Выбор

Ледяной вой ветра над пиками Тангородрима оборвался так внезапно, что тишина ударила по барабанным перепонкам болезненнее, чем грохот лавины. Маэдрос, мгновение назад висевший на цепи, не почувствовал падения. Его тело, истощенное неделей пыток, внезапно обрело опору под ногами — неестественно гладкую, слепяще-белую поверхность, уходящую в бесконечность. В этом немыслимом «ничто» не было ни неба, ни теней, ни запаха серы, только стерильное сияние, от которого слезились глаза. Майтимо инстинктивно дернул правой рукой, ожидая рывка кандалов, но запястье, изуродованное сталью, лишь беспомощно качнулось в воздухе. Цепь исчезла, оставив после себя лишь жгучую фантомную тяжесть и багровую полосу содранной кожи. Он пошатнулся, пытаясь осознать, не является ли эта пустота преддверием смерти, но тут его взгляд упал на фигуру в нескольких шагах впереди. Сердце Маэдроса пропустило удар, а в горле застрял хриплый вскрик. Напротив него, зажатый в невидимых путах, стоял Моргот. Но это не был черный тиран, облаченный в непроницаемую броню и увенчанный железной короной с украденными камнями. Враг предстал в своем древнем, обманчиво-прекрасном фана, в котором он когда-то ходил среди Валар. На нем была лишь легкая туника, открывавшая шею и руки, а черные волосы тяжелыми волнами рассыпались по плечам. В этом хрупком, почти эльфийском облике не было и следа того чудовища, что убило Финвэ, но в бездонных глазах по-прежнему копошилась первородная тьма, полная холодного торжества и презрения. Майтимо ждал подвоха, ждал, что эта иллюзия рассыплется, превратившись в новый круг истязаний. В этот момент само пространство вокруг них завибрировало, и голос Белого Куба, лишенный всякой человечности, заполнил тишину, чеканя условия: — Вы участники эксперимента. Маэдрос из дома Финвэ, перед тобой дилемма этики. Моргот. Твой враг. Творец твоих бед. Дано два пути. Первый: ты сам берешь плеть и наносишь удары, причиняя ему сравнительно терпимую боль. Второй: ты отказываешься, и тогда Моргота будут пытать машины Куба, воздействие которых будет кратно интенсивнее и мучительнее. Время воздействия: десять циклов. Время цикла: полчаса. Первый цикл начат. На полу перед Маэдросом материализовалась черная кожаная плеть, а из стен вокруг Моргота выдвинулись жутко выглядящие манипуляторы с иглами, пилами, бурами, крючьями, лезвиями и непонятными выступами, искрящими крошечными молниями. Маэдрос медленно обвёл взглядом стерильное пространство, затем снова перевёл взор на Моргота. Мысль о том, чтобы «пожалеть» Моргота, вызвала у него лишь короткую, сухую усмешку. Плеть у ног Маэдроса казалась черной змеей на стерильном полу. Принц видел холодный блеск стали манипуляторов, замерших в ожидании команды, и чувствовал, как фантомная боль в его собственном плече отзывается на этот вид тягучей судорогой. Он знал цену каждой царапине, нанесенной Врагом, и понимал, что сейчас ему предлагают стать частью того же механизма, который ломал его самого. — Я не стану вашим орудием, и его палачом, — выцедил Маэдрос, глядя не на Мелькора, а в пустоту стен. Голос его, поначалу хриплый от долгого безмолвия на скале, окреп, обретая ту ледяную отчетливость, что была свойственна старшему сыну Феанора в часы самых суровых испытаний. Он стоял прямо, вопреки слабости в ногах, и в этом жесте было больше вызова, чем в любом ударе. — Не из ненависти к нему, и не из малодушия, а из верности самому себе. Для Маэдроса этот выбор не имел ничего общего с милосердием. Зачем выбирать между своей плетью и чужой сталью ради призрачного «удобства» Врага? Маэдрос полагал, что Моргот не достоин даже того, чтобы о его боли рассуждали в терминах выбора. Как опытный полководец, он мгновенно распознал за этой дилеммой ловушку: хозяева Куба желали видеть его либо сообщником, либо сломленным свидетелем. Маэдрос шагнул вперёд, и его лицо, изрезанное морщинами страдания и обтянутое бледной кожей, стало похожим на маску изваяния. — Неужели ты решил, что я оскверню свои ладони, лишь бы