Вернутся к фанфику

Принятие

21 апреля 2026, 22:15
Адель лежала на кровати, смотря в потолок и даже не зная, сколько сейчас времени. Иногда в голове было пусто: проявлялся то белый, то чёрный экран. А иногда мысли заполняли разум настолько, что Адель закрывала лицо подушкой и кричала в неё до одури — так, что лопались капилляры на лице. Она не хотела никого ни видеть, ни слышать — даже себя. Может быть, это было инфантильно, но Шайбаковой так было легче: позволить себе пострадать, оказавшись в позиции жертвы. Вика была полностью права: Адель придумала ненависть, чтобы защитить себя от зависти. Наверное, Адель не знала, как подступиться по-другому, потому что Вика притягивала, но и отталкивала одновременно. Сейчас, когда ситуация прояснилась, Шайбакова чувствовала ужасный стыд. Николаева не заслуживала всего, что получала от той, кто даже мизинца её не стоит. Теперь Адель точно её не тронет, но не только из-за того, что та так отчаянно этого просила. Да Адель даже первой не заговорит. — Дель… — тихий голос Лизы прорезал тишину тёмной комнаты. — Может, поешь? Шайбакова вздрогнула, выругавшись себе под нос, и поднялась на локтях, взглянув на подругу с подносом еды в руках как-то слишком недовольно — не потому, что она вредничала или её воротило от манящего запаха, а потому, что к ней обратились так, как она ненавидит больше всего. — Я просила так меня не называть. Лиза тут же стушевалась под напористым взглядом Адель и поспешила оправдаться: — На автомате вылетело. Мне просто хочется показать, что я… забочусь о тебе. Что мне не всё равно. Шайбакова не хотела, чтобы подруга расстраивалась, но она знала, что Лиза всё понимает: та даже не спросила, что случилось и почему Адель не пошла сегодня на пары и лежала пластом, будто кто-то умер. — Я знаю. Я не со зла. — Еду оставлю? Адель, понимая, что та не отстанет, ответила короткое: — Да. Лиза кивнула и прошлась до кровати и обратно, стараясь не шоркать своими громкими домашними тапками, зная, что Адель раздражает этот звук. — Отдыхай, — сказала подруга уже у самой двери. Она хотела закрыть дверь, но почему-то оставалась стоять на месте, задумчиво покусывая губу. — Что-то не так? — Ты… только не злись, когда увидишь кое-что на подносе. Лиза изобразила подобие улыбки и скрылась за дверью. У Адель не было ни малейших сил размышлять о том, что могли сделать девочки, чтобы поднять ей настроение. Она вздохнула, отложила поднос и взяла в руки телефон почти впервые за день: несколько сообщений от мамы, столько же от знакомых и огромное количество уведомлений с разных групп. Адель погасила экран. Откинула телефон. Снова легла, уставившись в потолок. Скучно. Кажется, она настрадалась. Адель не понимала, что именно чувствует по поводу всей этой ситуации: множество разных чувств смещались в одно, и если спросить Адель, какую именно эмоцию она проживает, она не ответит. Будет что-то типа: «Ну… стягивает внутри живота, когда я прокручиваю услышанное в голове, иногда хочется плакать, но непонятно, от чего: потому что я такая никчемная или потому что мне просто-напросто больно и обидно». Вспомнив, что люди сами выбирают, страдать им или нет и решив, что пока что лимит исчерпан, Адель потянулась к светлому подносу, на котором стояли тарелка с курицей и рисом, стакан апельсинового сока и купленный в столовой круассан. Руки сами потянулись к манящей выпечке в не менее приятной упаковке. Адель жадно схватила круассан, раскрыла и чуть не умерла от удовольствия. Глаза не сразу заметили крошечный белый лист, припечатанный к подносу — видимо, успел прижаться