Макса, показатели его когнитивной нагрузки и пики стресса, весь вечер оставался безжизненным. В боксах исчезновение Лили почувствовали сразу. Её присутствие всегда действовало как невидимый буфер, сглаживающий вспыльчивый, давящий характер Ферстаппена. Теперь же, без этого барьера, атмосфера в команде прокисла окончательно. Инженеры молча уткнулись в свои мониторы, стараясь лишний раз не поднимать глаз и не пересекаться взглядом с Максом. Джанпьеро Ламбьязе сдержанно кивал на любые сухие реплики пилота, предпочитая не входить в дискуссии. Кристиан мрачной тенью ходил по технической зоне, хмурясь каждый раз, когда взглядывал на пустующий стул аналитика. Сам Ферстаппен после поучительной отповеди Хорнера ушёл на симулятор и отпахал там три с половиной часа без перерыва. Он гонял виртуальную машину по трассе с какой-то садистской агрессией, заставляя себя входить в каждый поворот на пределе физических возможностей, перетормаживая и доводя резину до полного износа. В виртуальных боксах он не проронил ни слова. Он крутил руль до тех пор, пока костяшки на пальцах не прошли тупой болью, а мышцы шеи и плеч не забились от напряжения. Но даже этот физический износ не помогал выбить из головы тошнотворный, отравляющий осадок. К восьми вечера дождь над паддоком не утих, превратившись в плотную, сырую взвесь, укутавшую весь автодром. Моторхоумы команд постепенно погружались в тишину и темноту, гоночный день завершился, большинство сотрудников и инженеров разъехались по отелям и домам. В раздевалке Макс молча сбросил мокрый от пота лонгслив, натянул сухую тёмную толстовку, набросил капюшон и вышел в коридор второго этажа. Его шаги эхом отдавались в пустых пролётах В голове царил жгучий, невыносимый хаос. С одной стороны, внутри всё ещё кипела привычная, впитанная с помощью отца чемпионская ярость. Кто она вообще такая, чтобы учить его жизни? Как она смеет читать ему мораль прямо перед механиками? Дура. Какое право она имеет лезть в его гоночный ритм, в его злость, которая и приносит ему эти чертовы победы и титулы? С другой стороны, где-то глубоко под ложечкой противно, непрерывно саднило. Он знал, что снова зашёл слишком далеко. Он всегда бил точно, грязно и по самым незажившим ранам, зная, куда именно нужно надавить, чтобы сделать максимально больно. Он до сих пор отчётливо помнил её лицо в тот момент, когда сорвался и прошёлся по теме проданной клиники, ухода отца и её «несущественности» без него. Это было уже не просто раздражение или рабочий спор— он осознанно сорвал с неё последнюю защиту, растоптав её достоинство. Макс остановился перед запертой дверью её кабинета. Постоял пару секунд в звенящей тишине коридора, крепко сжав челюсти и нахмурившись, а затем резко дёрнул за металлическую ручку, заранее готовый к тому, что замки защёлкнуты изнутри. Но ручка неожиданно поддалась с тихим щелчком. Дверь приоткрылась. В кабинете царил глубокий полумрак. Единственным источником света было мутное жёлтое пятно от далекого уличного фонаря, пробивавшееся сквозь залитое дождями окно. Воздух в комнате казался удушающим, плотным и застоявшимся. Помещение выглядело так, словно по нему прошёл настоящий ураган. Прямо у порога на ковролине белели острые, звенящие осколки разбитой вазы. Ошмётки сухих цветов были втоптаны в ворс. Но что бросилось в глаза сильнее всего— весь пол был покрыт рваным бумажным мусором. Лили не просто бросила вазу в дверь. После его ухода она в слепом, отчаянном аффекте уничтожила все результаты своей дневной работы: разорванные на мелкие куски распечатки телеметрии, суточные отчёты, аналитические графики физиологических показателей— всё это хаотичным ковром устилало пространство вокруг стола. Макс осторожно, стараясь не шуметь кроссовками, перешагнул через осколки фарфора и замер посреди комнаты. Лили спала на узком кожаном диване у противоположной стены. Она лежала на спине, слегка сжавшись от холодного воздуха и беспомощно откинув одну руку на грудь. В полумраке её лицо казалось выцветшим, почти синюшно-бледным. Под глазами застыли тёмные, подсохшие дорожки от потёкшей туши— следы молчаливых слёз, которые она проливала здесь в абсолютном одиночестве, пока он сжигал резину на симуляторе. Макс тихо хмыкнул про себя, попытавшись вернуть привычную усмешку, но в груди мгновенно рухнуло что-то удручающее, тупое и невыносимо тоскливое. Он бесшумно подошёл ближе, аккуратно ступая по ковру между обрывками бумаги, и медленно опустился прямо на пол рядом с диваном, подогнув колени. В кабинете стало слышно лишь её ровное, но слегка рваное, будто после долгого плача дыхание и редкий, монотонный стук дождевых капель по металлическому отливу за окном. Макс долго, не отрываясь, всматривался в её бледное лицо. В залёгшие глубокие тени под глазами. В уставшие, слегка приоткрытые губы. Вся его дневная ярость, вся чемпионская спесь и высокомерие в одну секунду разбились о её хрупкий, абсолютно измотанный и обесточенный вид. Она не выглядела злой. Она выглядела разбитой. Макс медленно, почти неуверенно протянул свою широкую, огрубевшую ладонь к её тонкому запястью, покоившемуся на краю дивана. Кожа Лили была прохладной. Пальцы аккуратно поддели тонкую металлическую цепочку браслета. Макс тихонько погладил пальцами прохладные серебряные звенья, а затем на несколько длинных секунд задержался подушечкой большого пальца на миниатюрном шарме в виде лилии— том самом, который он подарил ей когда-то давно, когда они ещё умели слушать и беречь друг друга. Лили не открыла глаз. Её длинные, тёмные ресницы даже не вздрогнули, когда его огрубевший палец коснулся прохладного серебра на запястье. Она лежала всё так же неподвижно на узком кожаном диване, но её дыхание едва заметно изменилось, стало чуть глубже, чуть прерывистее, выныривая из липкого сна, в который её загнал эмоциональный шок. — Неужели успокоился?— её голос прозвучал тихим, сорванным шёпотом. Макс на секунду замкнулся. Его широкие плечи под тканью толстовки напряглись, челюсти привычно сжались, но ярость уже полностью выветрилась. На его губах проскользнула короткая, кривая улыбка. Макс со свистом вздохнул через нос и упёрся лбом в край кожаного дивана прямо возле её плеча, пряча лицо в валике из тёмной кожи. — Наверняка Кристиан отомстил за тебя,— пробормотал он тихо, глухо, так что слова утонули в обшивке.