Вернутся к фанфику
Один вопрос
20 мая 2026, 01:31Утро встретило Адель нескончаемыми криками под окном. Видимо, кто-то был слишком рад ощущению майского тепла, звукам птиц и в целом приближающемуся лету. Шайбакова же, напротив, испытывала лишь равнодушие к возвращению в родной город — на каникулах мать всегда заставляла её приехать.
Адель протерла глаза и поплелась умываться, нацепив первую попавшуюся под руки толстовку.
Ванна, конечно же, была занята: Вика стояла напротив зеркала и судорожно чистила зубы.
Адель прокашлялась и осторожно начала разговор:
— Доброе утро.
Вика посмотрела на неё, не изменив эмоций в лице, и продолжила своё занятие. Только после того, как она закончила, её рот соизволил произнести лишь короткое:
— Доброе.
Кулаки невольно сжались. Адель захотелось выбросить что-то колкое, грубое, равнодушное — но она выдохнула, прикрыв глаза, и выдавила из себя:
— Как ты сегодня?
— Это твой вопрос?
Шайбакова нахмурилась:
— Ну… да? Что не так?
Вика посмотрела на неё так, как обычно смотрят на маленьких несмышлённых детей, которые творят откровенную дичь. Она усмехнулась:
— Правила, Шайбакова.
Точно. Картина вчерашнего вечера тут же восстала перед глазами Адель: неловкий разговор, первые шаги к доверию, слёзы и дурацкие правила, которые придумала Николаева.
Один вопрос в день.
Адель опомнилась:
— Тогда отмена! Это не мой вопрос.
Вика кивнула с выражением лица «я так и знала» и отвернулась.
В голову снова лезла какая-то бессмыслица. Никакой золотой середины не было — Адель разрывалась между вопросами по типу «а какой твой любимый цвет?» или «что ты любишь делать в свободное время?» и откровениями по типу «почему ты хотела покончить с собой, Вика?».
Самое главное, что оба варианта были ей интересны.
Адель вздохнула, и Вика, будто заметив её смятение, снова подала голос:
— Тебя никто не торопит. Ты только с кровати вскочила, — она вышла из ванной, прошла мимо Шайбаковой и, даже не обернувшись, кинула: — Подумай.
Адель цокнула, не успев сообразить, что можно сказать в ответ.
Но Вика уже хлопнула дверью своей комнаты.
. . .
И по универу Николаева тоже, видите ли, ходила угрюмая. Иногда Адель было страшно даже просто посмотреть на неё — издалека глаза Вики сверкали невидимым пламенем, а на лбу так и крутилась табличка «не подходи — убьёт».
В столовой Николаева сидела за соседним столом. Адель то и делала, что подглядывала, даже не пытаясь как-то это скрыть. Вика ни разу не посмотрела на неё в ответ.
Зато Лиза не сводила с подруги глаз, переодически высмеивая:
— Не подавится твоя Вика. Чего ты так её взглядом сверлишь?
— Она не моя.
— Чья же ещё.
— Не знаю, но не моя.
Лиза-то отстала, а вот голову Адель ещё долгое время не покидала одна-единственная пугающая мысль: ей до скрежета в зубах не нравилось произносить это чертово «не» перед трепетным «моя».
Звучало просто обидно. Обидно, что что-то в этом мире может быть ей недоступно.
После пар Адель всё-таки выловила Вику, курящую на крыльце.
— Привет, — кинула Шайбакова, получив в ответ лёгкий кивок. — У тебя всё ок?
Вика глубоко затянулась, смотря куда-то в сторону, и покачала головой.
— Не трать свой драгоценный вопрос на такую ерунду.
Ни один мускул на лице Адель не дрогнул. Кажется, она начала привыкать к этой своеобразной остроте.
— Господи, Николаева, ты заигралась.
Вика натянуто улыбнулась:
— Мы только начали.
— А мне, может, жизненно необходимо узнать, как ты себя чувствуешь.
— Ну, узнавай, — она пожала плечами.
— Хорошо.
— Хорошо, — повторила Вика, затянувшись.
