Вернутся к фанфику
Звенящая тишина
4 мая 2026, 05:59Адель не помнила, как отсидела все пары. Единственное, на что она опиралась, — на слова матери, которая велела учиться даже при смерти — главное, чтобы без пропусков. Та ведь в молодости в одиннадцатом классе даже с температурой под сорок писала пять сочинений по литературе — или не пять, но суть одна: мать забивала на себя ради репутации, принципов и придуманного будущего.
Только вот будущее не оправдалось. И, видимо, сейчас она решила, что у неё есть второй шанс в лице дочери.
До комнаты Адель дошла с трудом — обессиленная и зарёванная. Пары Вики закончились раньше, но её комната была пуста. На столе не лежало никаких очередных записок.
Что ж, жаль. Бог любит троицу.
Шайбакова уткнулась лицом в подушку и пролежала так, кажется, минут двадцать.
— Эй, страдающая душа, — донеслось совсем рядом, — ты жива?
Голос Лизы вернул Адель в стены приевшейся светлой комнаты с фиолетовыми занавесками — а она ведь уже погружалась в сон и на повторе крутила в голове мысль, заевшую, как пластинка. Вика привлекала внимание, и Адель хотела привлекать её внимание в ответ. Это было не что-то легкое, что сидело на подкорке сознания. Это была нужда, с которой Шайбаковой было сложно существовать — слова вертелись в голове как тяжёлая ноша, которую хотелось побыстрее с себя скинуть.
Адель пробормотала что-то по типу «ага», и Лиза подошла ближе, отвечая:
— Звуки издаешь — уже хорошо, — она осмотрела подругу и вздохнула: — Выглядишь хреново.
— Спасибо.
— Зато ты мне ответила.
— Я бы в любом случае ответила.
— Мне надо было перестраховаться, — спокойно сказала Лиза. А затем ещё раз вдохнула, но уже тяжелее, протяженнее, и аккуратно задала вопрос: — Это же снова из-за Вики?
— Как будто всё в моей жизни из-за Вики, — огрызнулась Адель. — Причин других же больше нет.
— Я ищу наиболее очевидные.
— Круто. Значит, я такая поверхностная?
— Значит, ты такая очевидная. Прямо же говорю.
— Хорошо.
— Хорошо. Так что с Викой?
— Не знаю, — Шайбакова сложила руки на груди. Начала рассматривать свои пальцы. — У неё спроси.
— Зачем мне что-то у неё спрашивать? Мне интересно твоё состояние, а не то, в каких вы отношениях.
— Мы ни в каких отношениях.
— И тебя это волнует?
— Нет.
— Если бы не волновало, ты бы обратила внимание на что-нибудь другое из того, что я сказала.
Адель напряглась:
— Я как будто на приёме у психолога.
— Такое ощущение, что все вокруг для тебя психологи. Один маленький логический анализ и всё.
— Ты меня унижать сюда пришла?
— Нет. Вправлять мозги.
— Ну так вправляй, — ответила Адель, отвернувшись. Ей больше не хотелось ничего скрывать, не хотелось говорить так, будто Вика — ничего не значащее пятно в её жизни. Пятно стереть можно, Вику — нет. Она постоянно вертится где-то рядом. Шайбакова вздохнула: — Скажи уже, что мне не надо с ней связываться. Скажи, какая Вика чёрствая, закрытая, как с ней невозможно общаться, как она бесит своим вечно недовольным лицом…
Адель остановилась. Но и Лиза не перебивала — она терпеливо ждала, пока Адель выскажется.
— …Вечно недовольным красивым лицом.
Это была конечная.
— Ты говорила с ней? — спросила подруга, понимающе проигнорировав последнюю фразу.
— Да. То есть нет.
— Так да или нет?
— Я не знаю.
— Господи, Адель.