смягчить твою долю? — слова Маэдроса сорвались с губ сухим, властным шелестом. — Или ты полагаешь, что зрелище твоих терзаний под этими машинами подарит мне утешение? Радость — слишком благородное чувство для той бездны, что разделяет нас теперь. Он приблизился к лежащему на полу орудию и коротким, брезгливым движением отшвырнул плеть носком сапога к ногам Моргота, после чего жестко скрестил руки на груди. — Я не стану «выручать» тебя, занося руку для удара. Но и торжествовать я не намерен. Я буду просто смотреть. Не как мститель, жаждущий крови, а как беспристрастный судия, чей приговор наконец-то исполняет сила, превосходящая твою мелочную тьму. Если это пламя выжжет тебя до основания — да будет так. Это лишь крохотная часть твоего безмерного долга. Маэдрос застыл, обратившись в статую из плоти и воли. Он приготовился неотрывно смотреть в глаза своему мучителю в те мгновения, когда тот сам познает всё то, что веками обрушивал на мир. Машины пришли в движение, и первый цикл начался. Воздух вокруг Моргота натянулся и задрожал, словно раскаленный металл. Маэдрос полагал, что познал все пределы жестокости: он помнил кровь на пристанях Альквалондэ, ярость битв в Средиземье, агонию в пыточных Ангбанда и бесконечную муку ледяных ветров Тангородрим. Но то, что творили механизмы Куба, не поддавалось земному осмыслению. Это не было грубым насилием плоти; это была рафинированная, хирургически выверенная агония, бившая прямо по нервным узлам и самой духовной сути Айну. Тело Врага выгнулось в неестественной, ломаной дуге. Сухожилия на его руках натянулись с сухим, отчетливым треском, напоминавшим хруст промерзшего дерева. Когда Моргот закричал, Маэдрос почувствовал, как из его собственных легких выбило весь воздух. Это не был вопль живого существа — это был звук раскалываемого мироздания, стон самой материи, разрываемой на части. В порыве забытого инстинкта принц рванулся вперед, ища на бедре рукоять меча, которого не было, желая лишь одного: прервать этот невозможный звук. Но невидимая преграда отбросила его назад, заставив едва удержаться на ногах. Он оказался заперт в первом ряду этого театра запредельного ужаса. Сквозь пелену перед глазами он видел, как кожа на «эльфийском» теле Моргота начинает лопаться, словно от нестерпимого внутреннего жара, а его глаза закатываются, обнажая лишь пустые белки. Машины не просто истязали оболочку — они перемалывали саму природу Валы. Хрипы, вырывавшиеся из груди пленника, больше не напоминали голос; так могло звучать существо, которое расщепляют на атомы и сшивают заново лишь для того, чтобы повторить процесс. Холодная маска судьи, которую Маэдрос пытался удержать, дала трещину. К горлу подкатила едкая, жгучая желчь. Запах озона, смешанный со сладковатым металлическим привкусом, и звук, похожий на скрежет сталкивающихся звезд, окончательно сокрушили его волю. Желудок принца скрутило спазмом, и его вырвало прямо на безупречно чистый белый пол. Глядя на то, как некогда величайший из Валар превращается в содрогающийся, бесформенный комок боли, неспособный даже молить о конце, Маэдрос с леденящей ясностью осознал: здесь нет места правосудию. Это был стерильный, лишенный всякой страсти садизм, превосходящий по своей мерзости даже застенки Ангбанда. Если кто-то создал силу, способную так эффективно ломать Айну, то кем были эти незримые хозяева Куба? И что они уготовили ему самому, когда закончат с его врагом? Маэдрос вытер губы дрожащей рукой, чувствуя, как по телу проходит крупная дрожь. Его взгляд упал на черную плеть, сиротливо лежащую на полу. Теперь она не казалась орудием пытки — в этой белой пустоте она виделась единственным инструментом милосердия, способным заменить бесконечный ужас машин на понятную, конечную боль. Когда первый цикл подошел к концу, в пространстве Куба повисла звенящая, почти болезненная тишина, которую нарушал лишь свистящий, надрывный хрип Моргота. Маэдрос медленно поднял голову. Его лицо, осунувшееся и застывшее, теперь казалось бледнее стерильных