— Он едва не убил меня своими нравоучениями прямо перед инженерным крылом. Заставил слушать полчаса про командную этику. А Руперт на тренировке после симулятора выбил из меня вообще всё желание спорить, орать и хоть с кем-то ругаться. Мои плечи просто отваливаются. Лили молчала. В полумраке кабинета слышно было только, как за окном сплошной стеной шумит дождь, стекая по стёклам мутными ручьями. Воздух между ними пах сырой тканью его толстовки и горьковатым, едва уловимым ароматом её духов, в который примешался запах пыли от разбитого фарфора. Затем её тонкая, прохладная ладонь медленно поднялась с груди. Пальцы Лили мягко, с той привычной, въевшейся в подкорку нежностью скользнули в его влажные от пота и сырости волосы на затылке. Она начала медленно массировать его кожу, распутывая непослушные, жёсткие пряди. Макс замер под этим прикосновением, зажмурившись, словно калека, получивший долгожданную дозу анальгетика. Он сжал её бедро сквозь ткань брюк, не грубо, но крепко, ища точку опоры. Он медленно поднял руку, дотронулся кончиками огрубевших пальцев до её горячей щеки и нежно, с нетипичной для себя осторожностью провел вниз, там, где на бледной коже застыли подсохшие, шершавые дорожки от потёкшей туши. Лили не отстранилась. Она лишь едва заметно вздохнула, открыла янтарные глаза и посмотрела на него в упор, без злости, без упрёка, только с той невыносимой, тоской, от которой у Макса перевернулось всё внутри. Лили чуть подвинулась к самой стене, насколько позволял диван, высвобождая полосу пространства и невербально приглашая его к себе. Макс поджал губы. Он внимательно всматривался в её лицо пару длинных мгновений, будто не веря, что после всего того яда, который он вылил на неё утром, она всё ещё готова пустить его близко. А затем аккуратно сбросил кроссовки и забрался на узкий диван. Лили тут же обняла его, обхватив руками за плечи и прижав к себе с той отчаянной, судорожной цепкостью, с какой хватаются за последнее оставшееся в жизни. Макс уткнулся лицом в её грудь, спрятав нос в мягкую ткань её рубашки. В нос ударил знакомый, родной запах. В этой неудобной позиции, зажатый между нею и холодной стенкой моторхоума, он замер и притих. Его ухо лежало прямо напротив её грудной клетки. И Ферстаппен отчётливо, до мельчайших нюансов слышал, как внутри Лили быстро, рвано и прерывисто, точно у загнанной в угол птицы, бьётся её сердце. Этот ритм был сбит, далёк от той идеальной нормы, которую она обычно высчитывала на своих графиках. — Я снова на тебя сорвался,— выцедил Макс спустя длинную паузу, не поднимая головы с её груди. Его голос звучал хрипло, пробиваясь сквозь сон.— Извини. Я сделал это не на зло, Лили. Просто... мне не нужны твои переживания на трассе. Гонка— это моя территория. Моя работа. Ты когнитивщик, но ты не должна лезть в то, как я чувствую машину и как я веду сессию. Лили не перебивала. Её пальцы продолжали медленно, ритмично гладить его по голове, опускаясь к шее, задевая напряженные мышцы, и снова возвращаясь к макушке. — Ты ведёшь себя слишком дико, Макс,— тихо, но абсолютно отчётливо произнесла она в полумрак комнаты, глядя в потолок, где плясали тени от дождя.— За тобой стоит очень много людей. Целая команда, инженеры, механики, которые не спали ночами, чтобы собрать тебе это крыло. И я прежде всего переживаю за тебя, за твою голову. А ты в таком состоянии творишь полную хрень. Это похоже на ту дрянь, которой тебя с детства учил Йос. И это всё влияние советов Нельсона Пике. Они вбивают тебе в голову, что ты должен быть агрессивным зверем, чтобы удерживать первенство. Макс чуть отстранился, подперев подбородок о её грудь и уставившись на неё снизу вверх своими холодными, потемневшими глазами. В его взгляде вспыхнуло упрямство. — Если бы не всё это, Лили, у меня не было бы трёх титулов,— твёрдо отрезал он, и в его голосе снова прорезалась та самая стальная чемпионская гордыня, с которой он раздавал интервью.— Эта ярость делает меня тем, кто я есть на трассе. Без неё я буду таким же, как все остальные. Лили едва заметно улыбнулась уголками губ. — Свой первый титул в двадцать первом году ты получил без всей этой ненависти,— тихо напомнила она, всматриваясь в его резкие черты лица, в складку между бровями.— Ты был жёстким, но ты не был отравленным, Макс. Ты умел радоваться. — Тогда все было по-другому!— резко перебил он, нахмурив бровные дуги и слегка сжав её плечо.— Это совсем иные ощущения. Те эмоции, что я испытываю сейчас, когда нужно удерживать доминирование каждый божий уик-энд, они сильнее. Они в сотни раз сильнее всего, что было раньше. Это совсем другая глубина давления. Лили открыла рот, захотев сказать что-то ещё про то, как эта «другая глубина» жрёт его изнутри, как она превращает его в копию Йоса, как она разрушает их тихий дом в Портофино и выжигает её собственную душу, но вовремя осеклась. Она увидела в его глазах непробиваемую стену. Он не был готов слышать. Он забаррикадировался за своими кубками, и любая попытка снять с него эту броню воспринималась им как нападение. Лили молча опустила руку к его запястью. Её тонкие пальцы нащупали прохладный серебряный браслет, который она когда-то застегнула на его руке. — Контролируй себя, Макс,— её голос дрогнул, обнажая всю глубинную, наболевшую ранимость человека, у которого больше не осталось сил защищаться.— Пожалуйста. Мне очень больно от твоих слов. Ты бьёшь по самым живым местам... по отцу, по клинике. Ты знаешь, как мне тяжело, и всё равно бьёшь туда. Макс на несколько секунд замер. Он внимательно поглядел ей прямо в глаза, встречая её раненый, беззащитный взгляд, в котором застыли невыплаканные слёзы. Внутри у него на мгновение больно кольнуло чувство вины, но его эго мгновенно выстроило защитный барьер, не позволяя уйти в слабость. — Извини,— отчеканил он сухо, слегка отводя взгляд в сторону залитого дождем окна.