Адель закатила глаза и уставилась в сторону детской площадки — туда, куда всё это время смотрела Вика. Дети невозмутимо бегали по мокрому и грязному песку, не боясь запачкать идеально выглаженные даже издалека штаны, а их возможные матери смотрели на это и широко улыбались. Адель хмыкнула — надо же, у неё такого никогда не было. Казалось бы, ничего необычного, но чего только стоил этот тёплый материнский взгляд. Иногда люди не обращают внимание на мелочи, но если задуматься — обычные мелочи значат намного больше, чем мы можем себе представить.
Наверное, если бы мать увидела, как Адель портит себе штаны — и не важно, что их легко можно отстирать — сказала бы пару ласковых и отправила домой.
Так что маленькая Адель прямо сейчас бы позавидовала этим детям. Да и взрослая, если по-честному, тоже.
Вика, скорее всего, испытывала такие же эмоции, когда пялилась на эту детскую площадку. А сейчас Вика стояла и откровенно пялилась на Шайбакову. И ведь снова — ноль эмоций.
Хотя что Адель знала о эмоциях Вики, если та ничего не рассказывала.
Может, сейчас был отличный момент узнать, что Вика чувствует? А может, это было глупо и необдуманно, потому что та, вероятно, не ответит.
— На что засмотрелась? — спросила Вика, нарушив молчание.
— На то же, что и ты.
Николаева снова затянулась — её тонкие пальцы крепко обхватили фильтр, немного побелев от напряжения. Она прищурилась, и её взгляд стал острее. Это выглядело… красиво. Адель нравилось наблюдать за красивыми людьми, и Вика не была исключением.
— На то же, что и я? — невозмутимо спросила она. — Я смотрю на тебя.
Адель застыла, забыв всё, о чём они говорили раннее. Это было временно — она знала, что это просто базовая реакция на неловкую ситуацию.
Только вот почему ситуация была неловкой, Адель не знала. Она просто чувствовала распирающее внутри неё напряжение от одного чертового взгляда темно-ореховых глаз. Она просто стояла, как вкопанная, и не понимала, что отвечать.
Эти слова были явно лишними.
Адель сглотнула.
— Если судить по твоей логике, ты засмотрелась на меня, — ответила она, не сводя глаз с собеседницы.
Вика усмехнулась:
— Может быть.
Адель понимала, что, скорее всего, этот ответ — просто способ забыться. Вика поменялась в эмоциях слишком быстро, но, честно признаться, эти появившиеся заинтересованность и уверенность манили. И это пугало. Пугало, потому что хотелось спросить «ты сейчас просто играешь?» и одновременно ответить на провокационные фразы.
— Это значит «да, просто я не хочу говорить прямо», — всё-таки спросила Адель, — или это значит «отстань от меня»?
Вика, курящая сигарету нарочито медленно, слабо улыбнулась:
— Это твой вопрос на сегодня?
Адель захотелось ударить её.
— Нет. Просто хочу, чтобы ты ответила.
— Я отвечу.
— Отвечай, — выпалила Шайбакова, сокращая расстояние. С каждым шагом её разум туманился, а слова сами вылетали из уст. Казалось, она уже не думала — только действовала.
Адель подошла совсем близко, смотря на Вику снизу вверх. Её взгляд остановился на пальцах, держащих почти окурок сигареты. Невольно, непонятно зачем её руки потянулись к чужим — и спустя быстрое, но обжигающее касание сигарета оказалась между пальцами Адель.
Вика молчала. Тягуче, сладко молчала. Эта сладость дразнила Адель так сильно, что хотелось перехватывать инициативу на себя и делать так, чтобы Вика смотрела только на неё и была не в силах сказать и слова.
И ведь Вика смотрела.
— «Может быть», Адель, имеет прямое значение, — заговорила Николаева. — Может быть, ты права. Может быть, нет.
Адель поднесла сигарету к губам и так же нарочито медленно, как это делала Вика, обхватила фильтр и затянулась.
Едкость пронзила внутренности — Адель проглотила её, сморщившись где-то внутри.
Вика наблюдала за ней почти пристально, и сейчас никак нельзя было сказать, что та просто смотрит.
— А сейчас ты просто проверяла, не задохнусь ли я, да? — спросила Адель, выдохнув дым той прямо в лицо. — Если ты ответишь «может быть», клянусь, я тебя убью.
Вика поджала губы, вероятно, чтобы не рассмеяться, но взгляд не отвела.