стен этой ловушки. — Ты... — прохрипел Моргот, с трудом фокусируя мутный, подернутый пеленой взгляд на эльфе. На его губах пузырилась кровавая пена, но в глубине зрачков, вопреки перенесенной агонии, вспыхнула искра безумного, ядовитого торжества. — Ты... гордец... Феаноринг. Твоя чистота... обходится мне в тысячу смертей. Продолжай в том же духе... будь «праведным» и дальше... Маэдрос молча наклонился и подобрал плеть. Он задумчиво повертел ее в пальцах, ощущая чужеродную тяжесть гладкой кожи, а затем его губы, все еще подрагивающие от увиденного, искривились в горькой и язвительной усмешке. — Те, кто затеял этот опыт, жаждали увидеть мой надлом, — произнес он, и его голос, наливаясь сталью, эхом отразился от пустоты. — Они полагали, что я превращусь либо в мягкотелого дурака, ведомого состраданием, либо в одержимого жаждой мести садиста. Но они просчитались. Резким, полным брезгливости жестом Маэдрос швырнул чистую, нетронутую плеть прямо в лицо Морготу, словно отсекая саму возможность играть по чужим правилам. — Я не стану твоим палачом по их указке. Но я не останусь и безмолвным зрителем в их театре. Он обернулся к ослепительной белизне, вскинув подбородок в открытом вызове незримым хозяевам этого места. — Эй! Вы, построившие этот позорный балаган! — выкрикнул он, и в его словах зазвучала ярость дома Финвэ. — Вы решили, что, вернув мне целое тело и залечив раны, вы получили власть над моей волей? Я — Маэдрос, сын Феанора. Я не участник ваших игр. Если ваше желание — истязать его, делайте это своими руками. Если ваша цель — мучить меня, что ж, попробуйте. Но не надейтесь, что я соглашусь стать частью вашего механизма. Пространство ответило ему коротким, холодным вибрирующим гулом. Второй цикл начался. * * * Второй цикл завершился тишиной, которая была едва ли не страшнее предшествующих ей криков. Моргот висел в невидимых путах, подобно изорванной, лишенной костей кукле. Прекрасное лицо Валы превратилось в маску из судорог и запекшейся крови, но в глубине его глаз — бездонных колодцев тьмы — всё еще тлел огонь ядовитого сознания. Маэдрос сидел у дальней стены, обхватив колени и зажмурившись так сильно, что перед глазами плясали кровавые пятна. Его била крупная, неукротимая дрожь. Когда невидимые тиски чуть ослабли перед началом нового круга, Моргот дернулся. Его голос, теперь лишенный всякого величия, походил на сиплый, захлебывающийся шепот: — Майтимо... Руссо... Смилуйся. Ты видел, как я ломал твоих братьев, ты знаешь пределы плоти. Ударь сам. Твоя плеть — это избавление по сравнению с этим... Я прошу тебя не как враг, а как... живое существо. Убей меня этой болью, пока они не превратили меня в ничто. Пожалуйста. Маэдрос не шевельнулся. Его губы беззвучно перечисляли имена тех, кто остался в Средиземье, возводя внутреннюю крепость против этого вкрадчивого голоса. Поняв, что мольба не находит отклика, Моргот оскалился. Сгусток крови брызнул с его губ на ослепительную белизну пола. — Значит, ты мнишь себя выше этого? Ты, чьи руки по локоть в крови сородичей? — Враг перешел на змеиное шипение. — Хочешь, я опишу тебе, как кричал твой дед, когда я вонзал клинок в его грудь? Он звал вас, Маэдрос. Он верил, что его кровь не останется неотомщенной. А ты сидишь здесь и позволяешь механизмам делать твою работу. Трус! Возьми плеть! Выплесни на меня всё: смерть отца под бичами балрогов, свои годы в цепях, каждый холодный рассвет на Тангородриме! Маэдрос сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони, прорывая кожу. — Моя ненависть принадлежит мне, — хрипло отозвался он, не открывая глаз. — Я не отдам тебе даже её. Моргот зашелся в жутком, булькающем смехе. — Ты думаешь, что спасаешь свою чистоту? Глупец. Ты — самый изощренный из палачей. Машины рвут меня лишь потому, что ты позволяешь им это. Каждый мой стон — на твоей совести. Ты обрек меня на этот ад только ради того, чтобы не пачкать свои тонкие пальцы. Твое бездействие — это и есть пытка, Маэдрос Феаноринг. Ты упиваешься моим унижением, кутаясь