— Я не особо задумываюсь о психологическом аспекте, гонки— это то, что я люблю, мне не нужно готовиться, чтобы привести себя в форму. Я участвую в гонках всю жизнь, я знаю, что делать и когда я готов к сезону; для меня это происходит естественно. И давай закроем эту тему. Я сам всё решу. Со своей агрессией, с гонками и с командой. Сам. Лили ничего не ответила. Она лишь крепче сжала его браслет в своей ладони, закрыла глаза и молча прижала его голову обратно к своей груди. Она не стала спорить, понимая, что выиграла лишь временную паузу в этой войне, пока за окном дождь медленно затапливал погрузившийся в темноту паддок. ... Экран вспыхнул тусклым, синеватым светом, разрезав густой полумрак кабинета и выхватив из темноты уведомление от маркетинговой службы «Red Bull Racing». Всего пара строк: приглашение на закрытый ужин с ключевыми инвесторами и спонсорами команды в ресторанном комплексе «Hôtel de Paris». Время выезда— через тридцать минут. Макс стоял у высокого зеркала, вмонтированного в дверцу гардеробного шкафа. Он надевал тёмный приталенный пиджак, молча, со знакомой, почти механической точностью движений, к которым привыкаешь за годы съёмок, официальных визитов и бесчисленных спонсорских вечеров. Ни одного лишнего жеста: дёрнуть манжету белоснежной рубашки, расправить плотную ткань на плечах, поправить воротник. В этой аккуратности не было никакого желания выглядеть привлекательно, только привычка профессионального спортсмена быстро принимать нужный, собранный вид перед тем, как выйти к камерам и людям, от которых зависит финансовый фундамент команды. Лили сидела на краю кровати, поджав под себя одну ногу. Она смотрела на его спину, на то, как движутся его лопатки под тканью пиджака, и молчала. Официально её имени в списках гостей на подобных приёмах не было уже очень давно. Если быть точной— больше двух лет. В бумагах маркетинг-отдела это формулировалось обтекаемо и тошнотворно-корректно: «в целях предотвращения возможных репутационных рисков и нежелательного внимания прессы». В первые месяцы после введения санкций, заморозки счетов в России и начала всего ада, который перевернул её жизнь, Лили отчаянно и зло бунтовала. Она приходила в кабинет к Хорнеру, стояла перед его столом и прямо в лицо вице-президентам говорила, что это обыкновенная трусость, лицемерный расизм и попытка выслужиться перед западной прессой, которая только и искала, за какой бы инфоповод зацепиться вокруг пилота номер один. Она требовала объяснений. Она доказывала свою правоту. Но время шло, и эта ярость постепенно выдыхалась, выгорала изнутри, оставляя после себя лишь плотный осадок тяжёлого, вынужденного принятия. В какой-то момент она просто перестала бороться с этой бюрократической стеной. И, что было гораздо важнее, она научилась доверять Максу. Лили слишком хорошо знала, как сильно он ненавидел все эти светские рауты, вспышки софитов, фальшивые светские улыбки мелких чиновников от автоспорта и бессмысленные разговоры ни о чём с людьми, которые видели в нём только заведённую машину для зарабатывания титулов. Ему этот глянец был тошен едва ли не больше, чем ей самой. Лили медленно поднялась с дивана. В комнате было прохладно, паркет под голыми ногами будто оставлял колючие ожоги. Она подшагала к Максу со спины, почти бесшумно, и аккуратно положила ладони на его широкие, обтянутые тканью плечи. Её пальцы привычным движением нащупали замявшийся под воротником пиджака край рубашки и расправили его. — Ты очень красив сегодня,— тихо, почти шёпотом произнесла она, всматриваясь в его непроницаемое отражение в зеркале.— Смотри мне. Если вернёшься ночью и от тебя будет пахнуть чужими, сладкими духами… я тебя убивать буду долго. Без предупреждения и без права на оправдания. Макс не стал отвечать шуткой. Он резко развернулся в её руках, перехватил её за талию и с такой силой прижал к себе, что у Лили на секунду перехватило дыхание. Он уткнулся носом в изгиб её шеи, туда, где пульсировала горячая жилка, и замер. — За то время, пока мы вместе, Лили, можно было уже хотя бы раз и навсегда запомнить,— его голос прозвучал сфокусированно, хрипло, прямо ей в кожу,— мне не нужна ни одна из тех дур, что крутятся в паддоке или на этих вечерах. Мне не интересен никто из них. Ясно? Лили печально улыбнулась уголками губ, опустив взгляд на верхнюю пуговицу его рубашки. Раньше эти слова подействовали бы на неё согревающе. Раньше она уткнулась бы лбом в его подбородок и просто дышала бы с ним в один такт. Но сегодня внутри неё оставалось слишком много невысказанного яда, слишком много застарелой, невыплаканной боли. Она не стала обнимать его в ответ. Лили мягко, но вполне ощутимо уперлась ладонями в его грудь и сделала шаг назад, высвобождаясь из его захвата и увеличивая дистанцию между ними всего на полметра. Но этот полуметр ощущался сейчас как пропасть. — Макс… нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить. Ферстаппен мгновенно изменился в лице. Сфокусированная нежность исчезла, уступив место привычному раздражению. Он начал расправлять манжеты пиджака, его бровные дуги привычно сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку. — Не сейчас, Лили,— отрезал он, даже не поднимая на неё глаз и смотря куда-то в район её плеча.— Пожалуйста, только не начинай. Если это опять про мою гоночную агрессию, про Хорнера, про телеметрию или про то, что я сказал тебе днём— я не хочу снова ссориться перед выездом. У меня просто нет на это сил и ресурса. Мне ещё три часа улыбаться спонсорам. Лили тихо, сдержанно фыркнула, качнув головой, и скрестила руки на груди, словно закрываясь от его отчужденного тона. — Это не про твои гонки, Макс,— проговорила она тихо, но невероятно отчётливо, чеканя каждое слово в звенящей тишине комнаты.— Это по поводу России. По поводу того, что происходит с моим статусом, с отцом, с замороженными счетами, с клиникой в Питере и документами, которые я не могу получить уже полгода. Я не могу больше делать вид, что этого огромного куска моей жизни просто никогда не существовало, пока ты живишь в своем идеальном гоночном вакууме. Макс замер на месте. На его лице проступила откровенная и почти брезгливая досада человека, которого в самый неудобный момент пытаются насильно вытащить из его понятного, контролируемого мира в чужую, сложную и абсолютно нерешаемую драму. — Тебе пора забыть об этой стране, Лил,— грубо, без тени сочувствия или попытки понять отрезал он, разворачиваясь к столу и подхватывая массивную связку ключей от машины.