— Частичка правды в твоих словах есть. Ты же не куришь. Зачем это сделала?
— Захотелось.
— Зачем?
— Просто, — развела руками Адель. — Не знаю я. Захотелось и всё.
Вика усмехнулась:
— Окурок выброси. И не геройствуй больше, — она поправила рюкзак на плече, — видно было, что ты чуть не подавилась.
Глаза Адель смотрели на Вику уже по-другому: уверенность сменилась на явное смятение. Но Адель же чувствовала, что этот взгляд…
— Ты смотрела на меня… ну, не так, как смотрят на людей, которые делают что-то… плохо.
— Это вопрос или наблюдение?
— Наблюдение.
Вика кивнула:
— Потому что ты не делала что-то плохо.
— Но ведь…
— Адель, — перебила Вика, вздохнув. — Ты выглядела красивой.
Она выпалила это резко, раздражённо, но при этом настолько искренне, что захотелось либо ударить её от этой внезапной открытости, либо убежать и краснеть где-то наедине с собой.
Адель была слишком предсказуемой для Вики, и это заставляло сердце в груди совершать какой-то незнакомый для Адель кульбит.
— Повтори.
— Нет. Ты услышала.
— Хочу… услышать это слово ещё раз, — тихо сказала Адель.
— Какое?
— Вика. Не притворяйся тупой.
— Не притворяюсь.
— Господи.
— Что, скажешь, что со мной невозможно разговаривать?
— Скажу.
— Говори.
— С тобой невозможно разговаривать!
— Надо же, — наигранно удивилась Вика, — как тобой легко командовать.
Адель промычала что-то невнятное себе в кулак. Казалось, Вика просто перевела тему.
— Я уже не выдерживаю.
— Я тоже. Мы в общагу идём или как?
— А ты хочешь пойти со мной?
Вика пожала плечами и отвела взгляд.
Адель ожидала любого — любого самого колкого, скрывающего настоящую суть ответа.
— Только если ты не будешь молчать.
Любого, но не такого.
Она уставилась на Вику, пытаясь найти подвох. Её глаза прошлись по фигуре, одетой в простые синие джинсы и чёрную кожанку, и вернулись обратно, к нечитаемому взгляду.
— Ты не умеешь шутить.
— Я где-то сказала, что шучу? — не поняла Вика.
— Нет. Просто… странно.
— Что странно?
— Твои слова звучат странно. Точнее, странно слышать это из твоих уст.
— Не нравится?
— Нравится, — резко ответила Адель. — Просто… я думала, ты скажешь, чтобы я не мешалась или.. что-нибудь такое.
Вика отвернулась и слабо усмехнулась. Она молчала. Молчала достаточно долго — столько, что Адель успела накрутить, что это была одноразовая акция и сейчас Николаева скажет, что передумала и вообще Адель не так все поняла.
Но Вика вздохнула и сказала утешающее:
— День херовый был. Хочется, чтобы хоть что-то отвлекло от мыслей, — призналась она. — Или кто-то.
— Обычно тебя бесит, когда кто-то слишком много болтает.
— Бесит, — кивнула Вика. — Но к твоему пустословию я уже привыкла. Деваться некуда.
— Пустословию?!
Вика улыбнулась:
— Без обид.
— Пустословию, говоришь?! — наигранно возмущалась Адель.
— Да всё, хорош, — запротестовала Вика. — Многословию. Пойдёт?
— Уже правдивее!
— Конечно, — она закатила глаза.
Приятное осознание разливалось где-то внутри — Вика привыкла к ней. Вика сама хотела проводить с ней время. Вика… тянулась в ответ? Даже если Адель мерещилось, сахарные ощущения затмевали разум и не давали проходу любым протестам.
Наверное, сейчас, когда Адель не думала о плохих исходах, внутри что-то навязчиво кричало о каком-то «счастье». Адель мало что об этом знала, но рядом с Викой, которая каждый день открывалась с новой стороны и которая каждый день показывала, что Шайбакова ей вроде как важна, это самое «счастье», казалось, подбиралось к ней маленькими шажками.
Только вот от этой новизны Адель сковывал липкий страх, и она ничего не могла с этим поделать.
Хотя нет. Могла.
