Сентябрь 2020

Шейн рассчитывал выехать из Торонто в пять утра и уже к десяти быть в Оттаве. Он был измотан после игры, и понимал, что не успеет выспаться, но ему было плевать. Он хотел доехать до дома, обнять родителей и там уже отоспаться, желательно, на плече у Ильи. Первый действительно спокойный сон за месяц, Шейн заранее его предвкушал. Илья, которому он позвонил из отеля, отнёсся к плану скептически. — Тебе надо поспать перед дорогой, — сказал он. — Или взять билет на самолёт. Я не хочу собирать твои обугленные кости с трассы где-нибудь под Прескоттом. Вот уж правда, мир сильно изменился, если Илья Розанов читает ему лекции о безопасном вождении. В любом случае, Шейн успел арендовать Ровер — после матча, прямо из раздевалки — и не хотел ничего менять. Первый самолёт до Оттавы вылетал завтра в час дня, а Шейн не собирался ждать так долго. Они всё ещё пререкались, когда план с Ровером внезапно потерял актуальность. Попытавшись схватить бутылку с водой, Шейн почувствовал какую-то болезненную неуверенность в кисти. Бутылка выскользнула из пальцев и покатилась по полу, кисть заныла. Наверно, она болела с самой игры, но Шейн на адреналине не замечал. Шейн припомнил, как в конце второго периода, когда он проводил силовой у борта, его клюшку неудачно зажало. Ослабить хват не было времени, и его большой палец на мгновение вывернулся под неестественным углом. Шейн резко ударил крагой о бедро, палец стал на место, и он продолжил играть, как ни в чем ни бывало. Этот акт героизма не помог — через сорок минут Монреаль проиграл Пантерам Флориды 4:2 и покинул плей-офф. А выбитый сустав решил напомнить о себе два часа спустя, когда они давно ушли от врачей. “Вот что случается, когда слишком мало думаешь об игре, и слишком много — о том, как обнимешь своего парня”, — отстраненно думал Шейн, разглядывая упавшую бутылку. Вода с бульканьем лилась на ковровое покрытие, но он ничего не делал, чтобы это прекратить. Злиться на себя не получалось — ни за травму, ни за проигрыш в третьем раунде. По правде говоря, его не интересовал этот матч, и даже весь этот плей-офф. Ужасное, неслыханное безразличие. Надо будет подумать, как он до такого дошёл — как-нибудь потом, на досуге. Сейчас думать о хоккее не хотелось. Сейчас все мысли Шейна были сосредоточены на логистике Торонто-Оттава — теперь, когда стало окончательно ясно, что он не сможет провести четыре часа за рулём. Вздохнув, Шейн вытащил телефон и набрал номер тренера. Нужно было связаться с медиками и наложить шину. В Пирсоне Шейна встретили полупустые залы, где вялые, нахохлившиеся пассажиры ждали своего вылета. Все были в масках. Лицо дамы у стойки регистрации было закрыто куполообразным респиратором с четырьмя клапанами и целой системой крепёжных ремешков. Шейн таких ещё не видел. Он понял, что пялится, и поспешно опустил глаза. На молодой паре, стоявшей рядом с ним в очереди на посадку, были длинные целлофановые плащи, капюшоны которых были стянуты в гармошку вокруг лиц. Раньше Шейн видел такие плащи только в кино, в них заходили в стерильные лаборатории. У кофейного автомата его чуть не сбил с ног мужик, весь обмотанный какими-то тряпками. Присмотревшись, Шейн понял, что на тряпках написаны не то молитвы, не то заговоры. Мужик вел себя как сумасшедший — стремительно отскакивал ото всех, кто приближался к нему ближе, чем на два метра. Шейн поспешил убраться с его траектории. Полный аэропорт фриков, подумал он. Парадоксальным образом, идиотский вид этих людей не напрягал, а скорее успокаивал. В кои-то веки не он, Шейн Холландер, был самым странным человеком в помещении. На самом Шейне была лишь простая аптечная маска — его не очень беспокоила возможность заразиться. Угроза здоровью была чем-то привычным. В конце концов, он каждый день играл в игру, где ему в любой момент могли проломить голову. На самом деле, пандемия