Вернутся к фанфику

Презрение

19 апреля 2026, 23:25
Чайник, который Адель включила ещё добрых пятнадцать минут тому назад, отчаянно не желал работать: в какие-то моменты он начинал вскипать, подавая надежду, а через несколько секунд всё так же затихал. С одной стороны, чего ещё ожидать от задрипанной общаги, но с другой — они скидывались на этот электрический чайник всем составом буквально месяц назад. Адель прибила бы каждого, кто посодействовал поломке настолько важной для неё, как для любителя снимать стресс чаем со вкусом клубники со сливками, вещи. А сейчас у неё, между прочим, стресс. И очень сильный. Все соседки по блоку разбежались по своим очень важным (ага: у одной запись на маникюр, у другой парень сам себе поесть не приготовит, у третьей вообще просто-напросто кола без сахара закончилась, а доставка для неё, видимо, шутка) делам, оставив комнату закрытой. Ну, вообще, может быть, Адель сама виновата, что потеряла свои ключи, но сейчас, когда после тренировки очень хочется в душ, собственное благоразумие её не волнует. И, возможно, дела эти не такие уж и неважные — Адель это понимает. Шайбакова в десятый раз нервно выдохнула, закрыла и открыла глаза, прошлась по небольшой кухне — и всё равно взбесилась, бесшумно открыв рот и присев на корточки. Стекающий по волосам пот действовал на неё уж слишком негативно. Она, конечно, могла помыться у кого-нибудь из знакомых (всё-таки Адель не тихоня какая-то, почти вся общага с ней, ну, хотя бы здоровается…), но какой был в этом смысл, если все уходовые штуки стояли в её комнате. Ну, такими темпами Адель могла сходить в душ, будучи в зале, но пользоваться не своими шампунями для неё равно тому, что облизывать грязную вилку, побывавшую в чужом рту. Брезгливость её когда-нибудь убьет. Окончательно сдав позиции и разочаровавшись, Адель вытащила надоевший чайник из розетки, подхватила спортивную сумку, предварительно засунув туда пару пакетиков чая, и спохватилась к выходу, надеясь дойти до любимой комендантши, которая, возможно, любезно разрешит ей сделать чай в своей маленькой комнатке. По закону подлости или по закону плохого дня, Адель, очевидно, должна будет где-нибудь споткнуться, упасть и опозориться у всех на глазах. Лучше бы она, если честно, где-нибудь упала, чем увидела перед собой ненавистные чёрные, как уголь, чуть завитые волосы, ненавистные тёмные глаза, в которых иногда даже не видно зрачка, ненавистную нахальную ухмылку, которую всегда ну очень хочется стереть с этого… дебильного, блин, лица. Ещё и со своими подружками рядом, которые ассоциировались у Шайбаковой с собачками на поводке. Адель не понимала, почему к этой ненавистной тянулись самые красивые девочки университета. Справедливости ради — они были красивыми, но, по мнению Шайбаковой, мерзкими и глупыми. — Адель! Стой! Шайбакова надеялась, что её недовольное лицо, уткнувшееся в пол, наглядно покажет, что разговаривать с ней не надо. Не очень-то хотелось, чтобы, когда она вся такая мокрая и уставшая, Вика смотрела на неё и ликовала внутри. А ведь Вика, развернувшись на Адель, как и все остальные, стояла и молча прожигала её взглядом, иногда проходясь сверху вниз, будто оценивая. Приняв поражение, Шайбакова натянуто улыбнулась: — Что, снова своими капкейками будете кухню гробить? — она усмехнулась, вспоминая, как эта компашка недавно подняла на уши всю общагу из-за горелого запаха на весь коридор. Оказалось, они готовили какие-то недокексы, что ли, которые по итогу получились чёрными. — Это были синнабоны, — грустно отозвалась одна из девочек. — М-м, — усмехнулась Адель, — в таком случае я сейчас стою перед тобой в зимней шапке. Пока другие девочки, одетые в юбочки и топики и держащие в руках брендовые сумочки, заметно скривились, явно не оценив глупую шутку, Вика продолжала молча стоять в стороне, но уже с другой эмоцией на лице. Адель заметила, как уголок её губ пополз вверх, вырисовывая что-то наподобие усмешки. Вика просто однажды шутила ещё тупее, чем Адель, — Шайбакова это