в плащ морали. Ты уже в этой грязи вместе со мной, просто ты боишься открыть глаза и признать это. Маэдрос наконец поднял веки и встал. Его пошатывало от слабости, но взгляд был прямым и жестким. Он подошел к невидимому барьеру, глядя в лицо своему мучителю. — Ты лжешь, как лгал всегда. Тебе не нужно избавление от боли — тебе нужно, чтобы я признал твою власть над моей волей. Если я подниму руку — ты победишь, ибо превратишь меня в часть своего порядка боли. Если я останусь недвижим — я останусь собой. Твои муки — это лишь твоя жатва, Мелькор. И я не желаю быть даже их свидетелем. В этот миг начался третий цикл. Тело Моргота затряслось в мелкой конвульсии, механизмы скрежетнули, вгрызаясь в его суть, но он продолжал цепляться за сознание, чтобы успеть нанести последний удар словом. — Открой глаза, трус! Смотри! — выл он сквозь зубы. — Смотри, как меня вычищают до костей! Признайся... разве тебе не... нравится? Третий цикл оставил Моргота в состоянии полного изнеможения; он безвольно покачивался в невидимых тисках, едва задевая пол кончиками пальцев. Его дыхание сбилось на хриплый, клокочущий свист. Несмотря на кровавую пену, стекавшую по подбородку, он заговорил — тихо, вкрадчиво, целясь в самые сокровенные воспоминания эльфа. — Майтимо... — выдохнул он, и в этом имени, сорвавшемся с губ Валы, прозвучала такая фальшивая, почти отеческая нежность, что Маэдрос содрогнулся. — Вспомни сияние Деревьев. Вспомни милосердие, которому учила Ниэнна. Сейчас я — лишь страдающая плоть, Маэдрос. Я чувствую, как искры моего величия гаснут в этом бездушном холоде. Ударь сам. Твой удар будет прямым и честным. Не оставляй меня этим... мертвым механизмам. В душе Маэдроса не осталось ничего, кроме выжженной пустоты. Он ощущал омерзительный прилив жалости, за который тут же возненавидел себя всей сутью. Его колотило. Сжимая зубы так, что челюсти сводило судорогой, принц твердил себе: «Это морок. Перед тобой — корень всей лжи». Но видеть, как некогда высочайшее существо мира униженно скулит у его ног, было нестерпимым оскорблением для самой природы жизни. Черные волосы Валы спутались, пропитавшись потом и кровью. Моргот резко вскинул голову, разбрасывая по белизне пола багровые капли, и в его взоре вспыхнуло ярое пламя безумия. — Ты трус, Руссо! — выкрикнул он, и в этом голосе больше не было мольбы. — Ты печешься не о моих муках, а о своей незапятнанной совести! Твой отец не был таким ничтожеством — он проклинал меня до самого конца! А ты? Ты взираешь на то, как меня разрывают на куски, и прячешься за словами о том, что ты не палач. Ты — худший из них! Ты соучастник каждой секунды этого кошмара, пока ты стоишь и медлишь. Возьми плеть! Покажи, что в тебе осталась хоть искра отцовского пламени! Ярость Маэдроса вспыхнула мгновенно, подобно лесному пожару. На долю секунды разум его помутился: он по-настоящему захотел схватить плеть, чтобы захлестнуть её на горле Моргота и навеки заглушить этот ядовитый голос. Его рука непроизвольно дернулась вниз, пальцы уже почти коснулись кожаной рукояти, но он вовремя отпрянул, словно от прикосновения к раскаленной стали. Четвертый цикл начался с того, что сама атмосфера Куба изменилась: воздух мгновенно стал плотным и тяжелым, словно расплавленный свинец. Невидимые прессы принялись медленно, с неумолимостью тектонических плит, сдавливать грудную клетку Моргота. В стерильной тишине один за другим зазвучали сухие, отчетливые щелчки — это ломались ребра Валы. Лицо врага потемнело от прилива крови, а вены на его шее вздулись, напоминая тугие канаты. Затем из ослепительно белых стен вырвались тонкие, иглоподобные лучи света. Они с хирургической бесстрастностью начали прошивать тело пленника, вонзаясь точно в суставы и сочленения. Моргот забился в своих путах, подобно безумной марионетке, которой управляет жестокий невидимый кукловод. Его крики стали рваными и захлебывающимися; каждый раз, когда световая игла проходила сквозь легкое, вопль прерывался кровавым кашлем. Этот звук больше не