Часть 1

Он бежит по слабо освещённым коридорам. За спиной слышатся гогот и улюлюканье. Это заставляет его прибавить скорости и всё чаще оглядываться через плечо. Он задевает несколько бра, сваливая что-то на тяжёлый красный ковёр, который глушит шум его торопливого бега. Только учащённое сердцебиение отдаётся в ушах, заглушая звуки погони. Он прислоняется к двери, надеясь перевести дыхание. Хохот людей уходит в другой коридор. Ещё секунда — и он буквально вваливается в комнату. Дверь без скрипа поддаётся под его весом, впуская внутрь. Комната принимает его в свои тёмные объятия. Зажжённая свеча у кресла не даёт рассмотреть ничего, кроме мужчины. Тот сидит, закинув длинные, обтянутые чёрной кожей ноги на подлокотник. Белая рубашка полурасстёгнута, но её белизна меркнет на фоне обнажённой груди, виднеющейся в распахнутом вороте. На неё ниспадает пара чёрных, смоляных прядей, выбившихся из аккуратной причёски. Одной рукой он держит книгу, прикрывая ею часть лица, а другой длинными пальцами перебирает шерсть. Шерсть волка. Настоящего, крупного, с рыжеватой шерстью. Животное лежит у кресла и внимательно смотрит на ворвавшегося — на удивление умными жёлтыми глазами. — О, неужели нас порадовал своим визитом сын баронессы Малининой? — голос незнакомца глубокий и бархатистый. В нём слышится лёгкий акцент, и Илья плавится в этих мягких словах. Щёки покрываются отвратительно багряными пятнами стыдливого и злого румянца. Его вздымающуюся грудь в вырезе безобразной рубашки холодит воздух. Мягкий шёлк на шее душит. Концы банта спускаются на грудь. За спиной, в коридоре, слышатся шаги множества ног и мерзкие голоса мужчин. Илья крутит ручку двери, проверяя, заперта ли она. — Ваше воспитание оставляет желать лучшего, молодой человек. Мужчина откладывает книгу. Дыхание Ильи, и так сбитое, тонет в давящем комке — он едва не всхлипывает. Смоляные волосы обрамляют хищное, но столь прекрасное лицо: острые скулы, тонкий прямой нос. Илья скользит взглядом по этому будто бы выточенному из мрамора лицу и натыкается на взгляд. Почти чёрные глаза смотрят безразлично. Но в комнате почему-то становится холоднее. Увидев попытку закрыть дверь, мужчина кривит губы в ухмылке, обнажая белоснежные зубы, а пальцы сильнее зарываются в волчью шерсть. — Прошу прощения, мы с вами незнакомы, — выдавливает Илья и пытается сделать неловкий поклон, но его движения резкие и злые — злится он сам на себя, на свой стыд. Ему стыдно за свой наряд, в котором его должен был увидеть всего один человек; стыдно, что ввалился сюда и, видимо, не выйдет отсюда в ближайшее время; стыдно, что будет надоедать незнакомому аристократу. — Не стоит, я совсем недавно вернулся ко двору из странствия. Но уже наслышан о чудесном цветке его величества. — Волк скалит морду, будто бы услышал что-то неприятное. Илья вздрагивает. — Ну-ну, мой друг, не стоит так реагировать, ты пугаешь нашего гостя. Мужчина треплет животное между ушей, и тот удобнее устраивается на ковре, с вздохом прикрывая глаза, перед этим хитро глянув на Малинина. — Где мои манеры? — Мужчина перетекает в кресле, ставит ноги на пол и с тягучей грацией кошки встаёт, делая ответный поклон. — Герцог Пётр Гуменник. А это невоспитанный друг Владислав. Выдох Ильи сиплый и настолько громкий в этой вязкой тишине, что он пугает своего обладателя. Паника и стыд застилают его пеленой. Пётр Гуменник. Герцог, который изредка появляется при дворе, отдав реальную власть брату, и почти всё время проводящий в путешествиях. Илья лишь слышал от матушки вздохи о том, как было бы славно выдать Лиззи за столь выдающегося мужчину. — Прошу прощения, ваша светлость, — багрянец очередной волной застилает лицо и спускается ниже, к шее. — Мне не следовало сюда заходить, я вас покину… Кровь шумит в ушах, молодой барон путается в словах, подбирая наиболее уважительное обращение. Пытается прогнуться в более глубоком поклоне и едва не валится. Разворачивается на каблуках и дёргает ручку. Спину обжигает холодом. Бесшумно, в доли секунды герцог оказывается вплотную к Илье, накрывает его ладонь своими пальцами, и Илья чувствует ледяное прикосновение. — Я думаю, не стоит вам сейчас туда выходить. — Голос чарующий и раздаётся прямо возле уха, и Илье хочется откинуться назад. С той стороны двери слышны шаги и голоса: «Ищите эту мелкую сучку!», «Он не мог тут спрятаться!» Илья замирает. Косит взгляд в сторону и может разглядеть только точеный профиль и несколько родинок — света от свечи за спиной не хватает. Холодные пальцы герцога не сжимают, а лишь держат — хрупкая преграда между ним и унизительной расправой в коридоре. — Тихо, — шепчет Пётр ему в самое ухо, и этот шёпот почему-то страшнее любого крика. — У вас дыхание, как у загнанного зайца. Выдадите себя. Голоса