под круассаном. Раскрыв, Адель увидела записку, на которой красивым аккуратным почерком было выведено: «Извини, что, возможно, была груба. Не кисни и живи жизнь, пожалуйста». Адель перечитала записку три раза. У Вики красивый почерк. Она хмыкнула и уставилась в окно на шатающиеся от ветра деревья. Внутри боролись два ощущения: развивающееся тепло и нарастающая злость. А в голове было всего два варианта: либо Вика чувствует вину за случившееся, либо она просто действительно настолько эмпатичная, что заботится о человеке, которого в лицо попросила больше не приближаться. По крайней мере, это было похоже на заботу — но не такую заботу, которую проявляют, когда человек важен, а простую человеческую вежливость, когда ты понимаешь, что у других тоже есть чувства. Только вот Вика этой заботой провоцирует Адель думать о ней. Адель закрыла лицо руками, посмотрела в сторону упаковки сливочного чая и со вздохом встала, намереваясь пойти на кухню и отвлечься. Тем более — какая выпечка и без чая? … На кухне стояла чья-то кружка с недопитым крепким кофе, пахло едой быстрого приготовления и кое-чем ещё: нотки чего-то вызывающего, горького и одновременно сладкого витали в воздухе. Адель была готова поклясться, что она знает это запах. Ей стоило только начать размышлять, как на кухню, будто по призыву, вошла та, кого видеть сейчас точно не хотелось. Адель замерла буквально на секунду, а затем, фыркнув, принялась как ни в чём не бывало заниматься своими делами, делая вид, что человек, которому и принадлежит этот тяжёлый запах и недопитый кофе, ей совершенно безразличен. Вика, стоявшая в проходе, сняла наушники и продолжила наблюдать за действиями Шайбаковой нечитаемым взглядом. Адель включила чайник — раз. Адель достала пакетик чая — два. Адель кинула заварку в кружку — три. А Вика всё стояла и смотрела, будто издевалась. Шайбакова сжала руки на кухонном гарнитуре и закрыла глаза — думала, поможет, но взгляд Николаевой чувствовался телом и пробирался под рёбра. Щёлк. Адель открыла глаза. Чайник вскипел. Адель налила горячую воду в кружку — четыре. Адель добавила сахар — пять. Адель взяла ложку, чтобы размещать — шесть. Адель… — Ты в порядке? …Адель вздрогнула и чуть не разлила чай — семь. Вика задала вопрос тихо и холодно; если бы у этой фразы был вкус, он был бы металлическим — как когда прикусываешь язык до крови и ощущаешь всё это во рту. — Сама как думаешь? — ответила Адель, стараясь отдавать таким же холодом. Вика хмыкнула и пожала плечами. Действительно — что ей думать? Адель отзеркалила её действия, наигранно надув при этом губы. Вика больше ничего не сказала. Она прошла к столу, наполняя кухню ядерным ароматом ещё больше, взяла свою чёрную кружку с кофе, который по цвету был таким же, как её глаза, и, даже не взглянув на Шайбакову ещё раз, снова направилась к выходу. Адель хотела сказать «ты же не допила», но сдержала себя, чтобы не обжечься в очередной раз. В этой своеобразной игре она победила, потому что Вика не сдержалась и напоследок кинула: — Я не хотела тебя уничтожать. Я хотела, чтобы ты перестала уничтожать себя, Адель. — Ага. И Вика ушла, не проронив больше ни слова. А Адель так и осталась стоять, вжавшись в своём маленьком мире посреди большой кухни. … Конспекты за пропущенные лекции уже давили на мозг, а рука отсыхала, переписывая пятую страницу. Адель подумала, что это хороший способ отвлечься. Телефон провибрировал три раза. Лиза: я в нашем любимом Лиза: будешь шоколадку? Лиза: я угощаю Адель улыбнулась. Я: буду. Лиза: киндер? милка? сникерс? Я: :) не знаю Лиза: приходи, сама выберешь, погуляем заодно Свежий воздух манил гораздо больше, чем душные конспекты, поэтому Адель, особо не раздумывая, написала короткое «ок». За несколько секунд она успела натянуть зеленую толстовку, пахнущую стиральным порошком, проверить, на месте ли ключи (теперь это самое важное), и нанести на шею немного вишнёвого парфюма. Одной рукой она схватила с вешалки куртку и натянула кроссовки, а другой — начала открывать дверь. Это была ошибка. Дверь с размаху влетела в нос Вики, пытающейся попасть в комнату с другой стороны. Пакет в руках Николаевой полетел вниз, а сама она протяжно промычала что-то несвязное, потирая ушибленное место. Адель подлетела к ней, как ужаленная, принявшись осматривать не только лицо, но и тело — на всякий случай. — Тише, в порядке всё, — с усмешкой сказала Вика. — Не кипишуй. Шайбакова сама не заметила, как с испуга начала судорожно прикасаться к Николаевой. Она убрала руки, заглянув в глаза напротив, в которых плескалось веселье. Ухмылки на лице не было, но Адель чувствовала её на все сто процентов. — Не больно? — Нормально. Бывало и больнее. Вика бросила эту фразу легко, отстранённо, но Адель почему-то сжалась. По спине пробежал странный холодок. — Вика… — выдавила Адель и остановилась, не зная, как правильно задать вопрос. — Что? — Это к чему? — Ни к чему, — Николаева пожала плечами, подняла упавший пакет и, не глядя на Адель, прошла в комнату. — Просто ответ на твой вопрос. — Простой ответ был бы по типу «да» или «нет», а ты… — Адель, — перебила Вика, — иди куда шла. Слова застряли в горле. Почувствовав сковывающее напряжение и необъяснимую боль, Шайбакова помотала головой, но всё-таки замолчала. Это не её дело. Ей хотелось сказать лишь одного — того, что мешало ей сейчас выйти за эту чертову дверь: — Мне искренне не всё равно, — произнесла Адель достаточно громко — настолько, что она успела испугаться собственных слов и сжаться. Но Вика, видимо, не услышала, потому что уже скрылась в пространстве собственной комнаты. Наверное, это к лучшему. Адель вздохнула и хлопнула дверью, и в этом звуке затерялось тихое: — А я искренне не верю твоим словам. … Шоколад расхотелось настолько, что Адель морщилась, проходя мимо стеллажей с ним. Организм требовал расслабления — Адель предпочла бы выпить. И чего-нибудь покрепче. — Слушай, может, бахнем? — с надеждой спросила Шайбакова, повернувшись к идущей рядом Лизе. Та рассмеялась: — Я не буду на это вестись. — Поведись на то, что завтра не надо на пары. — И? Мы напьёмся, — вздохнула Лиза. — Нет. — Зная тебя — напьёмся. Адель закатила глаза, сделав вид, что приняла поражение. — Ладно. Но в следующий раз только попробуй попросить меня о чём-то! — Ну хочешь, пиво возьмём, вымогательница? Адель улыбнулась, и Лиза поняла всё без слов. На набережной, к которой они вышли примерно через час, — Адель не считала — дул сильный ветер, но по телу разливался жар от каждого глотка алкоголя. Улыбка на лице вырисовывалась от любого даже самого мизерного действия, и Адель понимала, что это не к добру, но всё равно продолжала выпивать глоток за глотком. — Честно, мне твой Максим вообще не нравится, — выпалила Адель. — Ну, зато мне нравится, — спокойно ответила Лиза и прищурилась. — Ты ела сегодня? — Почти нет. Твою еду кошкам вот скормила. Подруга усмехнулась, понимая, что та наверняка просто убрала еду в холодильник, и ответила: — Ясно. — Что? — Ты всегда, когда пьянеешь, начинаешь мужиков оскорблять, — усмехнулась Лиза. — И женщин, кстати, тоже. — Я не оскорбляю женщин! — Ну да. Ты убиваешься по ним. Адель хотела