Выдавать чужую правду не хотелось. Всё-таки нужно уважать выбор другого человека, и если Вика пряталась по туалетам от настойчивых вопросов про её состояние, Адель не хотела нарушать эту грань. Она хотела завоевать доверие. Всё, что происходило между ними, должно было так и остаться только между ними.
Лиза снова заговорила:
— Попробуй поговорить с ней, а не лежать и страдать, смотря в потолок.
— Ты всегда так добра, подруга.
— А зачем тебя жалеть? Ещё больше расклеишься, — подмигнула Лиза, потрепав Адель по голове — это и была та самая своеобразная нежность, говорящая «я рядом».
— Как-нибудь в другой жизни мы нормально поговорим, — ответила Адель куда-то в стены, когда дверь за Лизой уже закрылась.
Но Адель хотелось в этой. А Вике хотелось спокойствия. Их желания не совпадали.
…
Они не разговаривали. Уже четыре дня.
Вика пила свой невкусный крепкий кофе, иногда разбавляя ассортимент зеленым чаем, и не уходила из кухни при виде Адель. Вика не смотрела, но и не отводила взгляд — её глаза задерживались на Адель лишь по надобности, если они вдруг встречались взглядами. Казалось, намеренно Вика не игнорировала. Просто не разговаривала, не искала встреч или хотя бы поводов для встречи.
Адель не знала, что творилось у той в голове, но внешне Вика поступала либо по-взрослому, либо по-глупому. В то время как Шайбакова вела себя совершенно наоборот. Она так же не говорила первой, но каждый раз пыталась поймать взгляд, найти повод для разговора, случайно коснуться.
Вика этого будто не замечала.
Терпение начинало сдавать — между ними вроде больше не витали нотки искусственной ненависти и холодного напряжения; их молчание было ровным, тягучим и колючим — и колючки эти были не плохими. Просто Адель была уверена, что, если заговорит, Вика снова выпустит свой своеобразный яд.
Поэтому Шайбакова решила действовать так же, как Вика.
Зайдя на кухню сегодня утром, она впервые ни разу не посмотрела на Николаеву. Максимум — боковым зрением прошлась по тонкой, но крепкой фигуре. Волосы Вики были собраны в пучок, а передние пряди выпирали и завивались — и это было так чертовски красиво и необычно, что Адель пожалела, что не взглянула на Вику полностью.
Та, как обычно, не удостоила Шайбакову своим ценным вниманием, полностью сконцентрировавшись на экране ноутбука. Рядом стояла её чёрная кружка — та самая, которая уже приелась Адель.
Шайбакова надеялась, что Вика каким-то чудесным образом окликнет её уже в дверях, но нет — Вика была какой-то непробиваемой крепостью.
И это настолько разозлило Адель, что она решила, что больше не будет пытаться.
После этого что-то изменилось. Или это было самовнушение Адель, и так просто совпало, что Вика оказалась рядом.
— Стукни его, что ли.
Недавно сказала Николаева, увидев, как Адель трясла злосчастный чайник в надежде, что тот заработает.
Ни привета, ни доброго утра, ни «как ты?».
— А я что делаю?
— Что-то странное, — пожала плечами Вика и подошла ближе.
— А стучать по нему, значит, не странно?!
Вика усмехнулась:
— Я просто пошутила.
Адель отвела взгляд. Николаева взяла чайник в руки, оглядела, поставила на место.
А затем ушла с кухни, не сказав ни слова.
Шайбакова так и осталась стоять на месте, не понимая, что это было. Думать было бесполезно — Вика была просто Викой.
Через пару минут, когда Адель уже забила и вернулась в комнату, Николаева постучалась и, получив одобрительное «войди», показалась в дверях с маленьким стаканчиком в руках.
— Что это?
— Чай.
— Ты редко пьешь чай.
Вика вздохнула:
— Интересно, почему же я стою на пороге твоей комнаты.
Адель действительно искренне хлопала глазами, не ожидая подобных жестов.
— Мне?
Вика ничего не ответила — она подошла к Шайбаковой и всунула этот стаканчик в руки.