слышала. — Короче, ничего. Забей, — махнула рукой та, что окликала Адель двумя минутами ранее. Шайбакова вопросительно приподняла бровь, надеясь услышать объяснения, но Катя, которая казалась «главной» в их местной банде, молча кивнула на кухню, призывая других идти. Адель ничего не поняла. Вика, скорее всего, тоже, судя по её хмурой физиономии. Она единственная так и осталась стоять на месте, держа руки в карманах. — Слушай, ты глаза хоть иногда открываешь, чтобы видеть, с кем ты общаешься? — с легкой неприязнью бросила Адель, подойдя к Николаевой почти вплотную. Та развернулась и, даже не моргнув, ответила: — Слушай, а ты хотя бы иногда можешь не испытывать такой ярый интерес к моей персоне? — Николаева повторила интонацию, наигранно похлопала глазками и уставилась прямо на Адель, не отводя взгляда. — Приятно, конечно, но иногда вопросы назревают, знаешь ли. Шайбакова чуть воздухом не подавилась от такой наглости. Не проявляла она к Николаевой никакого интереса и в помине не проявит — пусть губу закатает! Она каждый раз ищет, за что эту самодовольную можно задеть, но это нельзя назвать вниманием. Это, вообще-то, неспособность организма молчать, когда видишь бесящую фигуру. Вот как это называется. — А может, это ты ко мне неровно дышишь? А то, смотри, запоминаешь каждый случай, когда я с тобой разговариваю. И сейчас тоже почему-то не пошла с остальными. Вика как всегда посмотрела на неё своим нечитаемым выражением лица, эмоции которого менялись дай бог раз в месяц, и, сложив руки в замок, спокойно ответила: — Может, — она пожала плечами. — Но про «неровно дышать» речи не было, если что. Спокойствие Николаевой выводило Адель из себя. Ну почему она такая… холодная, немногословная, загадочная и, в общем, как там ещё описывают в любовных романах? Адель ничего в Вике не рассматривала, просто та была будто прототипом какого-нибудь стереотипного персонажа, по которому все обычно сохнут. — Да ты и не мальчик вроде, чтобы я к тебе неровно дышала, — сказала Шайбакова, тут же пожалев, потому что, во-первых, врать она не любила, а, во-вторых, ну… как бы стереотипно ни звучало, по ней вроде и так всё видно. Но вся такая идеальная Вика, естественно, была не стереотипной; напротив, она лишь немного прищурила свой чёрный взгляд, её бровь взлетела вверх, а губа изогнулась в ухмылке, которая исчезла так же быстро, как и появилась. Вика парировала немногословно: — Тем более. Адель в очередной раз разрывалась от мыслей: либо Вика настолько хорошо скрывает эмоции и настолько хорошо притворяется дурочкой, либо она правда понимающая Мать-Тереза, принимающая любой расклад событий, несмотря на очевидность. Адель посчитала, что ей нужно спасти свою красивую накачанную задницу, чтобы Вика не подумала, что Шайбакова правда может сохнуть по ней. Лучше пусть думает, что Адель по мальчикам. — Какая у тебя программа тренировок, что аж голова до сих пор мокрая? — неожиданно спросила Николаева, переведя тему. И вот опять — мисс-идеальность, которая находит любую тему для разговора, лишь бы не ощущать неловкое молчание. Адель вот так быстро придумывать темы, например, не умеет. — Хорошая, — попыталась ответить Адель в манере Вики. Та лишь усмехнулась: — В этом я не сомневаюсь, судя по твоему внешнему виду, — после этих слов Шайбакова захотела провалиться сквозь землю. Она и так страдает без душа, а тут ещё и издевательства. — Помыться не хочешь? — О, да ты такая не очевидная, — наигранно ответила Адель. — Хочу. — Могу предложить свою комнату. Идти в комнату, где живёт Вика, мыться в душе, где Вика наверняка по ощущениям справляется за десять минут и использует какой-нибудь парфюмированный гель для душа с табаком, — Адель просто каждый раз подмечает её ядрёный запах — совершенно не хотелось. Там, наверное, на полочках всё расставлено настолько идеально, что Шайбакову стошнит. — А я могу тебе предложить сходить нахер, Николаева. — Другого я и не ожидала. Поэтому предложила. Адель опустила взгляд, подавляя желание извиниться. Отвечать грубость на вежливость — это, на самом