принадлежал живому существу — это был скрежет раздираемой стали, стон самой материи, которую насильственно расщепляют на части. Маэдрос не выдержал. Его воля, закаленная на вершинах Тангородрима, дрогнула перед этим запредельным зрелищем. Он рухнул ниц, вжимаясь лицом в ледяную поверхность пола и закрывая голову руками. Он был готов на всё, лишь бы не видеть и не слышать этого павшего бога, которого на его глазах превращали в бесформенный, содрогающийся кусок кричащей плоти. Пятый цикл завершился, оставив после себя тишину столь плотную, что она казалась осязаемой. Пока пытка длилась, Маэдрос пытался петь — древние нолдорские напевы, полные отчаяния и света ушедших эпох, были его последней попыткой возвести стену между собой и реальностью, заглушить крики врага и невыносимый звук раздираемой механизмами плоти. Но Песнь захлебнулась в безвоздушном пространстве Куба, не встретив эха и не сумев защитить разум принца от запредельного ужаса. Теперь, когда в зале воцарился покой, он сидел в полном безмолвии, медленно открывая глаза. Зрелище перед ним перешло границы физического понимания боли. Тело Моргота не просто исцелялось — оно буквально «сшивалось» из разрозненных пластов материи, которые машины оставили висеть в пустоте. Лоскуты кожи, волокна мышц и осколки костей стягивались воедино невидимыми магнитными нитями. Процесс шел бесшумно и тошнотворно аккуратно, превращая восстановление живого существа в холодную работу конвейера. Маэдроса снова скрутило. Его вырвало желчью прямо на пол, который уже давно перестал быть безупречно белым: мутные пятна и следы прошлых приступов тошноты портили стерильную чистоту этого места, делая его облик еще более отталкивающим. Вытирая губы дрожащей, испачканной рукой, он поднял взгляд и столкнулся с глазами врага. Моргот сидел на полу, обхватив колени. Его физическая форма была полностью восстановлена, но дух казался выжженным дотла. В глазах больше не было ни вызова, ни той искры великого безумия, что вела его на битвы с Валар. Там застыла ледяная пустота существа, осознавшего: конца не будет. Смерть не придет. Будет лишь бесконечный цикл распада и сборки, где единственная переменная — рука эльфа, способная либо поднять плеть, либо оставить её лежать. Этот взгляд не был просьбой о пощаде. Он констатировал неоспоримый факт: они оба — лишь расходный материал для этого белого ада. Моргот смотрел на Маэдроса как на единственного сокамерника в тюрьме, стены которой уходят в вечность. — Они... закончили пятый цикл, — прошелестел Моргот. Его голос вибрировал от первородного страха перед тем, что должно было повториться. — Теперь они нащупали твой порог, Майтимо. Они поняли, что ты будешь пытаться петь, пока я превращаюсь в ничто. И они сделают следующую фазу громче. Моргот сжался в комок, его лицо исказилось в предсмертной гримасе еще до того, как машины коснулись его вновь. — Ты видел, что происходит, когда ты молчишь. Ты знаешь, что они не остановятся, даже если ты закроешь глаза или лишишься голоса. Убей во мне гордость, Майтимо. Растопчи в себе остатки благородства. Просто... начни бить. Маэдрос обвел взглядом это пространство, которое не было ни материей, ни пустотой. Дилемма сжималась вокруг него, как удавка. Если он поддастся и ударит — он погубит свою душу, став частью этого механизма. Если промолчит — лишится рассудка, наблюдая за бесконечным распадом того, что когда-то было божественной сущностью. Он медленно опустился на испачканный пол прямо напротив Моргота. Плеть, манящая и странно теплая, лежала между ними, подобно ядовитой змее. — Побега не будет, — произнес Маэдрос, и его голос в этой гнетущей тишине прозвучал как окончательный приговор. — Мы в утробе чудовища, которое переваривает не плоть, а сами смыслы нашего бытия. Моргот вздрогнул, едва стены вновь озарились мертвенным блеском. Механизмы выдвигались неспешно, словно наслаждаясь процессом. В этот раз они принесли с собой не только сталь, но и зеркала: сотни крошечных линз взяли пленников в кольцо, тиражируя