запротестовать, но сдалась, вспоминая все случаи пьяных рыданий навзрыд из-за очередных интрижек. Она отпила ещё немного и кивнула самой себе. Лиза снова заговорила, и Адель показалось, что та осторожничала и подбирала слова: — На этот раз будет Вика? Адель замерла, пытаясь распробовать реплику подруги на вкус. Вика… Вике, конечно, она бы дала какой-нибудь шоколадно-ореховый привкус, но вот фразе целиком — что-нибудь острое, резкое. — Вика тут каким боком? Лиза стушевалась: — Ну… из-за неё же ты утром была в таком состоянии? — Даже если так, то что? — Я думала, она тебе нравится. Нравится. Адель распробовала это слово на вкус, и ей не понравилось. Может, если бы речь шла о ком-то другом, она бы ещё подумала. Но речь шла о Вике, которая выводила Адель из себя одним своим видом на протяжении нескольких лет. О Вике, которая казалась Адель не человеком, а какой-то идеальной проекцией. О Вике, на которую Адель смотрела чаще, чем на себя в зеркало — но не от того, что та настолько красива, а от того, что это уже вошло в привычку. О Вике, которая смеялась настолько тихо, хрипло и гармонично, что Шайбакова каждый раз застывала и не понимала, как вообще человеку возможно издавать такие звуки. О Вике, волосы которой пахли настолько вкусно, что Адель каждый раз невольно хотела, чтобы та их распустила и прошла мимо — и, конечно, она хотела выкинуть эту мысль из головы, потому что это было глупо. О Вике, улыбка которой заставляла внутренности сжиматься — но не от очарования и приятных чувств, а от желания стереть эту улыбку с её лица. Возможно, потому что эта улыбка принадлежа другим. Стоп. Речь всё ещё о Вике, которая вчера унизила Адель настолько, что сегодня не хотелось даже вставать с кровати. Но даже этот поступок был идеальный. Потому что Адель уважала честность. — Она мне не нравилась, не нравится, и никогда не понравится. Слова вылетели изо рта уверенно, но прозвучали так глухо, будто Адель говорила какую-то конфиденциальную информацию. — Ого, как радикально. — Потому что не нужно мне навязывать то, чего нет. — Я не навязываю. — И видеть ничего такого не нужно. Лиза покачала головой. — Просто мне показалось, что ей на тебя не всё равно. — Тебе показалось, — нервно ответила Адель и залпом осушила остатки алкоголя, намекая на то, что тему нужно закрыть. И Лиза послушалась: следующие часы они обсуждали только море, мечты, случайных прохожих и тёплые воспоминания. Адель была вовлечена, но где-то на подкорке сознания мысли о Вике не давали ей покоя. Она игнорировала их, надеясь, что мозг поймёт, что мысли эти — ненужные. Мозг не понял. … Поздняя ночь не пугала — наоборот, темнота притягивала. Или Адель была слишком пьяная. Лиза решила остаться на ночь у парня, поэтому после нескончаемых вопросов, дойдёт ли Адель сама, она всё-таки вызвала такси. — Благодарю вас! — кинула Шайбакова таксисту, на что тот кивнул и вежливо улыбнулся — потому что Адель вела себя достойно для пьяного человека, пусть и слишком весело. Когда она пересекла порог общежития, достоинство испарилось — её видели в подобных состояниях уже не один раз, так что смысла притворяться не было. В одной руке была третья за сегодняшний вечер бутылка пива, в другой — связка ключей, которой Адель попыталась открыть дверь. Лиза сказала, что все девочки разъехались. Шайбакова надеялась, что Вика последует их примеру. Из окна, которое Адель оставила открытым, веяло свежестью. Дверь в комнату Вики была закрыта. Шайбакова прислушалась — ничего. Скорее всего, она действительно одна. И это не могло не радовать. Иногда одиночество