деле, не её конёк. Ей не хотелось этого делать, но слова как будто сами выскочили из её рта при виде этого спокойствия. Да и как будто это уже привычка — задевать Вику всем, чем только можно и нельзя. — Ну, не ожидала, так не ожидала. Тогда я пойду уже, а? — спросила Адель, как будто её кто-то здесь держит. — Иди. И ты если у меня в душ не хочешь, возьми ключи от своей комнаты у коменданта. А вот сейчас Шайбаковой точно захотелось провалиться сквозь пол. Про запасные ключи, которые лежат у коменданта на всякий подобный дебильный случай, она даже не вспомнила. И снова Вика её спасает. Или унижает. — Да я туда и шла. — Ага. Я разговор твой, если что, случайно услышала. Цитирую: «Лиза, я щас к тебе и твоему парню домой приеду мыться, если ты не…» Адель резко прервала этот позор, выпалив первое, что пришло на ум: — Может, мне захотелось разнообразия… — А, тогда это всё меняет, — ответила Вика, впервые за долгое время действительно посмеявшись, а не просто на миг усмехнувшись. — В следующий раз не подслушивай чужие разговоры! — В следующий раз не теряй ключи, — Вика полезла в карман спортивных штанов, вынимая оттуда несколько аккуратно сложенных пустых упаковок от клубнично-банановой жвачки и до жути знакомую связку ключей. Признаться честно, взорваться от злости очень хотелось, но вместо этого Адель лишь неловко переводила взгляд с ключей на хитрые глаза Николаевой. И так несколько раз. — Ну и где я их оставила? — Не важно. Больше не теряй. — Нет, Вика, важно! А вдруг опять в том же месте потеряю? Вика замешкалась, будто хотела съязвить в ответ, а затем, как ни в чём не бывало, всё-таки вздохнула и ровным тоном произнесла: — В кабинете. Где самые скучные пары обычно идут. — А, тогда неудивительно, что я побыстрее хотела свалить. Поведение Николаевой было странным: иногда она теряла нотки своей уверенности, вытаскивая наружу что-то по типу смущения или замкнутости. Адель к такому не привыкла. — А сразу ключи мне отдать нельзя было? Так хотелось поиздеваться? — предъявила Шайбакова, действительно думая, что Вика хотела чего угодно, но не добра. Как можно желать добра той, кто постоянно пытается её опустить? Лишь бы она не была такой идеальной. Когда Николаева тихо, почти шепотом — то ли боясь спугнуть Шайбакову, то ли боясь спугнуть себя — ответила на очередную порцию недовольства, Адель замерла. — Так хотелось поговорить с тобой. Вика сказала это настолько искренне, настолько просяще, настолько… настолько, что Адель стало стыдно. Она необъяснимо невзлюбила Вику с первого дня в этой общаге. Просто потому, что той даже не нужно было прикладывать усилий, чтобы понравиться любому. Вика — самый интровертный интроверт из всех, мать его, интровертов, который чаще всего закрывается от всех в комнате и даже не скрывает того, что не хочет никого видеть; она совершенно не общительна, но люди сами тянутся к ней по каким-то инопланетянским причинам, поэтому чаще всего в компаниях она будто просто украшение, которое ходит со своим красивым лицом и молчит в тряпочку. Адель, которая каждый раз пляшет перед людьми, чтобы получить хоть капельку внимания, Адель, которая обстригла волосы, сделала пирсинг и множество татуировок, чтобы создать себе образ привлекающего опять же это самое внимание человека, была просто в бешенстве, видя всё это. Несмотря на то, что Вика всегда казалась чарующей, красивой, со своей холодной харизмой и изюминкой, какая-то детская зависть поставила крест на их общении. И, кажется, было уже слишком поздно, чтобы модель поведения Адель сменилась. Шайбакова прокашлялась, выдавив жалкое: — Извини. Вика прожигала её взглядом, явно думая о чём-то своём. Улыбнувшись своим мыслям, она произнесла: — За что? — Ты понимаешь. — Понимаю. А сама можешь произнести? — с блеклой улыбкой спросила она, добавив в ход уже какие-то манипуляции: — Иначе извинения будут не приняты. — Ты злодейка. — Я — да. Ещё какая, Адель. Вика сказала это ровно, со своей привычной интонацией, но её глаза выдавали всё, что она, видимо, пыталась скрыть: обиду. Николаева добавила: — Ты просто многого не знаешь. Зато Адель знала, что Вика не глупая, знала, что Вика не из тех, кто будет позволять другим оскорблять себя или даже пренебрежительно общаться. Адель знала, что Вика понимает, что Шайбакова просто отыгрывается на ней. И проблема далеко не в самой Вике и её, казалось бы, идеальности. Проблема в самой Адель и её требованиям к себе. — Извини за то, что, возможно, была груба, — Адель пересилила себя на объемное извинение только благодаря уточняющему и смягчающему «возможно», которое хоть немного позволяло ей остаться в своей зоне комфорта и не чувствовать уязвимость. Но Вике, кажется, этого было достаточно. — Спасибо. Это было сильно, — произнесла Вика, в шутку преувеличив, за что тут же получила в ответ грозный взгляд Адель. — Надеюсь, больше никогда с тобой не заговорим. Это не значило, что Адель не хочет дружить с Викой. Это значило, что Адель не знала, как теперь к ней подступаться после всего, что было. Если раньше она лишь кидала какие-то язвительные фразочки в сторону Николаевой, иногда даже не получая ответа, то теперь… а что теперь между ними? Ну, получается, ничего. Перемирие — значит, тишина. Ну, максимум, банальное «привет» при встрече. Не чужие же люди — сколько всего связывало! Адель не понимала, как расценивать замешательство на лице Вики. Она сейчас скажет, что хочет дружить? Шайбакова ожидала любого мягкого ответа, любого «может, попробуем сначала?» или «давай забудем всё, что было», но слова, которые она точно не ожидала услышать, вылетели изо рта Вики настолько же неожиданно, насколько в принципе сегодня ощущался их разговор. — Я тоже на это надеюсь. Всё, о чём говорила Вика до этого, ощущалось так правильно, так обнадёживающе и маняще, что Адель сдалась и переступила через себя, надеясь на внутренний покой, потому что, может, если бы они с Викой дружили, её зависть бы отошла на последний план. А Вике, получается, просто нужны были её извинения? Ей нужно было почувствовать себя победителем в этой своеобразной игре? Ей нужно было убедиться, что даже Адель, которая презирала её, может сдаться под напором изучающего взгляда и мягкого голоса? — Тебя там подружки заждались, — злостно напомнила Шайбакова. — Они явно получше меня будут. — Адель? Ты обиделась? — Нет. Адель знала, что Вика видит её злость. Видит и будто кладёт на это огромный болт. Может, Адель и заслужила. — Ладно. Если что, ты знаешь, где меня искать. Могу помочь не только в поисках ключей, — Вика улыбнулась и, даже не дождавшись ответа, свернула в сторону кухни, оставляя шлейф своих едких духов. Адель села на пол, не понимая: лучше бы этого разговора не было, чтобы она продолжила жить в своей зоне комфорта, или всё-таки то, что она осталась с закрытым «конфликтом», но открытым, ничего не понимающим сердцем, — это лучший исход? … — Да боже, бросай его. — Ну… он, если не в обиде, бывает таким милым… — Он умеет обижаться! Адель прыснула в кулак. Слушать сплетни своих соседок, распластавшись в куче мягких игрушек (Адель перевезла их в общагу чисто в целях своего удобства — матрас же твёрдый, в самом деле) на своей кровати — это второе её любимое занятие. Первое в списке — стучать в каждую комнату и убегать, исподтишка смотря на реакции. Ну, что ещё в этой общаге делать, Адель не знала. Она вклинилась в разговор: — Действительно, он же не человек, чтобы уметь обижаться. Обе девушки обернулись на неё с недовольными взглядами, протяжно цокнув. — Адель, он в первую очередь мужчина. — А ты — женщина. И? Был у Шайбаковой грешок: она слишком любила выводить людей из себя. Она считывала психотип человека за считанные секунды и поэтому знала, как отвечать так, чтобы тот начинал злиться и заводить дискуссию. Ну, или ей только казалось, что она считывает, — на самом деле она, видимо, просто была с подвешенным языком и одной извилиной в мозгу. — Это у тебя надо спросить, при чём тут то, что я женщина. — Ну, смотри: женщина — это человек, мужчина вроде тоже. Получается, у вас… равные