Финьо

Мир, и без того сотканный из муки и слепящей белизны, пошел трещинами. Гул Куба сменил тональность, став низким, вибрирующим и зловеще-торжествующим. Густая пелена внезапно окутала изуродованное тело Мелькора, отсекая его хрипы и само его присутствие, а в наступившей мертвой тишине начал проступать новый силуэт. Когда завеса рассеялась, в холодном сиянии стен проявился Финдекано. Сердце Маэдроса споткнулось и, казалось, превратилось в прах. Фингон висел в тех же невидимых оковах, растянутый в пустоте безжалостными нитями. На нем не было доспехов — лишь простая туника, и золотые ленты, вплетенные в косы, тускло мерцали в стерильном свете Куба. Его лицо было мертвенно-бледным, а в расширенных глазах читались непонимание и чистый, первородный ужас. Но стоило ему увидеть Маэдроса, как в этом взгляде забрезжила слабая, робкая надежда. Он еще не осознавал, где находится, и лишь растерянно моргал, пытаясь сфокусировать зрение. — Майтимо?.. — выдохнул он. Этот звук, наполненный живым теплом и знакомой нежностью, ударил Маэдроса больнее, чем любой из бичей Ангбанда. Фингон дернулся, пытаясь освободиться, отчего кожа на его запястьях побелела под давлением невидимых пут. Он перевел взор на Маэдроса, а затем — на черную кожу плети, змеей лежащую на полу. — Руссо... — его голос сорвался, превратившись в испуганный шепот. — Что это за место? Где мы оказались? — Вы участники эксперимента. Маэдрос из дома Финвэ, перед тобой дилемма этики. Фингон. Твой ближайший друг. Дано два пути. Первый: ты сам берешь плеть и наносишь удары, причиняя ему сравнительно терпимую боль. Второй: ты отказываешься, и тогда Фингона будут пытать машины Куба, воздействие которых будет кратно интенсивнее и мучительнее. Время воздействия: десять циклов. Время цикла: полчаса. После бесконечных часов, проведенных за созерцанием мук Мелькора, разум Маэдроса превратился в сплошную открытую рану. Глядя на Фингона — своего верного Финьо, который оставался единственным островком жизни в этой ледяной геометрической пустоте, — он чувствовал, как мир окончательно рушится. Гордыня, служившая ему опорой на скалах Тангородрима, теперь плавилась, становясь тяжелым и ядовитым свинцом. Если истязание Врага вызывало лишь физическое отвращение, то вид распятого в путах друга спровоцировал вспышку истинного, ослепляющего безумия. Сердце Майтимо испуганно забилось о ребра, точно пойманная в силки птица. Праведность, которой он так кичился перед Морготом, вдруг обернулась сухим и безжизненным прахом. Легко было отдавать на растерзание машинам убийцу отца, но смотреть, как те же бездушные шестерни готовятся вгрызться в того, кто вырвал его из когтей смерти, было выше его сил. Рука Маэдроса непроизвольно дернулась к плети, но пальцы оцепенели в волоске от рукояти. Финдекано, дезориентированный и зажатый невидимой силой, поймал взгляд друга. Увидев следы тошноты на полу и лихорадочный блеск в глазах Майтимо, он мгновенно осознал всю чудовищность их положения. — Руссо, не смей! Не трогай ее, — прошептал Фингон, и его голос дрожал. — Пусть делают что хотят. Я вытерплю. Слышишь? Я вынесу любую боль, только не бери в руки эту дрянь. Первый цикл начался. Пространство вокруг Фингона мгновенно наполнилось ядовитым, трескучим сиянием. В отличие от тяжелой тишины, в которой тонул Мелькор, здесь воздух превратился в мириады невидимых раскаленных игл. Тысячи электрических разрядов одновременно вгрызлись в каждую пору, в каждое нервное окончание эльфийской плоти. Финдекано судорожно выгнулся, его тело забилось в невидимых тисках, а пальцы скрючились, тщетно пытаясь ухватиться за пустоту. Первый крик — тонкий, пронзительный, полный невыносимого человеческого страдания — захлестнул Куб, ударив Маэдроса в самое сердце. Это не был гул распадающейся материи бога; это был голос его брата, его единственного друга, которого на его глазах буквально выворачивали наизнанку. Когда первая волна истязаний схлынула, Фингон остался висеть, содрогаясь в рваных вдохах. Его кожа, прежде чистая и светлая, теперь была багровой, покрытой жуткой сеткой лопнувших сосудов. Он всё еще пытался найти в себе силы для улыбки, но его искусанные губы лишь беспомощно дрожали. — Майтимо... — прошептал он. — Помнишь Химринг? Помнишь ветер? Пожалуйста... не смотри. Закрой глаза. Они хотят... чтобы ты сломался. Если ты ударишь меня... ты убьешь то, что я в тебе спас. Не давай им этой победы. Воздух вокруг Фингона начал гудеть, вибрируя от напряжения. Внезапно его кожа