сковывало, а иногда — заставляло снова почувствовать себя живой. Адель разделась. Зашла в ванну, чтобы смыть с себя весь сегодняшний день. Включила воду. Услышала всхлип — не отчаянный, не проникновенный, не кричащий о помощи, но достаточно громкий, как будто после тихой истерики всё прорывается наружу. Адель подумала, что ей померещилось. Она напряглась и подошла к двери, подставив ухо — как делала в детстве, когда пыталась понять, почему родители за стенкой ругаются. Тишина. Кажется, ей пора переставать пить. Шайбакова подошла к раковине. Ополоснула лицо. Снова всхлип. Эмоции взяли верх, и Адель выключила воду, прислушавшись. И опять тишина. Шайбакова, не выдержав, накинула на себя одежду, вышла из ванной и подошла к единственной закрытой двери — там, где жила Вика. Она снова приложила ухо, затаив дыхание. Адель уже понимала, что явно не сумасшедшая и не настолько пьяная, чтобы ей мерещились чьи-то всхлипы. Дома была либо Вика, либо её соседка — но Адель сомневалась, что соседка, потому что та никогда не скрывала своих эмоций. Тишина становилась оглушающей, и Адель уже собиралась уйти — раз этот кто-то помощи явно не просит — но в последний момент из комнаты раздалось тихое: — Да зайди уже. Шайбакова замерла. Она отчётливо услышала хриплый голос Вики. Тело отреагировало странно — вроде стало до неприятного жарко, но пальцы при этом заледенели. Этими же пальцами Адель потянулась к ручке двери. Вика сидела на полу, облокотившись спиной на свою кровать. Она обнимала руками голые колени и смотрела в потолок. Рядом лежала полупустая пачка дешёвых сигарет, разбитый телефон и… и кухонный нож. Адель, не раздумывая, шагнула вглубь комнаты, которая пропахла дымом и чужим отчаянием, и аккуратно села рядом с Викой. Теперь, когда она рассматривала Николаеву вблизи, было заметно, что та плакала: лицо ещё не успело впитать в себя слёзы, а под глазами была немного размазана чёрная подводка, которую Вика часто использовала. Адель перевела взгляд на лежащий рядом нож, и вопрос незамедлительно вылетел изо рта: — Ты режешься? — Нет. Для вайба взяла. — Вика, я серьёзно. — Я тоже, — Николаева наконец посмотрела на Адель — взгляд был опустошённым и разбитым, будто у неё только что обрушилась жизнь. — Да не режусь я. Не настолько слабая. — А нож зачем? — Футболку резала. Это прозвучало настолько неубедительно, что Адель не поверила, пока Вика не ткнула пальцем в угол комнаты, где действительно лежала изрезанная чёрная футболка. — И зачем? Вещи девать некуда? — Я так стресс снимаю. — Больше способов нет? Вика усмехнулась, но даже эта усмешка выдавала её боль. — Ну я хотя бы не самоутверждаюсь за счёт других, — сказала Вика, повернувшись на Адель, — как некоторые. Резкая боль где-то в районе сердца дала Адель понять, что ей не всё равно. Ей стыдно. Она опустила взгляд, но всё же ответила: — Было дело. — Есть. — Что? — не поняла Адель. — Ты говоришь в прошедшем времени, как будто после одного моего толчка твоя годами выстроенная модель поведения изменилась, — Вика сочувствующе похлопала её по плечу — маленький, ничего не значащий жест, но Адель уже вздрогнула. Вика, не обратив внимания, продолжила: — Но это не так. Тебе стыдно, грустно, неприятно. Ты сожалеешь. Возможно, видишь меня в другом свете. Но сама ты не изменилась. Адель рассматривала складки на джинсах. Адель рассматривала скопленную на полу пыль. Адель рассматривала венистые руки Николаевой, лежащие слишком близко к её ногам. Адель рассматривала что угодно, потому что не знала, что ответить. Потому что боялась посмотреть на Вику. — Можешь не