Могла забывать обо всём рядом с Николаевой, которую так хотелось просто разгадать, а потом сидеть в своей комнате и думать, почему от каждого её прикосновения и взгляда по телу разбегались горячие мурашки. Почему после каждого даже самого незначительного слова хотелось расспросить о большем, потому что было интересно. Почему Адель вообще согласилась на эту чёртову «игру» с одним вопросом в день, если это выглядело как абсурд.
Кстати, игра…
— Вик, — спросила Адель, когда они уже прогуливались по аллее и вдыхали запах скошенной травы, — а что по вопросам?
— А что по вопросам? — повторила Вика.
— Я же могу задать один.
— Задай: «Когда ты купишь мне таблетки для памяти», — усмехнулась Николаева. — Вопрос, вообще-то, уже исчерпан.
— Серьёзно?!
Вика повернула голову и хитро прищурилась:
— Может быть.
Это протянутое «может быть», произнесённое специально приторной интонацией, вернуло Адель на полчаса назад, когда она, на миг ставшая уверенной в себе, затягивалась Викиной противной сигаретой и проклинала внутри этот дерьмовый вкус. Когда она, попавшаяся на собственную удочку, сказала это злосчастное «отвечай», потому что ей хотелось, чтобы Вика напрямую сказала что-нибудь, что заставило бы Адель думать, что та нуждается в ней.
Разум, который подсказал бы, что не признается Вика в чём-то вот так, глядя Шайбаковой в глаза, отключился.
Это сладкое «может быть» крутилось в голове на повторе. И самое странное, что Адель не жалела. Жалела лишь потому, что о Вике хотелось узнать больше. Но у неё есть завтра. И послезавтра. И…
— Ну ничего, у меня вообще-то ещё вся жизнь впереди, — съёрничала Адель.
— Всю жизнь будешь со мной возиться?
— Может, и буду.
— Сочувствую.
— Себе посочувствуй!
— Себя я только презираю.
— Эй!
— Что? — усмехнулась Вика. — Ты даже не замечаешь, что я с тобой честна. Это ли не самое главное?
Адель остановилась.
Вика обернулась, но продолжила идти. Со спины Вика выглядела такой… беззащитной. Хотелось подойти и обнять. Сказать, что она ценит. Очень ценит.
— Я без тебя пойду, — крикнула Николаева.
Адель отмахнулась от мыслей и побежала до Вики. Обнять со спины получилось очень своеобразно — щелчком по голове.
— Шайбакова, руки не распускай, — пригрозила Вика.
— А то что? — со смешком протянула Адель.
— А то узнаешь.
— Хорошо. Хочу узнать.
— У меня терпения много, можешь не переживать.
— Буду бить тебя чаще, значит.
— Какая же ты наглая.
— Ты не лучше.
— Спасибо за комплимент. Мне часто такое говорят.
— Но я-то особенная.
Вика помотала головой:
— А ты-то с раздутым самомнением.
— Ты ещё и врёшь нагло!
— Боже.
— Господи!
Вика широко улыбнулась, тут же скрыв руками эту прекрасную для Адель картину. С этими появившимися ямочками, прищуренными от улыбки глазами и беззвучным смехом Вика выглядела как распустившийся цветок. Цветок, который пережил слишком многое, чтобы спокойно цвести и дарить людям наслаждение.
Адель решила, что сейчас лучше ни о чем не спрашивать (как будто она могла) и просто перевести тему. Просто продолжать делать так, чтобы Вика хоть чуть чуть, но улыбалась.
Оставшуюся дорогу Адель болтала что-то про её трёхцветную кошку, оставшуюся в родном городе; про смешные случаи прогулов в школе; про поездки на море; про цыганов, которые её маленькую пытались заманить в какую-то секту. Про всё, что заставляло Вику заинтересовано кивать и задавать уточняющие вопросы.
. . .
На следующий день Адель сидела в душной аудитории и не могла придумать нормальный вопрос. Она металась из крайности в крайность — хотелось спросить про друзей, оценки в школе или любимый спорт, но и про состояние, прошлое, проблемы хотелось узнать не меньше. В силу беспокойства, может, даже больше.
Самым лучшим подходом было не давить.
Поэтому Адель выловила Вику в коридоре и вклинилась в её важное уединение с собой:
— Какой твой любимый исполнитель?
