Рычаг у Моргота

Новый цикл начался так, словно сама ткань реальности Куба вывернулась наизнанку. Туман, прежде холодный и плотный, теперь казался горячим, удушливым паром. Когда он рассеялся, Маэдрос и Фингон обнаружили себя распятыми в невидимых тисках друг напротив друга. Они были полностью восстановлены, но их глаза, встретившись, тут же разошлись — в них застыла постыдная, липкая память о том, как каждый из них по очереди становился палачом. Прямо между ними из пола поднялся знакомый матовый рычаг, но теперь его рукоять была направлена в сторону Моргота. Враг стоял перед ними, абсолютно целый и пугающе спокойный. На его губах блуждала та самая улыбка, с которой он когда-то смотрел на Древа Валинора, зная, что в их корнях уже зреет яд. — Смена декораций, — прошелестел Моргот, и его голос заполнил пространство, словно гул камнепада. — Очередь того, кто знает о боли больше, чем вы оба вместе взятые. Оба эльфа, не сговариваясь, закричали одновременно: — На меня! Оставь его, бей меня! — Только не Руссо! Направь это на меня! Моргот зашелся в лающем, полном желчи смехе, перекрывая их голоса. — Как трогательно. Как предсказуемо. Вы оба так жаждете стать мучениками, чтобы смыть с рук кровь друг друга. Но Куб не ищет ваших жертв. Он ищет правду. Он медленно подошел к Маэдросу, заглядывая ему в самую душу. — Помнишь свои первые циклы, Майтимо? Помнишь, как ты стоял здесь, напыщенный и гордый, заявляя, что не станешь палачом? Как тебя тошнило на этот пол от одного вида моих ран? Ты мнил себя судьей, чистым и беспристрастным. А теперь посмотри на Финдекано. Посмотри на рубцы, которые ТЫ оставил на его теле, чтобы «спасти» его. Твоя праведность оказалась просто страхом запачкать свои тонкие пальцы. Моргот повернулся к Фингону, и его взгляд стал еще более ядовитым. — А ты, доблестный Астальдо... Твой выбор у рычага был вершиной изысканного эгоизма. Ты нажал «вправо», ты выбрал мою агонию, чтобы Майтимо не пришлось смотреть, как ты мучаешься. Ты пожертвовал не собой — ты пожертвовал моей плотью, чтобы избавить своего друга от зрелища твоей боли. Ты купил его душевное спокойствие ценой моего раздираемого естества. Враг Мира обвел их обоих торжествующим взором. — Вы оба кричите «бей меня», потому что вам легче терпеть иглы, чем смотреть в глаза тому, кого вы предали, пытаясь «защитить». Но я не дам вам этого искупления. Моргот медленно, смакуя каждое мгновение, протянул руку к рычагу. Его пальцы, обугленные и дрожащие, сомкнулись на металле с нежностью любовника. Он посмотрел на Маэдроса, затем перевел взгляд на Фингона, который сжался в углу, ожидая удара судьбы. В глазах Врага не было ярости. Там была черная, бездонная усталость существа, которое поняло: эта комната — не тюрьма для эльфов. Это зеркало его собственного существования. — Вы думали, я стану мстить? — прохрипел Моргот, и из его рта брызнула темная пена. — Вы думали, я направлю этот ад на вас, чтобы еще раз услышать ваши крики? Чтобы снова увидеть, как один из вас ломается ради другого? Он издал звук, похожий на сухой хруст ломающихся костей. Это был смех. — Месть — это связь. Месть — это признание, что вы существуете для меня. Но здесь... в этой белизне... вы — лишь помехи. Вы — шум, который мешает мне слушать мою собственную пустоту. Моргот рывком перевел рычаг в крайнее правое положение — на самого себя. В ту же секунду машины не просто начали «разборку» — они впились в Моргота с такой частотой, что его тело превратилось в вибрирующее облако боли. Выбрав себя, Моргот совершил последний акт гордыни. Он лишил Маэдроса и Фингона роли мучеников. Он вышвырнул их из системы, оставив их в роли пустого места, ненужных свидетелей его бесконечного, суверенного распада. Он забрал всю боль себе, не из милосердия, а чтобы остаться единственным, кто имеет значение в этом аду. Маэдрос и Фингон замерли. Для них наступила тишина, но это была тишина изгнания. Они были спасены телом врага, и это спасение было горше любой пытки. Моргот исчезал и собирался вновь, превращаясь в пульсирующий кокон из страданий. Его глаза, прежде чем скрыться под стальными лезвиями, вспыхнули торжеством.