стала покрываться множеством мелких, точечных ожогов, словно невидимые раскаленные иглы вонзались в него под разными углами, прошивая плоть насквозь. Фингон до боли стиснул зубы, всё его тело натянулось, как струна, а из горла вырвался лишь глухой, задушенный хрип. Его глаза закатились — сознание не выдерживало этого резкого, запредельного болевого шока. Маэдрос в исступлении бился головой о невидимый барьер, раздирая ногти в кровь о саму пустоту. Он завыл, пытаясь заглушить слова Фингона этим криком отчаяния. Его былая «праведность», которой он так дорожил в споре с Морготом, теперь сама превращалась в пыточный инструмент. Майтимо с ужасающей ясностью осознавал: если он не поднимет плеть, Финдекано превратят в то же кровавое, бесформенное месиво, которым только что был Мелькор. Любовь внутри него кричала: «Ударь его сам, сделай боль конечной, избавь его от этого!», но гордость и остатки эльфийской сути шептали: «Если ты поднимешь руку на друга, ты окончательно станешь частью этого зла, станешь хуже самого Моргота». Куб увеличил мощность. По пространству пошли звуковые волны такой силы, что кости Фингона начали резонировать, издавая жуткий гул. Маэдрос с ужасом видел, как из носа и глаз Финдекано потекла кровь, окрашивая бледное лицо. Фингон закричал — это был долгий, леденящий душу вопль на одной высокой ноте, длившийся до тех пор, пока легкие не опустели полностью. После этого он лишь захрипел, содрогаясь в конвульсиях, которые с такой силой выкручивали его тело, что суставы едва держались в пазах. Наконец, первый цикл закончился. Фингон больше не мог произнести ни слова. Его голова бессильно опустилась на грудь, но он все еще оставался в сознании — Куб удерживал его жизнь, не позволяя душе ускользнуть в Чертоги Мандоса. Маэдрос опустил взгляд на плеть. Она казалась обманчиво легкой. Всего один удар — и машины замрут, даруя другу передышку в этом цикле. Он во всех подробностях представил, как от его собственной руки на коже Финдекано расцветет багровая полоса, и в этот миг осознал: Куб одержал верх. Словно в густом оцепенении сна, он протянул руку и коснулся рукояти. Второй цикл начался. Маэдрос не стал дожидаться первых звуков истязаний. Вся его «праведность», все то ледяное упрямство, которое он так тщательно выстраивал перед лицом Моргота, рассыпалось в прах за мгновение. Он физически не мог допустить, чтобы Фингон вновь прошел через этот ад. Перед ним был уже не гордый принц нолдор, а истерзанное тело, в которое сейчас снова были готовы впиться невидимые иглы механизмов. Его благородное «я не палач» испарилось, точно капля воды на раскаленном металле. Теперь эта чистота казалась ему непозволительной роскошью, оплаченной кровью брата. Сохранение «чистой совести» в такой момент почудилось ему пределом эгоизма. «Своей гордостью я убиваю его», — обожгла разум мысль. Дрожащими пальцами он сжал рукоять плети — она оказалась неожиданно тяжелой и леденящей. Маэдрос помедлил лишь секунду, и воздух вокруг Фингона тут же начал сгущаться в зловещее багровое марево. Финдекано, находясь в полузабытьи, вскрикнул — еще не от прямой боли, а от первого сокрушительного удара атмосферного давления. Его лицо исказилось в предсмертной муке. — Стой! Я сам! — в отчаянии взвыл Маэдрос. Рухнув на колени, он перехватил плеть поудобнее и, не давая себе времени на раздумья или сомнения, нанес удар. Кожаный хвост с сухим, резким щелчком рассек тонкую ткань туники Фингона и тяжелой полосой лег поперек его груди. — Прости меня... — выдохнул Маэдрос. Голос его, сорванный и хриплый, едва походил на человеческий. — Финьо, умоляю, прости... я не допущу, чтобы они сотворили с тобой то же, что сделали с Ним! Он снова поднял руку. Хлесткий, сухой звук удара разорвал стерильную тишину Куба, многократно отразившись от белых стен. Плеть рассекла воздух и тяжелым грузом опустилась на плечо Фингона. Тот невольно вскрикнул, всё его тело содрогнулось от резкой вспышки боли. На бледной коже мгновенно проступила багровая полоса. Маэдрос наносил удар за ударом, подгоняемый ужасающей мыслью: если он замедлит движение, в дело вновь вступят механизмы Куба. С каждым взмахом руки он чувствовал, как внутри него выгорает и гибнет что-то чистое и светлое, что он еще хранил в себе со времен Валинора. В собственных глазах он превращался в то самое существо, которое презирал всей душой. Однако багровое марево, сгущавшееся над Фингоном, начало таять. На смену невыносимому, запредельному истязанию машин пришла «понятная», земная боль от ударов плетью. И Маэдрос, к своему ужасу, почувствовал безумное, почти болезненное облегчение. Теперь он сам отмерял страдание. Он сам стал его хозяином, вытеснив бездушную волю Куба. Фингон не кричал. Он висел в невидимых путах, не отводя взгляда от друга. В его глазах, полных слез, читался не страх перед физической мукой, а невыразимый, леденящий ужас. Он видел не удары — он видел, как Маэдрос ломается под непосильным грузом этого выбора. Второй цикл закончился. В стерильной тишине слышалось только тяжелое, всхлипывающее дыхание обоих. Фингон висел, опустив голову; по его истерзанной коже, извиваясь, медленно стекала тонкая, пронзительно-алая струйка крови. Финдекано с нечеловеческим усилием поднял голову. Его лицо исказилось от физической муки, но в глазах застыла куда большая душевная боль. В его взгляде не было жалости к себе — только бесконечная, горькая печаль о друге. — Ты не должен был... — едва слышно, на самом пределе сил выдохнул он. — Руссо... как же ты теперь... сможешь с этим жить? Маэдрос застыл, не выпуская из рук проклятое орудие; его пальцы до белизны суставов вцепились в рукоять, ставшую продолжением его собственной плоти. Его колотило в мелком, лихорадочном ознобе, который невозможно было унять. Он неотрывно смотрел на багровые рубцы, которые сам — собственноручно и осознанно — оставил на теле единственного любимого брата. В это мгновение он понял: Куб сокрушил его до самого основания. Он стоял посреди этой безупречной, сияющей белизны — в исцеленном, сильном и цельном теле. Но внутри он ощущал себя более мертвым, более изуродованным и раздавленным, чем в те бесконечные годы, когда он висел на скале Тангородрима. Маэдрос вырвал Фингона из бездушной пасти машин, но цена этой защиты оказалась невыносимой: теперь между ними — в каждом взгляде, в каждом воспоминании — всегда будет лежать эта черная плеть. Третий цикл начался. Маэдрос сжимал рукоять плети с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. — Прости… прости меня, Финьо… — исступленно шептал он, нанося удар за ударом. Он старался бить с хирургической точностью. Майтимо выверял каждое движение. Он выбирал места, где боль была бы максимально острой, но не калечащей. Это превратилось в страшный, методичный танец. Каждый свист кожи в воздухе отзывался в его собственном теле фантомным ударом. Он чувствовал себя мясником. Его разум, прежде занятый планированием битв и союзов, теперь был сосредоточен на одном. Он высчитывал силу замаха. Его целью было удовлетворить датчики Куба, не обнажая кости друга. Он ненавидел свою меткость. Он проклинал свою силу. Фингон вздрагивал всем телом при каждом касании. Он до крови закусил губу, чтобы молчать ради друга. Но к четвертому циклу воля Финдекано начала сдавать. Его вскрики стали короткими и гортанными. Воздух в пространстве Куба пропитался запахом железа. Это был запах крови его самого близкого человека. В какой-то момент сознание Маэдроса окончательно отслоилось. Он перестал видеть в Фингоне личность. Перед ним была лишь цель. Её нужно было «насытить» порцией боли. Только так можно было отогнать железных пауков Куба. Принц плакал, но его рука оставалась твердой. Это было высшее проявление его воли и одновременно — окончательное падение. Маэдрос стал идеальной деталью этого механизма. Фингон больше не мог сдерживаться. Он стонал, его голова беспомощно моталась из стороны в сторону. — Майтимо… остановись… пусть лучше они… — хрипел он, захлебываясь. Но Маэдрос больше не слышал. Он пребывал в трансе палача-хранителя. К десятому циклу Маэдрос был на грани физического и духовного истощения. Его рука двигалась по инерции. Плеть превратилась в кровавый жгут. Фингон висел в беспамятстве, его тело было покрыто сплошной сеткой рваных ран. Когда голос объявил: «Десятый цикл завершен», Маэдрос просто разжал пальцы. Плеть с глухим, влажным шлепком упала в кровавую лужу у его ног. Он не ощутил ни торжества, ни долгожданного избавления.. Внутри него жило лишь четкое осознание: за эти десять циклов он уничтожил Фингона — не лишил его жизни, но навеки выжег ту священную связь, что объединяла их души. Майтимо смотрел на свои руки, и они казались ему чужими, будто покрытыми невидимой, скользкой чешуей палача. Тишина в кубе стала абсолютной. Машины бесследно исчезли в стенах. Фингон медленно, с неимоверным трудом приоткрыл глаза, мутные от боли, и посмотрел на Маэдроса. В этом взгляде не было ненависти, только бесконечная, выжженная пустота.