отвечать, — сказала Вика. — Просто информация тебе для возможного размышления. — Почему снова обо мне? — тихо спросила Адель. — Чего? — Почему мы снова говорим только обо мне? Вика смотрела на неё долго, пристально, не отводя взгляда — она будто пыталась прочитать Адель, хотя, казалось, уже давно это сделала. Её взгляд не выражал ничего: ни сочувствия, ни понимая, ни боли. Только пустоту, в которой невозможно было что-то разглядеть. Бровь Вики на секунду взлетела вверх, и она отвела взгляд, усмехнувшись. — А почему мы должны говорить обо мне? — Потому что это диалог. — Не умничай, — Вика закатила глаза. — Это нежеланный диалог. В этой фразе не было ничего необычного. Вика была… просто Викой, которая всегда талдычила правду в лицо и не нежничала — хотя часто осторожничала. Но Адель почему-то сжала в кулак ткань джинсов, поджала губы и вздохнула. Всё равно было обидно. — И почему же этот диалог вообще существует, раз он нежеланный? — Чтоб жизнь малиной не казалась, — ответила Вика, пожав плечами. — Обстоятельства, Адель. Просто так получилось, что сейчас мы одни. — Если ты всё ещё со мной разговариваешь — значит, ты хочешь этого. Вика снова усмехнулась, откинув голову. А затем совершенно неожиданно улыбнулась. — Мне нравится твоя настойчивость, — она сказала это обыденно, будто это была не новость. — Возможно, ты права. Всё негативное, что было внутри, резко ослабилось; внутренности стянулись, и Адель сделала вид, что ей всё равно на слова Николаевой. Они молчали. Минуту. Две. Три. Просто сидели рядом, слушая разное дыхание обеих: у Адель оно было частым, нервным, возбуждённым из-за всей ситуации, у Вики же — спокойным, ровным и тихим из-за недавней истерики. — Так что, — прорезала тишину комнаты Адель, — расскажешь, что с тобой случилось? Вика помотала головой: — Нет. Не расскажу. Это было очевидно — Адель это понимала. Но какая-то надежда всё равно теплилась внутри. — Скажи хотя бы одно. — Не убью ли я себя? — перебила Вика. Адель знала, что та пытается перевести все в шутку, поэтому произнесла так же легко в ответ: — Не убьёшь. Ты сильная. — Это снова идеализация или комплимент? Адель усмехнулась: — Скорее, констатация факта. — Ты меня не знаешь, чтобы так говорить. У Адель зачесалось горло, внутри которого застряла заветная фраза. Ей безумно хотелось сказать волшебные, манящие, но одновременно запретные и горькие три слова: «Может, хочу узнать», но она проглотила их так же, как проглотила их возможное общение в целом. — Просто так чувствую, — выдавила Адель, смирившись. Вика промолчала. А потом, как ни в чём не бывало, перевела тему: — Сколько ты выпила, маленькая алкоголичка? От тебя несло, когда ты зашла. — Эй! — Шайбакова молниеносно повернулась на Вику, выпучив глаза. — С чего алкоголичка-то? — Я тебя постоянно раньше пьяной видела, не оправдывайся. — Не надо было смотреть! — А если я хотела? Вика сказала это с каким-то вызовом — Адель на секунду увидела вспыхнувший огонёк в её потухших глазах. — Почему? — это было первое, что пришло ум. Адель бы сама себя ударила за такой ответ, но всё уже было сказано. Вика закрыла лицо руками, подавляя смех, и хрипло выдавила: — Ты как в меме с лошадью, знаешь такой? Которая стоит около воды. — Не знаю. — Я подкинула тебе идею, что можно делать в интернете. Это лучше, чем пересматривать свои липсинги по сто раз. Нет, ну это совсем было возмутительно. Вика что, подсматривает за ней? — Я такого не делаю, — Шайбакова надула губы. — А мне кажется, делаешь. — Тебе кажется, Николаева. А когда кажется — креститься надо. — Я не верующая. — Я