сделала перелёты намного более терпимыми, а аэропорты — почти приятными. Никто не узнавал Шейна в маске, а даже если бы узнали — не рискнули бы подойти. В очереди никто не дышал в затылок. По терминалу все передвигались, как в видео на скорости 0,75 — не торопясь и не налетая друг на друга — то есть так, как сам Шейн ходил всегда. Бизнес-класс Air Canada был почти пустой, в соседнее кресло никто так и не сел. Стюард молча сунул Шейну бутылку воды и за весь полёт ни разу не пристал с вопросом, не нужно ли ему чего-нибудь. Идеальный перелёт, с горечью подумал Шейн, если бы ещё он достался не такой ценой. Юна попала в больницу чуть больше месяца назад, в самом начале августа. Дэвид слёг неделю спустя, но в госпитализации ему отказали — в отличие от Юны, он мог дышать самостоятельно. Илья, сразу же переехавший к ним, метался из дома в больницу и обратно. Его пускали к Юне — видимо, помогло природное обаяние и знакомства, которые он успел завязать в Оттавском госпитале, а может, собственный эпикриз, датированный апрелем и показывавший высокий уровень антител. Розанов всегда умел просачиваться туда, куда остальным доступ был заказан. Шейна не очень-то держали в курсе событий, особенно в первые дни. “Не хотели отвлекать от игры”, — пояснила Юна, когда снова смогла говорить по телефону. В её слабом голосе звучала железная материнская уверенность, что она знает, как лучше. “Ты бы волновался”, — смягчил ту же самую мысль Дэвид. Илья не стал оправдываться, но по его звонкам (всё более коротким) и по кругам вокруг глаз (всё более отчётливым) и так было ясно: он молчал потому, что у него на руках было двое пожилых пациентов, и совсем не было времени утешать их взволнованного сына. Шестидесятипятиминутный перелёт до Оттавы показался Шейну очень, очень длинным. Илья припарковался на “их” месте — в самом углу огромной площадки, где над машинами нависали деревья, закрывающие их от людских глаз. Он курил — из приоткрытого окна внедорожника торчала сигарета и поминутно вырывались клубы дыма. Наверно, было неудобно, но из машины Илья не вышел — знал, что Шейн будет психовать, если он рискнёт засветиться на публике прямо перед их встречей. Разумное, практичное соображение, в тысячный раз сказал себе Шейн. К горлу ни с того ни с сего подступил комок. Илья не вышел даже чтобы его встретить, и это тоже было хорошо и правильно. Шейн много раз говорил ему не делать этого, и вот теперь Розанов исполнял команду, как хорошо выдрессированный пёс. К сожалению, прямо сейчас Шейном владело иррациональное желание, чтобы его парень выскочил наружу и распахнул объятия, а Шейн мог в них упасть. Вместо этого пискнул, открываясь, багажник. Шейн обогнул машину и забросил в него сумку. — Привет, — сказал он, садясь в салон. Тело само потянулось к другому телу, и Шейн буквально растёкся по боку Ильи, судорожно втягивая носом аромат его одеколона. — Привет, — промурлыкал Илья, проводя ладонями по его плечам, спине, пояснице — куда мог достать. Наплевав на запах никотина и хруст в шее от неудобной позы, Шейн потянулся за поцелуем. Илья забормотал что-то по-русски, целуя попеременно его губы, щёки, подбородок. Шейн с удовольствием подставлял лицо. Как хорошо, стучало в голове. Как хорошо. — Нам лучше поторопиться, — сказал Илья ему в волосы какое-то время спустя. — Юна начнёт готовить ужин в четыре, нам надо успеть. Шейн не совсем понял, почему им надо оказаться дома до того, как мама начнёт готовить, но переспрашивает не стал. Ему случалось недопонимать, что хотят сказать другие люди, и лучшей тактикой всегда было просто подождать и дать ситуации проясниться самостоятельно. Он откинулся на сиденье, положил руку на колено Илье, и закрыл глаза. — Как игралось? — спросил Илья, когда они выехали на трассу. — Не спрашивай, — поморщился Шейн. — Тебе повезло, что ты это пропустил. — Ага, — невесело хмыкнул