Часть 2

Остаток ночи Илья проводит как в бреду. Тихо крадётся по коридорам до своего крыла, и хоть преследователей он уверен, что не встретит, но и об остальных обитателях летней резиденции забывать нельзя. Покои встречают его холодной отстранённостью и темнотой. Малинин спешно зажигает несколько свечей и в бессилии падает на кровать. Холодными руками закрывает лицо и вспоминает такие же, нет, даже холоднее руки Гуменника. Как же ему не повезло. Ну и дурак ты, Илюшенька, — думает он про себя. Сдирает в остервенении опостылевший наряд, бант этот уродливый. Повёлся на записку. Знал же, что дело ничем хорошим не закончится. Много кто хотел скинуть заносчивого фаворита с его места. Теперь думай, как выкручиваться будешь из этого. Илья рывком поднимается с кровати и начинает заполошно, как волк в клетке, метаться по комнатам. Вздрагивает от воспоминаний жёлтых глаз и рыжеватой шерсти. Мысли несутся быстрее, чем он бродит по комнате. Его величество в последнее время, пребывавший не в самом добром расположении духа, становится холоднее. Но Илья уже слишком многим пожертвовал для того, чтобы так просто закончить эти отношения. И записку воспринял как знак, что он всё ещё нужен. Теперь и о ночном свидании известно больше чем двум людям, и знакомство с герцогом ничем хорошим не обернётся для него. Илья смотрит на упавший безобразный наряд, кривит свои полные губы в недовольстве. Плевать, завтра уберёт, или сожжёт. Переступает через груду ткани. Идёт к умывальному столику. Холодная вода хоть немного приводит мысли в порядок. Он смотрит на своё отражение в небольшом зеркальце — бледное, растерянное, с красными полосами на шее от тугой ленты. Пальцы сами собой тянутся к этим следам, и снова перед глазами предстаёт ледяная усмешка герцога, его взгляд, задержавшийся на одну долгую секунду там, где бьётся жилка. — Хватит. — Илья хлопает себя по щекам. — Одним долгом больше, одним меньше. Тушит свечи и валится на кровать, как есть, лишь в нижнем белье. Пытается спрятаться с головой под одеялом от мыслей. Но они в голове, и от них не убежишь. Его величество Кассиан лишь с полгода как приблизил Малинина ко двору. Ему нельзя терять то, что он с таким упорством добился. И плевать ему на разговоры за спиной о королевской подстилке. Пока матушка и Лиззи могут жить при дворе и устроить сестре выгодный по их меркам брак, пока суммы, что дарит король, покрывают нужды поместья, он сделает всё что угодно для их благополучия. Он закрывает глаза, но вместо сна приходит другое. Тёплые руки Кассиана, нежные, но Илья знает, какую боль они могут принести, скользящие по его спине, тяжёлое дыхание на шее, шёпот: «Ты мой хороший, мой верный». Воспоминания сменяются холодом, пробирающим до мурашек. Тёмные глаза, которые как бездна втягивают в свои мутные воды. Тянут туда, откуда не выбраться. Притягательно. Он переворачивается на живот, зарываясь лицом в подушку. Стыд жжёт щёки. Ему не должно быть интересно. Герцог — опасен. От него веет могильным сквозняком, даже когда он улыбается. И этот волк… В груди сжимается что-то липкое, похожее на страх, но с примесью того самого запретного любопытства, о котором Илья боялся думать. — Дурак, — бормочет он в подушку. — Дурак, дурак. Он пытается вспомнить, как именно пахло от герцога. Можжевельник и… что-то далёкое, как грозовое небо. И голос бархатистый, чуть с акцентом, заставляющий замереть на месте. Как так вышло, что он, дрожащий от страха и смущения перед Пётром, сейчас лежит и прокручивает в голове каждое слово этого человека? Илья трясёт головой, отгоняя наваждение. Это всего лишь нервы. Страх иногда превращается в странное возбуждение, он знает это. Так бывало с Кассианом в первые недели — когда король брал его грубо, а Илья зажмуривался и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, и в этом было что-то похожее на восторг. Но тогда он знал, чего хочет: власти, защиты для семьи, места при дворе. А сейчас он не знает, чего хочет от герцога. И самое страшное — он не понимает, что от него захочет герцог. А тот захочет рано или поздно. В конце концов, измученный, он проваливается в тяжёлую дремоту без сновидений. Только где-то на грани сна и яви ему чудится, что за окном тихо, как призрак, прошла крупная тень. И красные глаза на мгновение сверкнули в лунном свете.