— Пей и не мучай чайник, — сказала Николаева и ушла.
Адель улыбнулась. Это был какой-то фруктовый чай из автомата на первом этаже. Шайбаковой он всегда казался слишком приторным, но сейчас она представляла, каким волшебным тот окажется на вкус.
…
Поздней ночью Адель насмотрелась какой-то чепухи в интернете не по своему желанию. Соседки решили провести вечер вместе.
Отмахнувшись от компании, Шайбакова накинула на себя толстовку и вышла в коридор, захватив кружку и любимый чай.
Чай она не очень-то и хотела — она хотела уйти подальше от людей. Чтобы никто не мешал думать о том, куда она в жизни не туда свернула: учится по желанию матери, не работает, с головой-то банально разобраться не может, так ещё и какая-то такая же неразобравшаяся свалилась ей же на голову.
Заработавший чайник почему-то был горячим, как будто кто-то совсем недавно заходил на кухню. Всё бы ничего, но Адель уже успела выучить, в какое время чаи никто не распивает.
Кинув заварку и залив всё кипятком, Адель опустилась на любимый стул ближе к окну.
И только в этот момент она заметила чёрную кружку. Такую… уже успевшую надоесть — потому что Адель видела её слишком часто. Или потому что она принадлежала девушке, которая не надоедала, — наоборот, которой совершенно не хватало.
Адель не могла ошибаться. Единственное, что могло заставить её сомневаться — запах был мягким и нежным, не таким, как обычно пахнет чёрный кофе владелицы предмета.
Она принюхалась — запах был тот же, что и в её собственной кружке, в которой сейчас заваривался клубничный чай. Адель без раздумий схватила чёрную кружку.
Под ней лежала записка.
Шайбакова нервно усмехнулась. Развернула.
«Что за привычка такая — не спать? Напейся вдоволь и больше не ходи на кухню среди ночи».
Адель переводила взгляд с чая на бумагу. С бумаги на чай.
Снизу была выведена ещё одна строчка — так мелко, что буквы расплывались.
«Я знаю, что ты все равно не будешь спать».
Адель усмехнулась: Вика была права.
Третья записка. Если один раз — совпадение, два — случайность, то три… три — это уже можно начинать задумываться. Потому что три — это закономерность.
Лампочка мигала жёлто-белым светом, за окном хлестал дождь, по просторной кухне разливался свежий аромат. А Адель сидела в центре всего этого и глупо улыбалась.
Всё-таки Вике, походу, было не всё равно.
Сунув очередную записку себе в карман, Адель взяла обе кружки в руки и поплелась в комнату, надеясь, что Вики там нет. Такой хороший момент не хотелось портить — Вика бы наверняка начала отмахиваться и говорить, что сделала это просто потому, что ей на Адель печально смотреть было.
Дверь в комнату Николаевой была закрыта.
Адель сделала хитрость: она оставила возле двери свою кружку — там, где задеть никто точно не мог, только если постараться. А кружку Вики она забрала себе.
Косвенных поцелуев, видимо, не хватало обеим, раз Вика самолично оставила Шайбаковой свою драгоценную вещь. Или только Адель. Она не сомневалась — Вика даже не попробует чай. Просто потому, что Николаева такое не пьёт. И просто потому, что это чужая кружка.
Адель вздохнула и прошла в свою комнату — чай она до сих пор не хотела, но чай из кружки Вики…
Это уже другой разговор.
…
Вымытая кружка оказалась у Адель на столе на следующий день.
Шайбакова не успела выхватить момент, когда Вика или кто-то другой подбирал её. Она вздохнула, надеясь увидеть рядом с кружкой записку.
Записки не было. Значит, либо взяла не Вика, либо Вике не понравился этот жест.
Внутри разгорался привычный пожар — но на этот раз это была не злость, не отчаяние, а обычное желание поговорить. Адель не хотела делать первый шаг, но всё внутри кричало о том, что Вика тоже будет молчать до последнего.