— Забудь про Питер. Забудь про всё, что там осталось. Эта страница закрыта. Живи сейчас. Живи здесь, со мной, в моём графике, и перестань постоянными разборками грузить меня. Мне с головой хватает давления на трассе, чтобы я еще вечером разбирался с твоими фантомными болями. Это было сказано слишком буднично. Слишком отстраненно. Словно он давал комментарий инженерам по поводу неудачного круга на тренировке. В глазах Лили что-то окончательно надломилось. На смену попыткам сохранить холодный аналитический ум пришла сокрушительная, горячая волна обиды. Она не стала кричать или устраивать истерику с битьем оставшихся стекол. В её голосе прорезалась отчаянная, звенящая усталость девушки, которая месяцами пытается докричаться сквозь закрытую бронированную дверь: — Ты просто действуешь мне на нервы, Ферстаппен…— тихо, сорванным голосом выговорила она, сделав шаг ему навстречу и глядя прямо в его застывшее лицо.— Ты стал абсолютно равнодушным. Тебе вообще есть дело хоть до чего-то, кроме твоих секундомеров? Мне катастрофически, слышишь, катастрофически не хватает тебя! Ты делишь себя равноценно со всеми, с инженерами, с Кристианом, с Хельмутом Марко, со спонсорами на этих всратых банкетах, с фанатами, с журналистами на пресс-конференциях… Со всем долбаным миром! А мне достаются только твои огрызки, когда ты приезжаешь выжатый, пустой и злой, и начинаешь срывать на мне своё нереализованное эго! Макс поглядел на неё долгим, немигающим взглядом. В нём даже не вспыхнуло пламя ярости там стояла глухая, плотная, непроницаемая стена выгоревшего человека, который прямо сейчас физически не способен вместить в себя чужую боль, чужие претензии и чужую трагедию. У него просто не было на это свободной энергии. Он ничего не ответил. Не стал оправдываться, не стал спорить или доказывать свою правоту. Он молча развернулся к ней спиной и захлопнул за собой тяжёлую дверь их дома. Замок щелкнул с сухим, металлическим и абсолютно окончательным звуком. Она осталась одна посреди спальни. А ещё через минуту во дворе дома взревел мощный, низкий двигатель его спортивной машины. Красные габаритные огни блеснули по панорамным окнам и быстро растворились в дождливой, непроглядной темноте Монако, оставив после себя лишь запах сожжённого бензина и грязь. ... В банкетном зале отеля «Hôtel de Paris» стоял привычный, до тошноты знакомый глянцевый гул. Спонсорские вечера «Формулы-1» всегда проходили по одному и тому же выверенному сценарию: лицемерный звон хрустальных бокалов, громкий, отполированный до фальши смех, душный кокон из дорогого парфюма и бесконечная вереница мужчин в идеальных смокингах, каждый из которых пыжился, пытаясь отрезать себе хоть кусочек от чемпионского пирога. Макс стоял у длинного фуршетного стола первые сорок минут, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Он отрабатывал обязательную программу: кивал правильным спонсорам, выдавливал сухие, натянутые улыбки вице-президентам «Red Bull» и «Heineken», но внутри его жгла тихая, тупая ярость. Выгоревший, абсолютно опустошенный после дневной, выматывающей ссоры в кабинете, он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. В конце концов, выждав момент, когда внимание толпы переключилось на очередной пафосный промо-ролик, Макс молча отшагнул в тень, подошёл к дальнему краю барной стойки и коротко бросил бармену: — Виски. Два пальца. Без льда. Он подхватил тяжёлый рокс с янтарным напитком и облокотился на полированное дерево стойки, глядя на то, как золотистый свет люстр преломляется в толстом стекле. В голове крутился гнетущий ком мыслей. Этот сезон 2024 года с самого начала шёл через одно место. Давление росло с каждым этапом, соперники подбирались всё ближе, а путь к четвёртому титулу превращался в изматывающую войну на выживание. И самое паршивое— с каждым выигранным трофеем его отношения с Лили давали всё более глубокую трещину. Она просто перестала его понимать. Или, что было ещё хуже, просто не хотела этого делать. Эта её вечная, фантомная тоска по России, арестованные счета в Питере, сбежавший отец, разрушенная клиника… Все эти тени из её прошлого тянулись за ней, как ржавый якорь, не давая ей дышать и выжигая все её ресурсы. И вместо того чтобы отпустить всё это и жить с ним здесь, в его реальности, она пыталась втянуть его в свой хаос. — Свободно? Можно сесть рядом? Из густого потока мыслей его выдернул знакомый, мягкий женский голос с легко угадываемым бразильским акцентом. Макс медленно повернул голову. Перед ним стояла Келли. На ней было вызывающее красное платье с глубоким вырезом, обнажавшим загорелые плечи и ложбинку между грудей, ровно настолько, чтобы это нельзя было не заметить. Ткань струилась вниз, к длинному разрезу, и при каждом движении открывала стройную ногу почти до бедра. Волосы спадали на открытую спину, а на шее тускло мерцала массивная золотая цепь— единственный акцент, которому позволялось спорить с этим пожаром. В её осанке, в хищной, выверенной грации читался многолетний опыт женщины, умеющей читать мужчин паддока как открытую книгу. Она знала его слабости. Знала, куда надавить, чтобы разрушить его защиту, где погладить по эго, а где впрыснуть яд. — Садись,— едва заметно кивнул он, сжав пальцами бокал. Она грациозно опустилась на высокий барный стул рядом с ним, оправив пол платья и подвигаясь гораздо ближе, чем требовали рамки приличий. От неё пахло шлейфом дорогого, дурманящего парфюма— навязчивыми, удушливыми и липкими миндальными нотами, от которых в раскалённом зале мгновенно закипала голова. — Прости меня за тот ужин...— тихо начала она, и в её голосе прозвучало идеальное, отточенное до мелочей сожаление.— Прошло уже много времени, я знаю. Но я решилась извиниться только сейчас. — Всё нормально, Келли,— хрипло отрезал Макс, не поднимая глаз. — Нет, Макс, вовсе не нормально,— она качнула головой, опустив глаза.— Я тогда выпила слишком много вина и понесла какую-то неадекватную чушь. Ты хороший человек, и я правда рада, что сейчас рядом с тобой есть Лили. Прости, что я тогда начала наговаривать на неё. Мир? Она слегка приподняла свой стакан с соком, протягивая его в его сторону и смотря на него снизу вверх, с той самой заискивающей, докучливой кротостью, перед которой пьяному, израненному мужчине невозможно устоять. Макс долго, не мигая, смотрел на стеклянную грань её стакана, чувствуя, как внутри постепенно спадает ледяной панцирь отчуждения. Затем он слегка приподнял свой рокс и коротко цокнулся с ней. — Теперь не будешь прятать от меня взгляд при встречах в паддоке?— она нежно улыбнулась уголками губ. — Нет. Пауза. — Почему ты такой хмурый?— Келли наклонила голову вбок, внимательно всматриваясь в его резкий, напряжённый профиль.— Изнурительная выдалась тренировка на симуляторе? — Заметно?