Илья. — Точно. Не открывая глаз, Шейн сжал пальцами его колено. — Это было, как если бы восстание машин уже случилось, и они победили, и мы теперь играем для их развлечения, — сказал он серьезно. Илья расхохотался. — Это ты сам придумал? — спросил он, отсмеявшись. — Нет, — Шейн тоже улыбался. — Это Джей-Джей сказал. Ничего смешного здесь не было, но Илье не обязательно об этом знать, решил Шейн. Когда сам он впервые вышел на лёд в Торонто, то чуть не словил приступ. На матче не было ни одного зрителя, разноцветные ряды сидений уходили вверх совершенно пустые. Над ними были установлены экраны — гигантские светящиеся прямоугольники, занимавшие всё видимое пространство. Экраны были разделены на квадратики, из каждого квадратика смотрело чьё-то лицо — это были болельщики, наблюдавшие за игрой через Zoom. Иногда вместо них показывали заранее заготовленные ролики, например, галдящую публику на трибунах или фанатов, орущих кричалки. Шейн на экраны не смотрел. Они нарушили привычный баланс света и тени на льду, и ему всё время казалось, что он не в хоккей играет, а сидит в клинике под синей лампой. Он старался не поднимать голову вверх, из-за чего носился по льду сгорбившись, почти не глядя на других игроков и считывая их движения на одной интуиции. Но хуже всего было со звуком. Надсадный металлический гул, который стоял над ареной, показался Шейну смутно знакомым. Прислушавшись, он понял, что это был рёв зрителей, только в записи. Как им объяснили, дорожка была смонтирована даже не из звуков реальных матчей, а из аудио к видеоиграм НХЛ. Шейн поморщился от того, насколько унылым получился результат. Конечно, он знал эти звуки, и ничего общего с настоящим хоккеем они не имели. Шейн был не единственный, кто чувствовал себя выбитым из колеи. Хейден озирался по сторонам и тряс головой, будто надеялся, что ему это снится. Джей-Джей выругался по-французски, причём некоторых оборотов, которые он употребил, Шейн никогда раньше от него не слышал. — Я видел это по телеку, — сказал Илья, внимательно слушавший его рассказ. — Не могу понять, нахера они это сделали.  — Типа, чтобы мы не чувствовали себя некомфортно без подбадриваний публики, — вздохнул Шейн.  — И как, сработало? — Скажем так, мне всё время хотелось сбросить краги и заткнуть уши пальцами. Это была правда. Шейн привык считать, что он далёк от эмоциональной стороны хоккея. Его больше интересовали скорость, мастерство, расчёт. Бешеная радость трибун, когда он забивал, или такое же бешеное освистывание оставляли его равнодушным. Ну, или ему так казалось. В Торонто, впервые в жизни Шейна, публика не радовалась его голам. То есть, зрители, смотревшие через Zoom, наверное радовались, но у них были отключены микрофоны, так что Шейн об этом не знал. Фоновый шум был в основном монотонным, а если и взрывался механическими криками, то всегда невпопад, как ни старался звукорежиссёр синхронизировать их с ходом игры. Шейн быстро понял, что без живой реакции зрителей не хочется праздновать голы. Конечно, Метрос и другие команды всё равно их праздновали, но скупо, как бы стесняясь самих себя. Без реакции зрителей не хотелось идти на риск, делать пассы на грани возможностей. Даже подъёбывать команду противника не хотелось — не только Шейну, всем. Мастерство и расчёт, как выяснилось, не очень-то радуют, когда не приносят немедленного и громкого одобрения нескольких тысяч человек. Кажется, по своей натуре Шейн был таким же выпендрёжником, как и Розанов. — Надо было свернуть сезон, когда свернули, и не устраивать этот цирк, — угрюмо констатировал он. — Да ещё в августе. Только договорив, Шейн понял, что несколько недель назад слышал то же самое, слово в слово, от Ильи. Лига только что объявила о создании “пузыря” в Торонто, где избранные команды смогут разыграть плей-офф — без зрителей, не нарушая ограничений. Метрос в число избранных попали, а Кентавры — нет. Именно этим Шейн и объяснил для себя скептический настрой Ильи. Сам он страшно, до трясучки хотел поехать. Заканчивался его четвёртый месяц без хоккея, и Шейну казалось, что он умирает.  