Уже вечером, когда все в блоке разбежались по своим делам, Адель подошла к заветной потрёпанной двери, намереваясь постучаться — сегодня она не видела, чтобы Вика куда-нибудь выходила.
Комната отозвалась молчанием. А через несколько минут дверь сама распахнулась перед лицом Шайбаковой.
Вика стояла перед ней заспанная, ничего не понимающая и… такая милая, что Адель невольно захотелось улыбнуться и потрепать ту по щеке. Унимая свой временный порыв, Адель неловко начала разговор:
— Извини, что разбудила.
Вика тут же вернула своё привычное лицо: её глаза потемнели, скулы стали острее, брови поднялись вверх.
— Надеюсь, ты принесла мне кружку? — она спросила это ровно — её прерванный сон выдавала лишь маленькая хрипотца.
— Не только.
— А что ещё?
Шайбакова вздохнула и выдохнула это единственное, такое желанное, но странно-запретное, слово почти шёпотом:
— Себя.
Вика ничего не отвечала — она смотрела на неё всё такими же глазами, без капельки усмешки или, наоборот, безразличия.
— Себя? — переспросила Николаева.
— Ты же понимаешь, что я имею в виду.
— Нет. Люблю, когда говорят прямо.
— От этого ты не перестаёшь понимать, — Адель отвечала Вике в той же манере и, казалось, не проигрывала.
— Допустим.
— Допустим. Так дашь войти?
Николаева сдалась, отошла в сторону и пропустила Адель в уже знакомую комнату. На этот раз пахло порошком и каким-то детским кремом для рук. Единственное, что было неизменно — сильный запах сигаретного дыма, который, казалось, уже пропитал эту комнату насквозь.
— Ты вообще-то здесь не одна живёшь, — предъявила Адель.
— Никто не жалуется.
— Просто боятся тебе сказать.
— Если в лицо скажут — тогда поговорим.
Адель восприняла эту фразу как камень в свой огород. Она приподняла бровь, размышляя: проигнорировать или высказать. Молчать она устала, поэтому второй вариант победил:
— А со мной, значит, такие принципы не работают?
Вика усмехнулась:
— Рассказывай, почему так решила.
— Ты… ты же постоянно уходишь от ответов, не разговариваешь со мной, а я всё пытаюсь найти повод поговорить.
— Ты сейчас серьёзно? — искренне удивилась Вика.
— Да.
— Адель, это же совсем другое.
Шайбакова отвела взгляд.
— Но я всё равно хочу поговорить. Хватит убегать.
Николаева опустилась на то же место, где сидела в прошлый раз — поникшая, с безжизненными глазами и рваными вздохами, чтобы снова не заплакать при Адель. Вика заглянула в глаза напротив, усмехнулась и спокойно похлопала по месту рядом с собой:
— Садись. Исполним твоё желание.
— То есть мне одной это надо?
— То есть просто садись и не ищи, за что зацепиться.
Адель послушалась. Ноготь сам по себе начал стучать по полу, лишь бы эта давящая тишина не сводила с ума.
— Я просто хочу узнать, почему тебе так больно, — начала Шайбакова.
— Ты знаешь, что говорить мне это всё тоже больно?
Адель замешкалась: ей самой было абсурдно осознавать, что сейчас она, сидя на холодном полу в чужой комнате, просит распороть все шрамы и, возможно, новые порезы у человека, с которым долгое время цеплялась, как кошка с собакой. Хуже — она ненавидела. Думала, что ненавидела.
— Понимаю.
— Плохо, видимо, понимаешь.
Адель опустила голову. Закрыла глаза. Представила, что было бы, если б не Вика в её жизни — наверное, она бы нашла другого похожего человека, на которого можно было срываться из-за своих комплексов. Но если бы этот человек не затормозил её так, как это сделала Вика, это продолжалось бы вечно.