тоже. — Ну вот и порешали. Даже несмотря на запах алкоголя от одной и запах сигарет от другой, воздух пропитался невидимым светом благодаря общему смеху, дружеским издёвкам и переживанию ситуации вместе — хотя Адель даже не знала, почему в такой поздний час Вика сидела одна со слезами на глазах в пустой комнате. — Хочешь пива? — предложила Адель. — Ого, это компенсация за всё, что было? — Это просто хоть какая-то помощь, раз не хочешь ничего рассказывать. Николаева прошлась взглядом по пачке сигарет, блестящему ножу и разбитому телефону, а затем посмотрела на Шайбакову и тихо спросила: — А покрепче что-нибудь есть? — Огорчу тебя. Вика вздохнула: — Тащи пиво, помощница. Помощница. Клички, которые придумывала Вика, заставляли улыбаться где-то глубоко внутри. Вика, судя по всему, не умела проявлять любовь, зато делала что-то подобное. Адель действительно сходила в прихожую за почти полной бутылкой пива. Протянула её Николаевой. — У тебя плохой вкус, — сказала Вика, посмотрев на этикетку. — Не думаю. — Подумай. — А ты не вредничай. — А ты не указывай, — пожала плечами Вика. — Как с тобой разговаривать вообще, — цокнула Адель. — Спокойно. Точно так же, как ты сейчас разговариваешь. — Это точно не спокойно. — Как скажешь, — она усмехнулась. Вика открывалась с новой стороны: она была саркастичной, странной, со своим чувством юмора, но при этом всё такой же рассудительной, холодной и расчётливой. Все качества, которые объединялись в ней, не делали её хуже — скорее, наоборот, дополняли её. Адель не видела минусов. Адель больше не видела идеальную проекцию. Адель видела живого человека, который несколько часов назад бился в слезах, а сейчас странно и иногда неуместно шутил, пытаясь таким образом забыть свою боль. Вика перекатывала бутылку по своим пальцам, будто играющая кошка. Она тоже думала о чём-то своём, иногда покусывая губы и вздыхая. Когда Вика начала подносить бутылку к своим губам, какие-то неведомые силы заставили Адель сказать лишнего. На самом деле, она просто хотела сказать хоть что-то, чтобы продолжить диалог. Поэтому слова вылетели прежде, чем Адель успела подумать: — Косвенный поцелуй будет. Вика замерла, оставив бутылку у своих губ, и вопросительно приподняла бровь. Шайбакова была уверена, что та бы уже давно засмеялась, если бы не гнетущая атмосфера, которую Адель и пыталась разбавить. — Какой-какой поцелуй? — невинно переспросила Николаева, похлопав глазками. Она издевается. Адель подумала, что позориться нужно до конца, поэтому объяснила: — Ну, мы из одной бутылки выпьем. Получается… Заметив, как Вика подавляет смех, она остановилась. — Что получается-то? — Сама всё знаешь. Шайбакова была уверена, что прервала хороший момент, что Вика отдаст бутылку обратно, сказав, что та всё испортила. Адель отвела взгляд. А затем почувствовала холодные пальцы на своём лице. Вика, будто специально, взяла Адель за подбородок, почти не касаясь, и повернула к себе, заставив посмотреть в глаза. Адель отшатнулась, как ошпаренная. Вика ничего на это не сказала. Казалось, что ей было всё равно — отшатнётся Шайбакова или спокойно воспримет этот неожиданный жест. Вика воспользовалась моментом, пока Адель неотрывно смотрела на неё. Она поднесла бутылку к губам, намеренно сильно коснувшись горлышка, и отпила залпом приличное количество алкоголя. Адель сглотнула — капелька алкоголя потекла вниз, оставляя мокрый след на коже Вики. — Ты так жадно смотришь, потому что я пью твоё пиво? Адель очнулась. — Угадала, — соврала Шайбакова, закапывая себя — очевидно, что Вика не глупая и всё