Потом он приехал в Торонто, отсидел карантин, прошёл квалификацию и сыграл первую серию. Особой радости от победы не было, но Шейн убежал себя, что вот-вот войдёт в ритм, и хоккей, как это всегда бывало, сотрёт из его головы всё остальное. Почти сразу после этого он узнал, что Юна попала в больницу, а Дэвид не в состоянии встать с кровати без посторонней помощи. Этого никакой хоккей стереть не мог, а уж такой — тем более. Тревога обрушилась на Шейна так же беспощадно, как и всегда, парализовав способность чувствовать что-либо иное, кроме неё самой. …Илья милосердно не стал отвечать что-то в духе “я же говорил”. — Я слышал, Пайк прямо с мексиканского пляжа прилетел, — сказал он вместо этого с преувеличенной печалью. — Бедняга. — Да блядь, — выдохнул Шейн, пытаясь сдержать смешок. — Ты можешь хоть на один день оставить его в покое? — Спрашивать о знакомых — хороший тон, — назидательно ответил Илья. — Я демонстрирую манеры, да? Шейн закатил глаза. — Они были в Маскоке, а не в Мексике. Это возле Озер. Сняли маленький домик где-то на отшибе, чтобы дети побыли на природе. — Весёлый отдых, — глубокомысленно кивнул Илья. — Вот это Пайк наверное расстроился, что пришлось уехать. Шейн не выдержал и засмеялся. Если так подумать, Хейден действительно не выглядел расстроенным в Торонто. Никто не выглядел, честно говоря. Парни, смертельно уставшие от изоляции со своими детьми, собаками и вторыми половинами, были рады размяться. Кислые лица были только у тех, у кого в семье кто-то недавно умер, или болел прямо сейчас, как у Шейна. — Как вы… здесь? — тихо спросил Шейн, когда тема хоккея себя исчерпала. — Уже получше, — взвешенно ответил Илья. — Считай, справились. Это “получше” и успокаивающее поглаживание по бедру — вот и всё, чего смог добиться от него Шейн за всю поездку. Подъезжая к дому, он заметил, что мамина машина стоит снаружи, не в гараже. Илья высадил его у крыльца, затем вытащил из кармана пульт от гаража и завёл туда свой внедорожник. Ещё одна мера предосторожности, о которой они договорились давным-давно: его машина не должна стоять снаружи, чтобы случайный посетитель не увидел её и не начал задавать вопросы. Что-то вроде “А кто это так часто наведывается к Холландерам?” Автором этой инструкции, как и всех остальных, был Шейн. Илья выполнил её буднично, как бы между делом, будто по-другому и нельзя было. Как и все остальные. “Зачем я с ним так?” — мелькнуло у Шейна в голове, пока он наблюдал, как внедорожник заезжает в гараж. Он не помнил, приходила ли раньше ему в голову эта мысль. На всякий случай, Шейн оглянулся вокруг. Коттедж его родителей был уединённым местом, с подъездом, надёжно скрытым густым кустарником. Здесь не бывало случайных посетителей, кроме почтальона и службы доставки. Из боязни, что мистер Макгрегор, приносивший по утрам папину газету, задаст какой-то вопрос, Шейн заставил своего парня (любителя покрасоваться и привлечь внимание) прятаться, как осуждённый преступник. Илья вышел из гаража, притянул его к себе за шею и выдохнул воздух в волосы с очень неприличным звуком. Шейн засмеялся, вырвался, и они побежали к дому. Юна Холландер потеряла, наверное, половину своего веса и постарела лет на десять. Шейну страшно было её обнимать. Дэвид с виду не сильно изменился, но Шейн отметил, что он не поднялся с дивана, чтобы его обнять. Он, конечно, сам подошёл к отцу и заключил его в объятия, надеясь, что короткая заминка перед этим не выглядела слишком неловкой. Юна не терпящим возражения голосом сказала, что Шейну лучше пойти освежиться с дороги, а она пока займётся ужином. Это было то же самое, что она говорила из года в год, встречая