— Можешь просто прямо сказать, чтобы я отвалила. И всё закончится, — заговорила Адель. — Это тоже исход, чтобы всем стало легче.
Вика усмехнулась.
— Я просила тебя отвалить.
— Если тогда я думала, что есть какие-то надежды, то сейчас я просто устала пытаться, — ответила Шайбакова. — Одно твоё «отвали». Я жду.
Вика смотрела на неё насмешливым взглядом, будто говорила «и все? ты так легко сдалась?», не произнося при этом ни слова. Может, Адель мерещилось. Может, Николаева смотрела ликующе — так, как смотрят, когда наконец добиваются своего.
Вика перевела взгляд на свои руки, закусила губу, а потом резко встала и подошла к письменному столу.
В одну руку она взяла помятую пачку сигарет, в другую — что-то настолько маленькое, что Адель даже не разглядела.
— Держи, — сказала Вика, протягивая Адель что-то, что было в руке, где не было сигарет.
Это был клочок бумаги. Уже не такой аккуратный, как обычно — он выглядел скомканным.
Шайбакова развернула записку.
«Ты делишься со мной тем, что тебе нравится. Мне страшно, что я хочу делиться в ответ».
Адель подняла взгляд. Вика уже не выглядела серьёзной и безразличной. Её глаза бегали по комнате, а пальцы сжимали собственную кожу и сигареты в руках.
— Да, это та самая бумажка, которую ты не нашла сегодня утром.
— То есть она была?
— Как видишь.
— И почему ты её почти выкинула? — спросила Адель, пытаясь привести записку в приличный вид.
Вика вздохнула:
— Потому что мне страшно. Я же написала, — она снова села рядом с Адель, но уже на более приличное расстояние, как будто страх в её голове воздействовал и физически. — Ты первый человек, который так настойчиво пытается узнать меня лучше.
Казалось, что это было первое насколько сильное и искреннее откровение, слетевшее с уст Вики.
— Страх делает нас сильнее, — сказала Адель, стараясь звучать максимально убедительно. — Так что попробуй… поддаться ему.
— Поддаться, значит?
— Да. Подружиться.
Вика всё ещё щипала кожу на своих руках — видимо, это была привычка, потому что Адель замечала такое и раньше.
— А ты сама-то со своими страхами дружишь?
Адель улыбнулась:
— Ну, пытаюсь.
Шайбакова испытывала вину за всё, что происходило у них с Викой, но если раньше (или с кем-нибудь другими) она бы спряталась за этой самой виной, начала бы избегать, ненавидеть внутри уже по-настоящему — за то, что кто-то посмел коснуться её больных мест и вытащить наружу, — то сейчас старалась принять, что все совершают ошибки. И зачастую у всех совершённых ошибок есть мотивы.
— И это достойно. Но… — Вика сглотнула, будто размышляла, что сказать. Хотя Адель знала, что той всегда есть, что сказать. — Я не хочу быть твоим спасателем. И не хочу, чтобы ты была моим.
Адель запротестовала:
— Я хочу быть твоим другом, Вика, — выдохнула она с облегчением. — Хотя называй, как хочешь. Даже просто соседкой. Я хочу быть кем угодно, но не спасателем. Просто человеком, который сможет понять и выслушать.
— А ты сможешь понять и выслушать?
— Не знаю, — честно ответила Адель. — Поэтому хочу узнать.
Какое-то время лицо Вики украшала едва заметная улыбка. После последней сказанной фразы ямочки пропали, и эмоции снова стали недоступными.
— Не надо со мной экспериментировать.
Адель мысленно ударила себя по лбу: она не хотела говорить эту фразу так, как сказала.
— Я просто постоянно сомневаюсь, поэтому мне сложно давать утвердительные ответы.
Казалось, в Викиной голове борется слишком многое. Комната уже не пахла сигаретным дымом — ну, или Адель уже привыкла. Так же, как привыкла ждать, пока Вика сформулирует нужный ответ.