— он сделал быстрый, обжигающий глоток виски. — Мой папа после трудных тренировок и неудавшихся заездов всегда был максимально закрытым,— Келли чуть пожала плечами, облокачиваясь локтями о полированную стойку и сокращая дистанцию до абсолютного минимума.— Или срывался на маме. Я к этому с детства привыкла, для меня это знакомый сценарий. Я ведь выросла среди таких мужчин, как ты. Я знаю, какой груз лежит на ваших плечах. Она наклонилась еще ближе. В темноте барного угла её присутствие стало физически ощутимым, горячим, душным, давящим со всех сторон. — Но моя мама как могла поддерживала его. Принимала его ярость, его усталость, его эгоизм. Ведь это и значит— быть настоящей семьёй. Уметь полностью раствориться в великом мужчине,— её ладонь с длинными, идеально ухоженными ногтями плавно легла на его запястье. Пальцы были тёплыми, слегка влажными от запотевшего бокала, и этот властный жест моментально сковал движения Макса.— Я смотрела на них в детстве и думала, что у нас с Даниилом будет точно так же. Но, увы, не вышло. Он просто не оценил того, как много я для него делала и от скольких вещей отказывалась ради его карьеры. В конце концов, я просто устала постоянно быть рядом с неудачником. — Так что важнее?— Макс опёрся локтями о барную стойку, подавшись вперёд. Голова уже ощутимо плыла от спиртного и тяжёлого миндального дурмана.— Быть просто хорошим человеком или чемпионом мира? Келли замолчала. Её тёмные глаза сканировали его лицо: жёсткую линию челюсти, сдвинутые брови, сжатые губы. Она видела, как алкоголь и усталость окончательно размывают его защитные барьеры, превращая его в лёгкую добычу. На её лице расцвела нежная, понимающая улыбка. — Если ты рождён для того, чтобы побеждать, Макс, то ты должен идти к этому несмотря ни на что,— произнесла она тихо, наклоняясь так близко, что её горячее дыхание, смешанное с ароматом ликёра, коснулось его шеи.— Ты не должен прятать свой талант, свои амбиции и свою ярость только потому, что это не вписывается в чьи-то представления об образе идеального, заботливого парня. Ведь сначала ты— чемпион мира. Великий гонщик. А потом уже всё остальное. Понимаешь? Макс молчал. Её липкий, слащавый тон действовал как наркоз. Её пальцы медленно соскользнули с его запястья выше по предплечью, натягивая ткань его пиджака и оставляя влажное ощущение на коже. — Ты уникален,— продолжала Келли, понизив голос до интимного, почти душного шёпота. Она подалась вперёд ещё сильнее, практически прижимаясь мягкой грудью к его плечу.— Ты до ужаса напоминаешь мне моего отца. Такой же абсолютный перфекционист, такой же невыносимый упрямец. Но посмотри, чего ты добился! И плевать, что кому-то там не нравится твоя агрессия или твой характер. Настоящая женщина должна быть надёжным тылом, восхищаться тобой, а не упрекать тебя за каждый рискованный поворот и не разыгрывать из себя жертву. — Жаль, что Лили не может этого понять,— тихо, с горьким вздохом выцедил он, чувствуя, как алкоголь туманит мысли. Келли слегка нахмурилась, выражая отточенное сочувствие, и сделала ещё полшага вперёд. Теперь между ними вообще не осталось свободного пространства. В этой интимной, душной близости Макс почувствовал, как от её тела исходит пряный, давящий жар. — Макс… что у вас произошло?— она придвинулась вплотную, и её обнажённое плечо прижалось к его груди.— Я ведь вижу, как ты мучаешься. Она просит тебя завязать с автоспортом? — По её мнению, я стал неадекватным,— вывалил он прямо, неосознанно отдавая ей ключи от своей души.— Я якобы убиваю себя на трассе, превращаюсь в зверя. Она тонет в своих страхах и тащит меня за собой. — Это чертовски лицемерно с её стороны,— шепнула Келли, и её губы почти коснулись его мочки уха, обжигая кожу фальшивой лаской.— Я знаю про её прошлое больше, чем ты думаешь. Она просто эгоистично ломает тебя под себя, потому что сама облажалась и потеряла всё. А теперь не может смириться с тем, что ты сияешь, пока она гаснет. Она просто манипулирует твоей виной. Макс на секунду замер, а затем внезапно хрипло и громко рассмеялся. Он подхватил только что налитый стакан виски и осушил его практически залпом, почувствовав, как обжигающий спирт драконьим пламенем катится по пищеводу. — Ещё один,— кивнул он бармену. — Что смешного?— с искренним любопытством поинтересовалась Келли, слегка улыбнувшись его реакции. — Да ничего,— Макс утёр губы тыльной стороной ладони и пьяновато качнул головой.— Просто нас с тобой, похоже, связывают какие-то абсолютно неадекватные, непонятные отношения с бешеными русскими. Тут уже не удержалась и тихо рассмеялась сама Келли, прикрыв рот ладонью. — С каких это пор твои отношения с Лили стали «непонятными», а, Макс? Ферстаппен сделал еще один небольшой глоток из свежего бокала, предпочтя ничего не отвечать. Он смотрел перед собой, на отражения бутылок в зеркале. — А если серьёзно…— Келли медленно провела подушечками пальцев по его щеке, спускаясь к подбородку. Жест был неторопливым, откровенно провокационным и навязчивым.— Тебя Лили вообще впустит в дом, если ты вернёшься сегодня в стельку пьяный? Или снова устроит скандал? — Не знаю,— хрипло хмыкнул он, даже не пытаясь отстраниться от её руки. — Пойдём на балкон,— Келли энергично поднялась со своего стула и властным, не терпящим возражений движением переплела свои длинные пальцы с его ладонью. Это было слишком близко, слишком откровенно.— Тебе нужно проветрить голову. Со мной тебе не придётся оправдываться. Макс тяжело поднялся, слегка покачнувшись. Пьяная пелена окончательно затянула сознание. Сжав её пальцы в ответ, он позволил ей вести себя сквозь шумящую толпу прямо к стеклянным дверям. Они вышли на открытую террасу. Прохладный ночной воздух слегка обжёг лёгкие, но душный кокон, сплетённый Келли, никуда не исчез. Макс тяжело навалился грудью на каменные перила, всматриваясь в темноту. В следующую секунду он ощутил, как Келли подошла сзади. Её грудь плотно прижалась к его спине, а тонкие, обнажённые руки медленно обняли его за талию, смыкаясь на животе. — Легче?— её голос прозвучал прямо у самой шеи. Она уткнулась носом в его затылок, глубоко вдыхая запах его волос и парфюма. Макс замер. Внутри завязывался тугой, мучительный узел из алкоголя, выгорания и какого-то тайного, нездорового желания поддаться этой слабости. Он не оттолкнул её. Напротив— накрыл её холодные ладони своими широкими, горячими руками, сжимая их на своей талии и притягивая её тело ещё ближе. — Не давай никому ломать свой стержень,— шептала она, скользя губами по линии его челюсти и вызывая волну дрожи по его телу.