его после долгого отсутствия. На робкое возражение Шейна, что он мог бы помочь, она решительно покачала головой. — Иди прими душ, милый, я справлюсь. — Я помогу, — вклинился Илья и добавил нарочито самодовольным тоном: — Из меня лучший помощник, чем из тебя. Шейн пристально на него посмотрел, и увидел, как Илья еле заметно качнул головой. “Не спорь”, — говорил этот маленький жест. Взгляд у Розанова был серьезный и тяжёлый, как перед матчем. Шейн молча кивнул и вышел из гостиной. Полчаса спустя, немного взбодрившийся и переодетый в домашнее, Шейн проскользнул в гостиную. Дэвид по-прежнему сидел на диване и смотрел ESPN. Юна стояла у плиты и готовила ужин. Илья помогал. Возможно, здесь подошло бы как-то другое слово, но Шейн так и не придумал, какое именно. Он молча наблюдал, как Розанов тенью кружит вокруг его матери и делает всё, чтобы любой нужный ей предмет сразу оказался у неё в руке. Юна даже не успевала попросить — он словно читал её мысли, протягивая ей мельницу с перцем или тёрку для пармезана именно тогда, когда в них возникала нужда. Одновременно он успевал нарезать картофель, чистить лук и натирать приправами мясо, чтобы так же быстро и точно ей подать. Сама Юна стояла на одном месте, у плиты, глядя прямо перед собой, как вратарь в воротах. В её движениях была какая-то заторможенность, которую Шейн никогда раньше не видел. Обычно она много говорила, когда готовила, а сейчас сосредоточенно молчала. У Шейна шевельнулось тяжёлое подозрение, что все её силы уходят на то, чтобы просто стоять на ногах. А задачей Ильи в этом странном кухонном хоккее было сделать так, чтобы у Юны не возникло необходимости не то что шагнуть, а даже повернуться в сторону. Похоже, Илья знал, что и где находится на их кухне, лучше, чем сам Шейн. Он знал, что розовая соль, к которой Юна протянула руку, стоит у стены, за коробкой с кофейными капсулами. Она хранилась там с тех пор, как Дэвид прочитал в журнале, что на свету соль теряет полезные свойства. Сам Шейн уже успел об этом забыть, Илья же достал её мгновенно, не глядя. Когда потребовалось передать нож для мяса, он сразу схватил именно тот, который Юна любила больше всего. Илья явно знал, что все дверцы шкафов можно захлопывать, кроме второй справа — её нужно аккуратно притворить, иначе она издаст звук пистолетного выстрела — и делал это машинально, на скорости, не задумываясь. Действительно, как в хоккей играл. За последние недели он проделывал всё это много, много раз, понял Шейн. Пока сам Шейн играл в футуристическую пародию на хоккей в Торонто. Он не рискнул предложить свою помощь, чтобы не нарушить отлаженное взаимодействие команды у плиты. Вместо этого Шейн тихо сел к отцу на диван, продолжая наблюдать. Когда пора было садиться за стол, Дэвид вдруг вытянул руку и сделал такое движение, как будто пытался поймать пролетающее мимо насекомое. Потом ещё раз, и ещё. Шейн нахмурился и уже хотел было спросить, не надо ли ему чего, как возле Дэвида словно из воздуха соткался Илья. Казалось, Розанов был привлечен чем-то, происходящим на экране — во всяком случае, он тут же отпустил ядовитый комментарий в адрес ESPN. Одновременно он, не глядя, протянул руку в сторону Девида. Тот ухватился за неё и с заметным усилием встал с дивана. Не переставая вести диалог с телевизором, Розанов повёл его к столу. Сев на стул, Дэвид поднял к нему лицо и благодарно улыбнулся. От этой улыбки внутри Шейна всё вывернулось наизнанку.  