Вика посмотрела на Шайбакову своими тёмными глазами и прищурилась:
— Хорошо. Давай так, — произнесла она с долей азарта в голосе, — каждый день ты можешь задавать мне по одному вопросу. Только одному.
— Любому? — перебила Адель.
— Любому. Но если я не буду готова ответить — я не отвечу. А вопрос будет исчерпан.
— Так нечестно.
— Честно. Потому что по моим правилам.
Они смотрели друг на друга по-разному, но одинаково остро: в глазах Вики плескался знакомый огонь, граничивший со страхом неизвестности; взгляд Адель преимущественно выражал банальный испуг из-за внезапных перемен, но доля такого же вспыхнувшего азарта говорила о немом согласии.
— И когда я могу начать?
— Хоть сейчас, раз ты здесь, — пожала плечами Вика. — Один вопрос.
В ответственные моменты в голову приходило лишь что-то банальное. Адель закрыла глаза и попыталась вспомнить всё, что её волновало — но на ум приходило лишь одно.
«Кто причинил тебе такую боль?».
Помотав головой, Адель перевела взгляд на Вику и невольно вспомнила ночь, когда они так же смотрели друг на друга, но разговаривали совершенно о другом. Сейчас Вика дала возможность узнать то, о чём нельзя было узнать тогда. Адель вспомнила острый нож, лежавший совсем рядом. Вспомнила разбитый телефон и тупые отмазки. И вопрос образовался сам собой:
— Ты правда причиняешь себе вред?
Николаева выдохнула, будто это был самый безобидный вопрос, который только можно было задать. Адель усмехнулась на это показное облегчение, потому что ответ был для неё важен.
— Я же сказала ещё тогда. Я не режусь.
— Я тебе не верю.
Вика вздохнула, объясняя:
— Я дополню правила. Все мои ответы должны быть честными, — сказала она своим ровным тоном. — Верить в мою честность или нет — это уже на твоё усмотрение.
— Хорошо. Хочешь сказать, ты реально режешь одежду, чтобы справиться со стрессом? Никогда такого не видела.
Вика вздыхала слишком часто, и это напрягало Адель.
— Это уже второй вопрос.
— Вика!
— Что? — усмехнулась Николаева. — Всё по правилам. Я ответила.
Адель бы разочаровалась в выбранном вопросе, если бы не дополнение в правилах. Вике хотелось доверять. И это в очередной раз пугало и притягивало одновременно.
Ноги начинали трястись — нужно было явно закрыть окно. Или уйти в другую комнату. Подумав, что дальше разговор клеиться не будет, Шайбакова поднялась.
И что теперь говорить — было не ясно. Вроде не подруги, но и не враги. Что-то странное.
Вика, оставшаяся сидеть на полу, потянулась к карману штанов и вынула синюю зажигалку. Она подожгла сигарету и посмотрела на Адель. Дым снова начал заполнять комнату, но это будто манило и останавливало Шайбакову — она продолжала стоять на месте и дышать едким запахом.
Вика затянулась. Снова заговорила:
— Будешь?
— Нет.
Вика кивнула.
— Я не режусь, — вдруг тихо сказала она. — Но я… представляю.
Шайбакова замерла, глядя на сжавшуюся фигуру. Глаза Вики уже не бегали по комнате — они смотрели прямо на Адель, и в них отчётливо виднелся страх, который Вика уже не пыталась спрятать.
Николаева продолжила:
— Каждый раз я думаю о том, смогу ли. Достаточно ли я… отчаялась, чтобы совершить такой шаг.
Слова ударяли один за другим. В ушах начинало звенеть.
— Одежда работает как черновик. Я уничтожаю сначала её, а потом смотрю на свои руки. И… — голос Вики дрогнул, — сразу откидываю нож. А потом думаю, слабая я или сильная. Или в моей жизни просто недостаточно боли.