— Ты чемпион. Ты веришь мне, Макс? Он медленно развернулся в кольце её рук, теперь сам прижимая её спиной к каменным перилам балкона. В густом полумраке ночи её лицо казалось идеальным, а от тела разило сладким миндалем и фальшивым покровом, но пьяное, израненное тело требовало этой лёгкой, не требующей душевных мук близости. — Спасибо, что понимаешь меня,— рвано дыша, пробормотал он. Келли подалась вперед. Её приоткрытые губы накрыли его щеку прямо возле уголка губ, долгим, влажным поцелуем, который затянулся на несколько невыносимых секунд. Пальцы Макса инстинктивно впились в её талию, сжимая дорогую ткань платья и притягивая её к себе так сильно, что между ними не осталось воздуха. В его голове всё окончательно поплыло: желание уткнуться в эту чужую, не требовательную близость и сбежать от бесконечных упрёков Лили жгло изнутри раскалённым железом. — Макс! Чёрт возьми, я везде тебя ищу!— резкий, громкий голос Даниэля Риккардо разорвал эту душную, отравленную паутину. Келли мгновенно отстранилась, с филигранной грацией поправляя платье и проводя пальцем по своим губам, будто стирая следы поцелуя. — Ладно, мне пора, ещё увидимся!— она быстро помахала Максу рукой, очаровательно улыбнувшись, и направилась к лестнице, ведущей вниз, в главный зал. Уже у самых дверей она обернулась.— Лили передавай привет! Её правда очень не хватает на таких вечеринках. Макс рвано дышал, опираясь о перила и провожая её тонкий силуэт туманным взглядом. В ушах пульсирующим молотом бьющимся в висках, настойчиво застучало только одно имя: Лили. Лили. Лили. Лили. Лили. — Брат, вы что здесь творите? Ты совсем с ума сошёл?— Даниэль быстро подбежал к нему, подхватил за плечи и начал ожесточенно трясти.— А если бы вас кто-то усёк из папарацци? Серьёзно, Ферстаппен? С Келли Пике?! — Не неси херни, Даниэль,— Макс с усилием сбросил его цепкие руки со своих плеч, тряхнув головой.— Мы просто разговаривали. — Да-да, конечно, просто разговаривали!— затараторил Риккардо, размахивая руками.— Ты её зажимал тут за талию, как шестнадцатилетний парнишка девчонку на первом свидании за гаражами! Я всё понимаю, сейчас у вас в падоке все только и говорят про ваши сложные отношения с Лили, ходит куча слухов, но ты серьёзно решился на такое? — Ты теперь тоже собираешь слухи, как сопливая школьница?— огрызнулся Макс, сжимая кулаки. — Бро, просто запомни одну простую вещь,— австралиец резко стал серьёзным, заглядывая ему прямо в пьяные глаза.— Пара таких пьяных обнимашек на балконе не стоят многолетних отношений с любовью всей твоей жизни. Поверь моему опыту. — Меня сейчас просто вырвет от твоей дешёвой банальности,— выцедил Макс через зубы. — Это не банальность, а элементарная философия, придурок,— отрезал Даниэль.— Иди освежись, сними градус и дуй домой к своей холодной королеве. Макс молча оттолкнулся от перил, спустился на первый этаж, подошел к бару, сгрёб со стойки запотевшую бутылку ледяной минералки и вывалился на улицу через служебный выход. В голове всё ещё набатом звучал бархатный, убаюкивающий голос Келли, а мысль о том, что он пять минут назад был в полушаге от того, чтобы полностью разрушить всё с Лили, жгла мозг изнутри. Но в то же время Келли сразу его поняла. Прочла, как открытую, простую книгу. Она действительно знала, о чём говорила. И ведь правда… думала ли сама Лили о своей семье, о своём будущем, когда гоняла по ночному Питеру, рисковала жизнью и попадала в жуткие аварии? Или она спохватилась и начала строить из себя правильную и праведную лишь тогда, когда потеряла всё? Макс угрюмо опустился прямо на край каменного бордюра у парковки. Его мутило, то ли от слишком быстро выпитого виски, то ли от мерзкой, физической мысли о том, что на его щеке всё ещё горит фантомный поцелуй Келли. Он поднял дрожащую руку, пальцами погладил прохладный кожаный браслет на запястье, и бессильно опустил голову на колени, закрыв глаза. Внезапно ночную тишину пустой парковки разрезал знакомый, низкий и раскатистый рык двигателя. Макс с трудом заставил себя поднять голову и, щурясь, взглянул на подъезжающую машину. К бордюру, плавно замедляясь на мокром асфальте, подкатывал блестящий от капель дождя чёрный «Mercedes». «Mercedes» жёстко затормозил у самого края парковки, подняв колёсами тучу мелких дождевых брызг. Двигатель заглушился с резким, раскатистым рыком, и через секунду дверца выхлопнула в сырую ночную прохладу. Макс сидел на мокром бордюре, тяжело уперевшись локтями в колени и свесив голову. В ушах гудел басс из клуба, а виски пульсировал тупой, раскалённой болью. Он едва заставил себя поднять глаза, сквозь мутный туман алкоголя всматриваясь в тонкий силуэт, стремительно приближающийся к нему по сырому асфальту. В свете редких фонарей было отчётливо видно, как на бледном лице Лили ходуном ходят желваки от сдерживаемой агрессии, а пальцы сжаты в кулаки. — Ты свинья, Ферстаппен,— сорванным шёпотом выцедила она, подавая тонкую, холодную ладонь, чтобы помочь ему подняться. Макс лишь пьяновато закатил глаза, хмыкнул и вместо того, чтобы встать, резко схватил её за запястье и потянул на себя. Лили, не ожидавшая рывка, потеряла равновесие и с коротким вскриком рухнула прямо на него, уткнувшись носом в его плечо. — Макс! Сволочь!— прошипела она, пытаясь оттолкнуться от его груди.— Ещё я не валялась на асфальте возле известного клуба прямо в луже! — Спорим, что валялась...— он громко рассмеялся, обхватив её за талию и проводя ладонью по разметавшимся волосам.— Надеюсь, хотя бы одна. — Поехали домой, тебе нужно привести себя в порядок,— Лили снова попыталась встать, но он только крепче сжал пальцы на её боку.— Макс, не дай бог кто-то из папарацци сфотографирует, меня твои пиарщики убьют! Не превращайся в Ландо, ок? Ферстаппен с хриплым, прокуренным вдохом нехотя выпустил её из объятий и, покачиваясь, поднялся на ноги. — Ненавижу, когда ты водишь,— отрывисто бросил он, мешковато загружаясь на пассажирское сиденье и роняя голову на подголовник. — Да что ты, какое совпадение,— Лили прыгнула за руль, защелкнула ремень и резко завела мотор.— Только я, в отличие от некоторых, делаю это аккуратно. — Аккуратно? Хах... давно ли?