видела. Николаева улыбнулась: — Так что насчёт косвенного поцелуя? — спросила она, заставляя Шайбакову краснеть. А затем добила: — Тебе же мальчики нравятся. Чего переживаешь? Адель захотела провалиться куда-нибудь ниже пола. Вика сказала это ровно, будто действительно не понимала, что не так — но Адель всеми фибрами души чувствовала, что та издевается. Испытывает её на прочность. Шайбакова понимала, что деваться некуда. — Да. Поэтому я и упомянула косвенный поцелуй, — ответила Адель, пытаясь звучит спокойно. А затем, будто понимая, что ящик пандоры уже открыт, сказала то, чего сама не ожидала: — Не знаю, как ощущается поцелуй с девушкой. Косвенный — уже слишком. Это был провал. Вика, до этого смотревшая с азартом, блеском в глазах и ухмылкой, вдруг вздёрнула брови и открыла рот. Наверное, не ожидала, что Адель зайдёт так далеко. Она бесшумно посмеялась, и в её глаза вернулся прежний огонёк. Шайбакова выдохнула — видимо, Вике понравился её ответ. Только теперь Адель боялась, что разговор зайдёт дальше, что Вика продолжит давить своим тёмным взглядом и кошачьей ухмылкой, что придвинется ближе, что скажет что-нибудь такое, от чего у Адель невольно снесёт крышу из-за появившегося напряжения — и она не сдержится и… Адель не хотела даже думать, что следовало за этим многозначащим «и». Она тряхнула головой, надеясь, что Вика не скажет чего-нибудь клишированного. Одно «Хочешь узнать?» и Шайбакова либо рассмеётся Вике в лицо от всего абсурда, либо… — Ясно. Ну, ты узнала. Видишь — ничего страшного не произошло. Одной фразой Николаева спасла их от плохих последствий. Адель выдохнула. — Теперь со всеми буду так целоваться. — Удачи, — усмехнулась Вика и выпила ещё один глоток алкоголя. … Они просидели в одной комнате и в одной позе ещё несколько часов — но на этот раз молча, каждая занимаясь своими делами. Адель без звука сидела в телефоне, стараясь сохранить тишину, а Вика уткнулась в колени и смотрела в пустоту. Шайбаковой было страшно представить, в каком Вика была состоянии на самом деле. Адель было стыдно, что она поддалась собственным чувствам и думала о том, о чём думать нельзя — по крайней мере сейчас, когда Вика переживает что-то очень сложное. Но всё же Шайбакова не винила себя, потому что Николаева сама всё это устроила. Адель предложила Вике, чтобы она ушла, как только в комнате воцарилось молчание, но та почему-то помотала головой. Одна её просьба «Останься», и Адель не смогла отказать. Ей правда хотелось, чтобы Вике стало легче. Адель отвечала человечностью на человечность. — Спасибо, что помогла отвлечься, — сказала Вика перед тем, как отключиться у Адель на плече. Ещё какое-то время Шайбакова не шевелилась, позволяя Вике спокойно спать. А затем, когда время уже переваливало за утро, а на улице становилось светлее, она аккуратно переложила голову Николаевой на подложенную подушку и встала. Адель понимала, что на кровать она Вику не переложит — слишком слабая. Поэтому она схватила с кровати какой-то аккуратно сложенный чёрный плед и укрыла сопящую Николаеву. Звуки, которые издавала Вика, были тихими и милыми, а вид совершенно не соответствовал тому, что она выдавала на людях. Понимая, что эта ночь была одноразовой акцией, Адель вздохнула и поплелась на выход, заведомо представляя, как на утро Вика, скорее всего, даже не поздоровается. Адель уже поняла, что в жизни Николаевой было слишком много боли, чтобы та вела себя по-другому. Да и Шайбакова не заслужила. Но эта ночь точно отпечатается в её памяти, как хорошее воспоминание.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!