Вика отложила телефон, в котором что-то печатала, и непонимающе сощурилась:
— А где «привет», Шайбакова?
— Привет, кто твой любимый исполнитель? — не растерялась Адель.
— Дурная.
— Так что?
— У меня нет любимого исполнителя.
— Он у всех есть, — уверила Адель.
— У всех восьми миллиардов людей?
— Да. И у тебя есть.
— Хорошо, — вздохнула Вика. — У меня правда нет любимого исполнителя. Но я люблю что-то по типу… Рианны.
Адель удивилась. Она предполагала, что Вика назовет что-то, что Шайбакова точно не слушала — что-то, может, непопулярное.
— Поподробнее.
— Нет. Я уже ответила на заданный вопрос, — улыбнулась краем губ Вика.
— Да ты конкретику не сказала же!
— И?
— Как с тобой сложно.
Вика на это ничего не ответила. Лишь хмыкнула и снова уставилась в телефон.
А потом, когда Адель вздохнула и развернулась, намереваясь уйти, Николаева её окликнула:
— Песни Рианны не надоедают. Такое и люблю.
Шайбакова широко улыбнулась, а Вика закатила глаза.
. . .
Следующие дни Адель спрашивала Вику однотипные вопросы, которые та умудрялась выворачивать:
— Какой твой любимый цвет?
— Голубой, наверное.
— Почему «наверное»?
— Я не задавалась этим вопросом.
— Зато ты снова нарушила правила и ответила на два вопроса.
— Что ты любишь делать в свободное время?
— Не знаю… ничего особенного.
— Ну Вика.
— Ну… обычно читаю или хожу в любимые места одна. А вообще тренируюсь.
— Ты занимаешься спортом?!
— Это уже следующий вопрос, Адель.
— Ты умеешь готовить?
— Не знаю. Не спрашивала.
— Ответь ты, блин, нормально.
— Ну, для себя сносно готовлю.
— Ясно.
— Любишь путешествовать?
— Не знаю. Не пробовала.
— Хорошо. Хочешь путешествовать?
— Хотелось бы.
— А читать что предпочитаешь?
— Триллеры.
— Неудивительно.
— Почему именно педагогический?
— Потому что.
— У тебя были домашние животные?
— Я с улицы подбирала.
— Значит, были.
— Это утверждение?
— Да.
— Хорошо.
— Так какой всё-таки спорт?
— Не твоего ума дела.
— Моего. Я хочу задать именно этот вопрос.
— А по правилам я имею право на него не отвечать.
— Ты придумала эту игру просто потому, что тебе меня жалко стало, или потому, что тебе правда хочется… всего этого?
— Точно не потому, что жаль.
— Тогда это всё что-то значит?
Вика ничего не ответила. Но Вика кивнула.
С каждым разом Адель узнавала Николаеву всё больше — А Вика, тем временем, отвечала на вопросы всё легче, понятнее.
Адель показалась, что теперь ей можно перейти к более сложному уровню. Но с другой стороны — Адель боялась, что испортит это образовавшееся хрупкое доверие.
Поздним вечером Шайбакова всё же решилась постучать в комнату Вики, убедившись, что её соседка ушла куда-то со своими подружками.
Первый протяжный стук — тишина.
Второй — то же самое.
Третий — Адель услышала кряхтение и хриплый вздох.
Дверь распахнулась, и на пороге показалась удивительно бодрая Вика — Адель уже привыкла заставать её в противоположном состоянии.
— Что такое? — тихо спросила Николаева.
— Ничего. Узнать хочу кое-что.
— Какое моё любимое женское имя? — усмехнулась Вика. — Или что я ем по утрам?
— Что ты ешь по утрам я и так часто вижу. Другое.
Вика заметно напряглась, уловив волнение Адель. Она сглотнула и сложила руки на груди:
— Ну?
Адель решила долго не думать — деталями вспомнила прошлые ночи, сложила пазл и выпалила первое, что пришло на ум:
— У тебя проблемы в семье?
В лице Вика не поменялась, но ее руки, опирающиеся на косяк двери, дрогнули.
— У меня нет семьи, — ответила Вика ровным тоном.
Адель распахнула глаза.
Кажется, она всё-таки спросила лишнего.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!