права… Представляешь? — произнесла Адель, играя полную серьёзность. А затем, увидев лица подруг, закативших глаза, громко рассмеялась. — А я думала, что-то нормальное в кое-то веки скажешь. — Эй! Ну вообще-то я дело говорю! — Ты его защищаешь! — Я его не защищаю! Я защищаю человеческие права! — Идиотка! В лицо Адель с внушающим звуком прилетела огромная подушка, которая тут же была кинута в обратную сторону. В комнате стоял запах ментоловых сигарет Лизы, свежих мандаринов и жжёной бумаги, на которой девочки пытались гадать, чтобы выяснить: бросить того недомужчину без прав или пощадить. Атмосфера напоминала летний лагерь, куда Адель постоянно ездила в детстве. С ней сыграли злую шутку, потому что возвращаться туда она никогда почему-то не хотела. Ну, или не хотела осознавать, почему возвращаться туда было так тошно. Крик, который уже насквозь пропитал комнату, казалось, начинал заполнять и коридоры. Адель поняла, что они переборщили, увидев, как ручка двери дёрнулась. Адель ожидала увидеть комендантшу с грозными бровями и таким же грозным взглядом, недовольных соседей, уставших от воплей, или, на крайний случай, знакомых, которые тоже услышали шум, но, наоборот, решили присоединиться к веселью. Адель ожидала увидеть кого угодно, но не Вику, которая, оказавшись внутри просторной комнаты, начала переминаться с ноги на ногу, чуть покусывая губы. И у которой рядом с ногами красовался небольшой чемодан. — Привет, — выдавила она ровным тоном. — Я так понимаю, мне туда? — Вика указала своей рукой с окольцованными пальцами в сторону ещё одной комнаты в блоке, где на данный момент жила всего одна девочка. Адель молча наблюдала за всем этим, и пазл в голове начинал собираться: Вика впервые нормально заговорила с ней, устроила перемирие, хотя обычно бросала такие же колкие фразочки в ответ на язвительность Шайбаковой. Значит ли это, что сейчас она сделала это специально, чтобы не иметь лишних проблем, живя с Адель в одном пространстве? Шайбакова думала, что это несомненно связано. С другой стороны — зачем Вике всё это? Тряхнув головой, Адель отмахнулась от мыслей как от назойливых мух и вскочила за только что ушедшей Николаевой. Они, кажется, не закончили. — Ты думала, мы больше не заговорим, находясь в одном блоке? — начала Адель, закрыв за собой дверь. Вика, аккуратно складывающая свои вещи в шкаф, посмотрела на неё буквально на секунду и сразу же отвернулась, не показав никакого интереса. Голос, казалось, отдавал таким же холодом, что и вид: — Да. — Ты издеваешься? — Нет. — Вика! — Что? Шайбаковой казалось, что она быстрее поймёт любую кошку с улицы, чем Вику. Ещё час назад в улыбке этой девушки проскакивал хоть какой-то намёк на тепло, а сейчас она снова стала холодна. — Ты заставила меня извиниться, а сейчас ведешь себя так, будто я должна была это сделать, чтобы ты получила то, что хотела, — и всё. — Что «всё»? — Холод. — А ты за один разговор успела привязаться? — Я успела подумать, что… Адель осеклась. Она уже не понимала, какая цель действительно преследовала её всё это время: опустить Вику и дать ей понять, что не все ведутся на её спокойствие, рассудительность и холодную харизму, или… Или привлечь таким образом её внимание. Такие мысли начали закрадываться только сейчас, когда после извинений и некоего переосмысления своего поведения она больше не хочет задевать Вику. Наоборот, её тянет… сказать что-то приятное, что ли. Сказать что-то, из-за чего Вика продолжит разговор. Наверное, если бы она намеренно задевала Николаеву, сейчас злоба охватила бы её ещё больше. Или, возможно, ей бы стало это неинтересно, как и сама Вика в целом. Но Адель потянуло ещё сильнее. Может быть, роль играет привычный механизм, который психика уже успела впитать в себя. А может, Шайбаковой действительно просто нужно смириться с тем, что Вика действительно чем-то притягивает. Какой кошмар. Она прогнулась под то, что презирала. — Что? Ты успела подумать, что после всего, что ты делала, мы станем лучшими подружками? Или как? Вика звучала твёрдо, злобно, до