— он хмыкнул, не открывая глаз. — Достаточно. Она, не раздумывая, резко ударила по тормозам прямо перед выездом на главную дорогу. Макс по инерции ощутимо стукнулся лбом об переднюю панель, откинулся назад и грязно выругался: — Больная?! — Да! Ты довёл!— отрезала она, выжимая газ.— Ты превращаешь каждую нашу встречу в поле боя, Макс! Я устала собирать себя по частям после твоих вспышек! Макс хотел отпустить ещё какую-нибудь ядовитую колкость, но в висках так сильно застучала кровь, что он предпочёл промолчать, со злым вдохом отвернувшись к окну. — Зачем приехала вообще?— выцедил он через пару минут.— Я мог добраться на такси. — Даниэль написал, что тебе плохо,— её голос прозвучал тихо, с прорезающейся надрывной нотой.— Я же не могла тебя бросить одного, подыхающего от алкоголя. — Какой он молодец, а... заступник,— с иронией пробормотал Макс. Лили ничего не ответила. Лишь крепче сжала руль и заметно набрала скорость. — Не гони,— Макс поморщился, сильнее вжимаясь в сиденье, когда машину слегка качнуло.— Мне и так хуёво. Желудок выворачивает. — Надеюсь, утром тебя добьёт похмелье, ясно?— она немного сбросила скорость. — Ты такая понимающая, прям сердце разрывает,— он хрипло рассмеялся. — Замолчи ради всего святого! Ты, когда пьян, просто невыносим. Ты бьёшь по самым живым местам и даже не замечаешь этого! Она выехала на удивление пустую, освещенную редкими фонарями трассу. — Заканчивай и следи за дорогой,— огрызнулся Макс, закрывая лицо рукой.— Не хватает ещё разбиться из-за того, что ты решила снова поныть. — Ц-ц-ц... Он не успел ничего сообразить, как Лили демонстративно отпустила руль, контролируя только педали. Точнее— газ. — Ну, выебнулась, молодец,— рыкнул Макс, моментально собравшись.— Руки на руль обратно положила. Быстро. — Ну да, конечно. Она вжала педаль газа сильнее, и «Mercedes» стремительно перешёл на четвёртую скорость. На мокрой дороге корму машины начало жёстко заносить. Макс мгновенно подался вперёд, перехватил руль обеими руками и выровнял траекторию, сжав зубы. — А вот ты сейчас за кого начал переживать?— тихо, с горьким вызовом спросила она, не снимая ноги с газа.— За себя или за меня? Скажи честно. Если бы я сейчас влетела в столб, ты бы опечалился или просто вздохнул с облегчением, что твоя проблема решилась сама собой?! — У тебя совсем мозги куриные?!— гаркнул Макс.— Я никогда не рискую вне трассы! Перестань играть со смертью, идиотки ты кусок! — Не ори на меня!— шикнула она, аккуратно забирая руль обратно и плавно притормаживая.— Я что, британский журналист, чтобы ты имел право со мной так разговаривать? Сбавь обороты. Я человек, Макс, а не твоя тряпка для ног. — Хах... действительно,— он откинулся на спинку, сдавленно хохотнув.— Ты же моя... девушка? Или уже просто чужой зритель на моих гонках? — Так, всё, иди проспись,— Лили остановила машину у дома.— Я устала от того, что ты меня постоянными подначками провоцируешь на ссоры. Макс лишь усмехнулся. — Макс, правда, я не хочу этого. Давай отдохнём, хорошо? Сейчас час ночи, мне рано вставать, а ты и так будешь себя хреново чувствовать,— сказала она, выходя из машины. — Куда тебе нужно? — К папе. — Снова будешь жаловаться, что я уделяю тебе мало внимания и тебе, бедной, необходим отдых?— кинул он, опираясь об машину.— Поплачешься ему в плечо, какая у тебя ужасная жизнь рядом со мной? — Чего ты добиваешься?— Лили замерла у дверей.— Иди проспись. Я не буду слушать эти бредни. Я и так закрываю глаза на многие вещи, которые ты творишь. С каких пор ты возомнил из себя Бога? Мне не нужно такое отношение к себе, Макс. Я не намерена терпеть твои истерики и не собираюсь быть твоей грушей для битья.— Она заблокировала машину. — Ну давай, скажи ещё, какой я хуёвый, накричи, ударь!— он подошёл к ней вплотную, тяжело дыша ей в лицо.— Единственное, на что ты способна— это бесконечно унижать мою карьеру, ходить с недовольным лицом и, поджав хвост, бежать к отцу либо к Хорнеру! Тебе это нравится, не так ли?— он рассмеялся, и его качнуло в сторону.— Лили, а не кажется ли тебе лицемерным высказывать мне за гонки, когда ты сама таранила машины налево и направо? Не кажется ли тебе эгоистичным просить меня бросить дело всей моей жизни из-за того, что ты сама облажалась и больше не имеешь права заниматься тем, благодаря чему сейчас сияю я? Лили посмотрела на него долгим взглядом, в котором вспыхнула и тут же погасла боль. — Вау! Какая тирада, Макс!— её голос был тихим, звенящим, как разбивающееся стекло.— Смотри, чтобы это сияние тебя однажды не обожгло до костей... Ты нападаешь на меня, потому что тебе страшно признать, во что ты превращаешься. Я не буду и не хочу это слушать и всё спишу на то, что ты в хлам. Но знай: ещё пара таких выходок, и меня рядом не будет. Ты останешься один со своими кубками и со своей пустотой. Сможешь делать всё, что захочешь, хоть разбиться. Тебе же нравится рисковать всем, включая нас. Вот и пожалуйста... не проебись.— Она взяла его под локоть и завела в дом. — Лили, милая...— прошептал он, едва переставляя ноги.— Если бы я хотел и вправду разбиться и мне было бы плевать, я бы просто поехал на мягкой резине в дождь по трассе Монако, поняла меня? Я бы не возвращался к тебе. Она промолчала, лишь крепче сжав его локоть. ... Ледяная вода из-под крана немного помогла ему освежиться. Макс поднял лицо и сжал пальцами влажный край фаянсовой раковины. Из зеркала на него смотрели глаза чужого, выжатого до предела человека. Под глазами залегли тёмные тени, а в горле стоял мерзкий ком от клубной гари, от смеси виски с миндальным запахом Келли и от физической, выворачивающей наизнанку тошноты, которая сжимала желудок от одного взгляда на Лили. Тошнота подкатывала к самому горлу, горячая, желчная, заставляющая пищевод сжиматься в болезненных спазмах. Он наклонился над раковиной, рваным вдохом пытаясь подавить этот позыв, но желудок снова скрутило. Его мутило не столько от спиртного, сколько от самого себя, от чувства, что вся его жизнь превратилась в сплошной фальшивый дубль. То, что раньше дарило ему счастье, драйв и улыбку, сейчас вызывало отвращение. Настоящее походило на идиотский, паршивый сценарий из далёкого прошлого, где был только он, его подавленная агрессия и вечная надежда на одобрение. Он посмотрел на своё отражение и тихо выцедил: «Ну и в кого ты превратился?» Он вытер лицо полотенцем и вышел из ванной. На нём были широкие серые пижамные штаны; по мокрому голому торсу и волосам стекали прохладные капли. Опустив глаза, он увидел Лили. Она сидела прямо на полу возле двери, поджав ноги, обняв себя руками и молча смотря в одну точку на стене. Она выглядела такой маленькой и беззащитной перед этим разрушающимся миром. — Удобно?