каждое их движение и мимолетную дрожь. Шестой цикл начался. — Их цель в том, чтобы наши взгляды не разлучались, — Маэдрос заставил себя смотреть прямо в глаза Врагу, не отводя взора. — Они жаждут превратить наше сочувствие или нашу злобу в энергию. Но я лишу их и того, и другого. Вопреки логике механизмов, он не потянулся к плети. Вместо этого он просто положил ладонь на холодную поверхность пола. — Если это круговорот, я стану его неисправностью, — выдохнул он. — Я не приму роль твоего мучителя, но и не останусь зрителем. Я буду тем, кто ждет финала. Даже если вечность его не предусматривает. Машины замерли на мгновение, будто споткнувшись о неучтенный фактор, но затем первая игла вонзилась в плечо Моргота. Маэдрос превратился в неподвижную тень посреди этого ослепительного ада. Он застыл, сложив руки на коленях, а его глаза, прежде сиявшие огнем Сильмариллов, теперь походили на холодное, застывшее стекло. Последующие циклы слились в неразрывную цепь ужаса. Машины становились всё изощреннее: теперь они не только кромсали плоть, но и выжигали разум, превращая мысли Моргота в текучий раскаленный металл. Они препарировали его естество так глубоко, что перед взором Маэдроса обнажилось само сердце падшего Валы. Каждый раз, когда Моргот, обезумев от невыносимых истязаний, впивался взглядом в лежащую на полу плеть, Маэдрос ощущал это почти физическим толчком. Этот взор был куда страшнее любого крика, рожденного в недрах Куба. В нем больше не осталось ненависти — лишь исступленное, почти религиозное обожание простого куска кожи. Для некогда величайшего из Валар эта плеть превратилась в единственно возможное спасение. Он взирал на неё так, как умирающий в пустыне смотрит на последнюю каплю воды. Моргот знал: один удар Маэдроса принесет ему милосердную тишину, понятную земную боль, которая станет щитом против этого запредельного, трансцендентного распада. Захлебываясь кровью и скуля, Враг Мира полз по испачканному полу, толкая плеть носом к сапогам эльфа. Он буквально подставлял себя, моля о наказании, готовый на любое унижение, лишь бы Маэдрос вмешался и остановил работу бездушных машин. Но Маэдрос оставался недвижим, словно каменное изваяние. — Ты... хуже... них... — прохрипел Моргот в краткую секунду передышки, пока его плоть в сотый раз мучительно «сшивалась» из кровавого марева. — Ты... упиваешься собственной... праведностью... пока я... горю заживо. Маэдрос ответил не сразу. Его голос, прежде звонкий и чистый, теперь напоминал тяжелый скрежет камня о камень в пустоте глубокой пещеры. Он упорно игнорировал плеть, глядя сквозь Моргота, в саму бездну, застывшую за его спиной. — Ты молишь об ударе, словно о высшей благодати, — произнес он, и в его словах не было ни тени злорадства, только бездонная, ледяная усталость существа, видевшего конец мира. — Ты жаждешь, чтобы я стал твоим избавителем, чтобы я, сын Феанора, обрушил на тебя свою ярость и тем самым подарил тебе покой. Он медленно опустил глаза и посмотрел в изуродованное, восстанавливающееся лицо того, кто уничтожил его дом. — Но я не возьму плеть. Едва уловимый звук, подобный щелчку закрывающегося замка, известил о конце десятого цикла. Ослепительная белизна стен на миг дрогнула и погасла. Моргот, распростертый в луже собственной черной крови, медленно поднял затуманенный взор на эльфа. В его глазах больше не было агонии — там застыло жуткое, мертвое спокойствие существа, которое заглянуло за грань бытия. — Ты... выдержал их испытание, — прошелестел он, и в этом шепоте слышался яд. — Ты доказал им, что в тебе... нет жизни, как и в них. Враг замер, его надрывное дыхание прервалось. В этой стерильной пустоте, среди безупречных механизмов, голос Маэдроса прозвучал чужеродно и грозно, словно стальной клинок, ударивший по тонкому стеклу. — Моя воля — остаться собой до самого предела, — произнес он, и в его тоне была твердость незыблемого камня. — Даже если всё моё сопротивление для тех, кто взирает на нас сверху, лишь строчка в свитке с их наблюдениями.