— Или ты просто не склонна к этому, — резко ответила Адель. — Почему ты вообще…
— Я просто каждый раз хочу проверить, — перебила Вика, — дошла я до такого этапа отчаяния или нет.
Адель слушала. Просто слушала и ощущала холод, сковывающий всё тело.
— Ты же понимаешь, что это не выход?
Вика кивнула:
— Очевидно. Просто почему многие могут, а я — нет?
— Нашла что сравнивать, — возмутилась Адель.
— Знаешь… лет пять назад я выходила на крышу своей многоэтажки и стояла на самом краю. И однажды… — Адель прекрасно понимала, что пойдёт за этим «однажды», — у меня почти получилось. Почти, Адель…
Холод, исходящий из открытого окна, был ничтожным по сравнению с холодом изнутри. Нежеланная слеза всё-таки покатилась по щеке Шайбаковой.
Вика продолжала:
— Самое интересное, что тогда в моей голове возникло… несуществующее будущее. Просто… картинки, кричащие о том, что всё у меня будет так, как у людей. Не так, как творилось у меня дома. Понимаешь, я на что-то надеюсь только тогда, когда моя жизнь находится на грани смерти. А потом снова чувствую пустоту, которая убивает меня и подстрекает всё-таки совершить этот шаг. Это замкнутый круг.
В отличие от Адель, Вика закончила свой монолог без слёз — наверное, организм уже привык к такой информации. А может, это просто запоздалая реакция. Адель не знала. Единственное, что она знала, — сейчас ей хотелось обнять Вику и не отпускать. Показать, что та не одна.
Разумные мысли эти мимолётные желания перевешивали.
Поэтому Адель просто произнесла, оставаясь стоять на месте:
— Мне жаль.
Казалось, что говорить было нечего. Все слова будто застряли в горле, а мыслей было слишком много.
— Я знаю, Адель, — ответила Вика. — Мне тоже.
Она затянулась в последний раз.
Нежеланный поток слёз нахлынул так неожиданно, что Шайбакова сжалась и закрыла лицо руками. Всхлипы затерялись где-то в холодной коже рук.
Адель бы справилась сама — она это знала.
Знала ровно до того момента, пока шершавые и отчего-то тёплые ладони не коснулись её холодных.
Вика смотрела на неё с какой-то новой эмоцией — её глаза метались по лицу Адель, шепча безмолвное «прости». Вика будто пыталась изучить каждую черту лица, каждую родинку и каждый шрам.
Адель не сразу обратила внимание на их почти сцепленные руки. Вика не позволяла им стать настолько уязвимыми друг с другом, но её пальцы будто обнимали пальцы Адель.
— Тебе не идёт реветь, — сказала Вика, пытаясь звучать в своей обычной манере.
— А тебе идёт раскрываться, — ответила Шайбакова, всхлипывая.
Вика улыбнулась, смахнула оставшиеся слёзы с лица Адель и всё-таки отошла. Адель почувствовала резкое и непонятное разочарование.
— Думаешь?
— Знаю.
Вика усмехнулась и попыталась перевести тему:
— А я знаю, что тебе нужно пойти успокоиться и заварить чай.
— Опять чай?
— А что, кофе мой мерзкий пить будешь?
— С чего ты взяла, что я считаю его мерзким?
— Да брось, даже я считаю его мерзким.
Адель выпучила глаза:
— Чего?
— Один вопрос в день, Адель, — ответила Вика. — Это уже следующий.
— Да он же безобидный!
— А в правилах не звучало, какие вопросы задавать.
— А если я захочу узнать, как дела, это будет единственным вопросом, который я смогу задать тебе за день?!
— Да.
— Вика!
— Что?
— С тобой невозможно разговаривать!
Вика улыбнулась:
— Ну так не разговаривай.
— Невозможная!
Вика со смешком подтолкнула Адель к выходу — наверное, этот самый чай хранил столько воспоминаний, сколько не хранила голова Адель.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!