за дверью приближаются. Кто-то смеётся, кто-то ругается. Илья чувствует, как дрожит его собственная рука на холодной бронзе ручки. Герцог накрывает её полностью, не позволяя сделать резкое движение. — Ваша светлость, — шепчет Илья, и голос его срывается на тонкий, жалкий звук. — Они ищут меня. Если найдут здесь… я не хочу впутывать вас в… — Впутывать? — Пётр тихо смеётся, и в этом смехе нет насмешки — скорее искренняя забава. — Мой дорогой мальчик, вы уже впутали меня, как только переступили порог. Волк поднимает голову, жёлтые глаза внимательно следят за дверью. Владислав не рычит, но его ноздри раздуваются, ловя запахи с той стороны. — Ищут, — подтверждает герцог, бросив взгляд на зверя. — Трое. Нет, четверо. Нетрезвы. Один с факелом. — Откуда вы… — Вам это знать не обязательно. От многих знаний — многие печали. — Голос всё так же холоден, но в нём слышится нотка высокомерия. Голоса становятся отчётливее. «По этажам рассредоточиться!», «Я сам видел, как он свернул в эту галерею». Тяжёлые шаги гулко отдаются в коридоре — здесь, в глубине крыла, ковёр тоньше, и каждый шаг звучит приговором. Илья понимает, что в любой момент дверь могут попробовать открыть. Его начинают трясти крупные, некрасивые спазмы. — Посмотрите на меня, — приказывает герцог тихо, но властно. И в молодом бароне нет сил сопротивляться ему. Илья разворачивается всем телом, упираясь лопатками в злосчастную дверь, и они оказываются лицом к лицу с человеком, от которого веет холодом, — слишком близко. В почти чёрных глазах Илье на миг чудятся красные всполохи, и он списывает это на расшатавшиеся нервы. Лицо спокойно, хищное, он с деланным безразличием смотрит на него, но Илья чувствует лёгкое, щекочущее внимание к своей персоне. — Вы узнали меня. Испугались ещё больше. Почему? — Я… — Илья сглатывает. От герцога пахнет можжевельником и чем-то далёким, похожим на грозу. — Я и так не вылезаю из различных слухов при дворе, и о моём положении судачит чуть ли не каждый второй. Если меня найдут в таком виде… в ваших покоях… — В каком виде? — Пётр скользит взглядом по ладной молодой фигуре, по шёлковой рубашке Ильи, по широким рукавам и оборкам у запястья, по лентам, обхватившим горло, по вырезу, открывающему грудь почти полностью до середины талии и едва прикрывающему розовые соски, виднеющиеся под тканью, по спутанным волосам, по пятнам румянца, которые разливаются по щекам и спускаются ниже, к шее, где давит бант. Взгляд задерживается на шее на секунду дольше, чем того требовало бы простое любопытство, но герцог тут же отводит глаза. — Вам идёт этот румянец. Но вы правы. Дверь — не преграда для пьяной своры. Он резко отпускает руку Ильи, отходит, и парень едва не падает. Но герцог уже подходит к креслу. Подхватывает с него длинный чёрный сюртук, небрежно набрасывает на плечи. Подходит к волку. — Владислав, друг мой, будь любезен. Волк встаёт. Он почти достигает герцогу пояса, и когда он проходит мимо Ильи, тот чувствует исходящее от него тепло и глухое, низкое урчание. Не угрожающее. Скорее… предупреждающее. Пётр открывает дверь ровно настолько, чтобы выпустить зверя. Волк скользит в щель бесшумно, как призрак. — Что он… — начинает Илья. — Сейчас узнаем. За дверью раздаётся утробный, ледяной рык. И следом — крики. Нет, не крики боли. Крики ужаса. Грохот чего-то падающего, ругань, топот десятка ног, который удаляется быстрее, чем приближался. Илья закрывает рот ладонью, сквозь неё всё равно пробивается несколько истеричных смешков, второй рукой он смахивает несколько слезинок. — Они убежали, — констатирует Пётр, выглядывая в коридор. — Даже факел бросили. Осторожно, не наступите на пепел, когда будете уходить. Илья разворачивается, понимает, что путь свободен и он может не докучать светлости своим грязным присутствием, но не может уйти, не поблагодарив. — Ваша светлость… я не знаю, как благодарить… — А вы не благодарите, — перебивает Пётр. Он возвращается в кресло, садится с той же текучей грацией, закидывает ногу на ногу. — Взамен на помощь я бы с удовольствием послушал, что творится при дворе. Я правильно понимаю, что спрашивать, кого вы хотели впечатлить своим нарядом, смысла нет? — он снова окидывает взглядом его тело, и Илье кажется, что он чувствует прикосновения к себе. — …и почему вас преследуют, как дичь. Илья открывает рот. Закрывает. Отчаянно краснеет. — Это… не то, что вы думаете. — Вы не можете знать, что я думаю, — усмехается герцог. — Но я не буду вас мучить в столь позднее время. Думаю, вы найдёте возможность уделить мне время на балу у маркизы Гленн. Илья понимает, что ответить отрицательно он не сможет, даже если бы хотел. И лишь кивает в ответ. — Тогда доброй ночи. — Улыбка кажется более тёплой. — И доберитесь до покоев без приключений.