скрежета зубов неприятно. Это било по самооценке Адель. На самом деле, Адель не мешало бы поучиться нормально воспринимать информацию — как воспринимает взрослый человек, а не маленький ребёнок. По-хорошему, ей бы сейчас выдохнуть, проанализировать услышанное, понять, что Вика в какой-то степени права, достойно ответить и отстать. Жаль, что в детстве Шайбакову, видимо, не научили, как делать правильно, а как — нет. Её не научили справляться со своими эмоциями, поэтому они всегда шли на шаг впереди. Адель, даже не подумав, поджала губы и выбросила пренебрежительно: — Я успела подумать, что ты всё-таки хороший человек… На секунду в глазах Вики промелькнула хорошо скрываемая обида, а затем, ожидаемо, такая же безупречно скрываемая злость. — Тот факт, что я не бросилась к тебе в объятия после извинений, не делает меня плохим человеком. Шайбакова прекрасно это понимала. Она, скорее, не понимала себя и мотивы своих действий. — Не делает, — повторила она. — Послушай, Адель, — Вика тяжело вздохнула, будто не хотела говорить всего последующего. — Во-первых, ты сама захотела извиниться. Во-вторых, если ты подразумеваешь вежливость как какие-то жесты — это уже не мои проблемы. Заметь, я всегда старалась вежливо отвечать на твои провокации, хоть у меня и есть уважение к себе. Я просто понимаю, что ты… Вика остановилась, прикусив губу. Она посмотрела на Адель с какой-то липкой жалостью, которую Шайбакова ненавидела больше всего на свете. — Ну что? Говори уже. Николаева ещё пару секунд осматривала лицо Адель, будто думала, озвучить или пощадить. — Адель, ты, если честно, выглядишь как маленькая закомплексованная девочка, которая скрывается за маской внешней уверенности, — Вика всё же озвучила то, что Шайбакова хотела бы услышать меньше всего. Она отвела взгляд, но продолжила говорить: — Прости, но быть твоим спасателем я не хочу. Ты уже достаточно отыгралась, пытаясь сломать мою идеальную картинку, которая никогда и не была идеальной. Тебе просто надо было идеализировать мой образ, чтобы тебе было хорошо, когда ты пытаешься меня принизить, и одновременно плохо, когда ты убиваешься, что кто-то настолько идеальный, а ты — нет. Но ты же любишь страдать, да? Вика тараторила и при этом говорила уверенно — настолько чётко, что шум её голоса эхом отдавал в голове Адель. Вика не давала вставить и слова, она давила, будто ей было не жаль, но Адель видела, что ей больно произносить всё это. Но лишь потому, что Вика человечная. Шайбакова это понимала. — Самое главное, Адель, что если бы ко мне не тянулось столько людей, ты бы боготворила мой образ у себя в голове. Но так как тебя бесит, что люди тянутся ко мне, а не к тебе, ты выстроила какую-то несуществующую ненависть, чтобы тебе не было так больно. Ведь для тебя лучше иметь восхищение большинства, чем одного. Мозг пульсировал от полученной информации, а ногти больно вжимались в пальцы — после этого останутся следы, которые Адель будет мучить до последнего, чтобы причинить себе хоть какую-то физическую боль и забыть о моральной. Глаза Шайбаковой были наполнены влагой, и Вика позволила себе совершить ужасный в данный момент поступок: она подошла совсем вплотную и положила обе руки на лицо Адель, смахивая слёзы. Шайбакова отбросила её руки. — Прости за горькую правду, но так ты хотя бы отстанешь от меня. Я правда хотела тебя попросить больше не трогать меня. Из глаз всё-таки предательски потекли слёзы, но не потому, что от Вики нужно было отстать, а потому, что услышать от другого человека то, от чего она старалась убежать в своей голове, приравнивалось к моральной смерти. — Хорошо. Я обязательно подумаю над своим поведением и больше никогда не трону тебя. Последнее, что увидела Адель перед тем, как выбежать из комнаты, — сочувствующий взгляд Вики. Засунула бы она это сочувствие куда-нибудь подальше. Как назло, даже тут она оказалась идеальной: говорит обидные вещи, но всё равно осторожничает. Адель пора перестать зацикливаться на других.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!