— тихо поинтересовался он, садясь на пол напротив неё. — Знаешь...— её голос дрогнул, и по бледной щеке скатилась одна-единственная, слепящая слеза.— Знаешь, почему на самом деле я стала так категорически относиться к тому, как ты гоняешь? — Удиви меня. — Может, это смешно, но я вижу, сколько общего у нас с тобой. Я тоже верила, что первое место— это победа, а всё остальное— проигрыш. Чтобы второе и третье места не чувствовали себя плохо, им тоже дают медали... — Второе место— это просто первый проигравший,— он внимательно посмотрел ей в глаза. — Ты, как и я в своё время, забываешь обо всём,— прошептала она, и её подбородок задрожал.— Для тебя существует только твой болид и трасса, а что стоит за всем этим, ты игнорируешь. Тебя совершенно не волнует, когда я кричу тебе в наушник, что твой пульс выходит за норму. Тебе плевать, когда Ламбьязе орёт, чтобы ты лишний раз не рисковал, ведь тебя здорово заносит на поворотах. Ты агрессивно давишь на своего же напарника по команде, из-за чего тот может въехать в стену... тебе просто всё равно. Я горжусь тобой, конечно горжусь и до боли в груди люблю! Но, Макс... я потеряла из-за скорости единственного друга, обрела множество физических изъянов и, в конце концов, трасса убила мою маму и моего брата. Ты говоришь, что я лицемерка, ведь раньше гоняла абсолютно без правил, а о безопасности вообще речи не шло. Но ты думаешь, я не жалею? Я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту от воспоминаний о том хрусте металла! Я, конечно, могла всё это продолжить, однако я до смерти боюсь, стать такой же, как ты сейчас... потерять всё человеческое ради этой блядской скорости! Я боюсь, что однажды не окажусь рядом, и тебя просто... не станет. Адреналин погубит тебя, а злость не оставит даже души. Макс запрокинул голову, упираясь затылком в дверь, и с хрипом выдохнул: — Я теперь трёхкратный чемпион мира, Лили. Теперь я вижу больше, делаю больше и, в конце концов, стал чем-то большим. Я должен делать всё сам. Это моя история, не твоя. Я не умею по-другому, понимаешь? Меня так заставили вырасти. Она смотрела на него и впервые за весь этот паршивый вечер с леденящей, убивающей трезвостью поняла: она реально его теряет. Не в ссоре, не из-за гонок, он просто медленно, шаг за шагом уходит из её жизни, потому что они сгорели дотла. Она видела жизнь без него, видела, во что он превращается, и это напугало её до смерти. Ей стало страшно так, как не было страшно ни на одном самым опасном повороте в ливень. Она осознал, что если он сделает этот шаг за порог, больше ничто ей не поможет. — Каждый раз, когда ты выходишь на трассу, моё сердце ужасно ноет,— тихо проговорила она, опустив голову, и её голос окончательно сломался.— А все твои пиар-кампании, встречи... и эта Келли, которая крутится рядом. Ты думаешь, я не знаю? Я всё знаю, Макс. Я знаю даже то, о чем ты боишься признаться самому себе, с какими глазами ты слушаешь её, пока я жду тебя дома. Я вижу, как она смотрит, вижу, как ты принимаешь её понимающие улыбочки... Она ведь предлагает тебе ту жизнь, где не надо меняться, да? Где можно быть привычным чудовищем и получать похвалу. Всё это заставляет думать, что я абсолютно одинока. Что я для тебя, просто привычка. Даже находясь в паддоке на расстоянии вытянутой руки... мне мало тебя. Ты умираешь для меня с каждым своим кругом. Макс замер. Внутри всё сжалось от грубого удара. Ему захотелось выдрать своё сердце из груди, лишь бы не видеть этой сломанной, выгоревшей девочки перед собой. — Доверься мне,— выговорил он глухо, и в его собственном голосе прорезалась мольба.— Это единственное, чего я прошу. Лили мягко, почти невесомо и так печально улыбнулась, что у него перехватило дыхание. Она потянулась в его объятия. Он замер, её тело было ужасно холодным, словно из неё выкачали всю жизнь, на контрасте с его горячей кожей. Макс положил руку ей на голову, судорожно зарывшись пальцами в волосы, и с отчаянной, почти безумной силой прижал её к своей груди, где тяжело и ломано билось его сердце. Её жасмин отрезвлял, перебивая въевшийся в кожу запах клуба и фантомный след Келли. И он понимал: её не хватит надолго. Все события за эти два года полностью убили в ней прежний покой, делая из хладнокровной девушки параноика, а её эмоции были на самом граничном пределе излома. Она ломалась у него на руках, а он не знал, как её починить. Он подумал о спокойной, понимающей, заботливой Келли, с которой ему было так легко общаться на террасе, будто не было никакой разницы в возрасте и никаких преград. Они часто встречались после того первого ужина, она всегда была с ним мила, а он, идиот, не обращал на неё внимания после сказанных ею слов о Лили. Но как он мог знать, что эти слова окажутся правдой? Никак. Келли обещала ему покой. Лили требовала его душу. «Наверное, думать о другой женщине и при этом держать в объятиях свою девушку— это чистая аморальность, но ведь за это ничего не будет. Если бы Даниэль не вмешался там на балконе, я бы поцеловал её? А потом с невинными глазами смотрел на Лили? Глупо отрицать, что меня тянет к Келли будто магнитом, но быть изменником— это не в моём стиле, я просто подожду, пока это желание утихнет»,— подумал он про себя, переведя туманный взгляд на серебряный браслет на запястье Лили и сильнее сжимая её в руках. За окном брезжил рассвет, размытый дождём и абсолютно чужой. Где-то вдалеке по улицам Монако проезжали редкие машины, оставляя за собой шипящий след на мокром асфальте. В комнате стояла тишина, разрываемая лишь их рваным, неровным дыханием. Он гладил её по плечам, чувствуя, как холод постепенно уступает место его собственному жару, но в этом тепле не было исцеления— только отсрочка. Лили уткнулась носом в его шею, и её пальцы слабо вцепились в его спину, словно она тоже понимала: они удерживают друг друга над бездной, в которую всё равно рано или поздно упадут. Это было не спасение, а лишь медленное, обоюдное удушье. И в этой звенящей предрассветной тьме оба молчали, боясь сказать хотя бы слово, чтобы этот хрупкий, отравленный мир не рассыпался на мелкие осколки прямо у них на глазах.