***

Илью разбудил не стук камердинера, а голос матери, резкий, колючий, не терпящий возражений: — Илья, вставай. Ты проспал уже два часа. Завтрак стынет, а у нас ещё полно дел перед балом. Он приоткрыл глаза и увидел мать на пороге, в утреннем платье тёмно-синего бархата, с идеально уложенной прической, даже в такой ранний час безупречную. Она смотрела на него с тем же выражением, с которым рассматривала просроченные счета: смесь раздражения и беспокойства. — Сейчас, матушка. — Прохрипел он, садясь. Голова гудела, а шея саднила — он машинально коснулся следов от ленты. Они всё ещё горели. Мать прищурилась: — Ты плохо выглядишь. И что у тебя с шеей? — Ничего. Просто натёр воротник. — Воротник не оставляет таких полос, Илья. — Она шагнула ближе, но он отстранился, натягивая сорочку выше. — Я говорил, что плохо спал. Ворочался, зацепился за пряжку, — соврал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она не поверила, но, к счастью, не стала допытываться. Только бросила: — Оденься прилично. И спустись через десять минут. Лиззи уже ждёт. Она вышла, закрыв дверь с тем же ледяным спокойствием, с каким входила. Илья выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. Он быстро привёл себя в порядок. Наскоро умылся, застегнул сорочку до самого верха, выбрал простой тёмно-серый камзол, в котором не было ничего, что могло бы привлечь внимание. Сегодня он будет незаметным. Сегодня он будет тихим сыном баронессы В столовой его уже ждали. Мать сидела во главе стола, разливала чай тонкой струйкой. Лиззи, розовая и сияющая, что-то щебетала о предстоящем бале. При появлении Ильи она взвизгнула: — Илья! Наконец! Ты просто обязан помочь мне выбрать туфельки после завтрака! — Обязательно, — улыбнулся он ей, стараясь скрыть усталость. Мать пододвинула к нему тарелку с ветчиной и сыром. — Ты сегодня бледен, как мел. Хорошо бы тебе поесть и выпить вина. — Я не хочу вина, матушка. — А я не спрашиваю. — Она налила ему бокал. — Ты должен быть собранным, Илья. Сегодня на балу будет весь двор, и Гуменник в том числе. — Она сделала паузу. — Я хочу, чтобы ты присмотрел за Лиззи, когда он появится. Помоги ей привлечь его внимание. Илья подавился чаем. Он поставил чашку, стараясь не выдать дрожи. — Матушка, я не думаю, что герцог… — Что он? Слишком высокого рода? — Перебила она с лёгкой усмешкой. — Гуменники, конечно, знатная фамилия, но они почти не появляются при дворе, а их состояние, говорят, не так блестяще, как раньше. Лиззи — красавица, у неё приданое, хоть и скромное, но она дочь баронессы, это не последний титул. Так что я не вижу препятствий. Лиззи захлопала в ладоши: — О, ты только представь! Он такой высокий, такой… говорят, у него глаза как бездна! И этот волк! Я слышала, он никогда не расстаётся с ним. Это так романтично, правда? Илья сжал под столом кулаки. Романтично. Если бы она знала, какой холод исходит от этого человека, если бы она почувствовала это ледяное прикосновение, она бы не говорила о романтике. — Лиззи, — мягко сказал он, — не все слухи правдивы. Будь осторожна с незнакомцами, даже если они герцоги. — Ой, ты всегда такой зануда! — Фыркнула сестра. — Матушка, скажите ему! — Он прав. — Неожиданно сказала мать. — Но это не значит, что мы не можем попытаться. Илья, ты будешь рядом с сестрой, когда Гуменник подойдёт. Представишь её, скажешь пару лестных слов. Ты умеешь нравиться людям, когда захочешь. — Она многозначительно посмотрела на него. — Или когда это необходимо. Илья понял намёк. Она намекала на его отношения с королём. Она знала, как он выбился в фавориты, и хотя никогда не одобряла открыто, использовала это положение для блага семьи. — Как скажете, матушка. — Ответил он с пустотой в голосе. Завтрак продолжился в напряжённой тишине, которую нарушало лишь щебетание Лиззи о новых туалетах. Илья механически жевал, но еда казалась безвкусной. Перед глазами стоял вчерашний вечер: тёмная комната, свеча у кресла, бархатистый голос и эти почти чёрные глаза, которые смотрели на него с опасной затаённой усмешкой.