Это был самый тихий ужин на памяти Шейна, с тех пор, как пять лет назад умерла кузина Юны, с которой мать была очень близка в детстве. Дэвид время от времени задавал вопросы о Торонто, на которые Шейн старался отвечать как можно многословнее. Он видел, какие усилия отец прикладывает, чтобы сказать несколько слов подряд без одышки, и старался заполнить собой пространство разговора. Юна, которой сразу не понравилась идея “пузыря” в Торонто, явно хотела высказать своё возмущение, но, как и Дэвиду, ей не хватало сил. Поэтому вместо неё возмущался Илья, а она не сводила с него взгляда, исполненного горячей солидарности, и лишь время от времени вставляла пару слов. Розанов как никогда демонстрировал свое умение держаться запросто даже в самых неловких ситуациях. Каждый раз, как он отмачивал какую-то шутку — в меру забавную, чтобы выздоравливающим от пневмонии людям не приходилось много смеяться — Шейн был готов наброситься на него с поцелуями. Если бы не он, Шейн, наверное, десять раз разрыдался бы ещё до десерта. Ужин был съеден, посуда отправлена на помывку. Илья подошёл к Дэвиду, и тот со смущенным видом позволил подхватить себя под руку и проводить вверх по лестнице. Шейн закончил убирать со стола и тоже поднялся наверх. В душе шумела вода — там был Илья. Шейн выключил верхний свет, включил неяркий ночник, сел на кровать и попытался собраться с мыслями. Его сегодня поразило столько вещей одновременно, что они не помещались в голове. Он с удовольствием бы создал таблицу в Excel, чтобы упорядочить этот хаос, если бы не одно “но”: часть из этих вещей не получалось выразить словами. — Они всегда так? — спросил он Илью, когда тот вышел из душа. Говорить приходилось очень тихо. Стены в доме были тонкие, и нормальный разговор было бы слышно в спальне родителей — если не отдельные слова, то интонации. — Нет, — фыркнул Илья. — Это они хотят показать тебе, что всё в порядке. Я Дэвида вообще раньше по лестнице на руках таскал, и он только смеялся. И Юна обычно готовит, только если хорошо себя чувствует. А если не чувствует, то не готовит. Сегодня она настояла, потому что ты вернулся домой, и тебя надо было встретить едой, которую приготовит именно она, это вроде какая-то японская традиция, что ли. — Корейская, — автоматически поправил Шейн. — Но мама тоже так делает. “Они меня стесняются, — подумал он. — Мои родители меня стесняются”. Мысль росла, ширилась, заполняла голову, а он молча её созерцал, не зная, что ещё с ней делать. Илья, одетый после душа в одно полотенце, подошёл к кровати и стал вплотную к Шейну, чуть ли не между его колен. — Что ты делаешь? — спросил Шейн, вынырнув из прострации и поднимая голову вверх. — Это чтобы лучше тебя слышать, дитя моё, — протянул Розанов с волчьей улыбкой. Шейн хотел было отшутиться в том же духе, а потом сказать ему не валять дурака, у них серьёзный разговор. Но все мысли, как это всегда бывало в непосредственной близости от голого Ильи, плавно покинули его голову. Он сглотнул и практически против воли положил раскрытую ладонь Розанову на живот. Шейн знал, что Илья нарочно подошёл так близко — пытается отвлечь его, вытащить из собственной головы — и всё равно вёлся на провокацию. — Нам нельзя, — пробормотал он. — Ты здесь уже месяц живёшь, ты знаешь, какие тут стены.  — О да, — вздохнул Илья. — Был счастлив убедиться. Это было ещё одно из их многочисленных правил. В каком-то смысле, хоть Шейн и открылся родителям два года назад, Юна и Дэвид всё ещё приравнивались к мистеру Макгрегору — от них тщательно скрывались некоторые стороны его отношений с Ильёй. Когда на кухне перед завтраком Илья целовал Шейна в губы, он был его парнем. Когда вечером они гасили свет и укладывались в кровать, одетые и исключительно чтобы поспать, Розанов становился максимум приятелем, приглашённым в гости на выходные.  “Какой идиотизм, — подумал Шейн. — Зачем мы развели этот идиотизм?” Илья уловил перемену в его настроении так же быстро, как и предыдущую. Он положил ладонь Шейну на затылок, и, пробираясь пальцами сквозь отросшие волосы, добрался до кожи головы, чтобы её помассировать. Это была грязная игра: Шейн мгновенно размякал от этого приёма, о чём Розанов прекрасно знал. — Я сейчас пойду оденусь, — пробормотал Илья, не прекращая массажа. — А ты тем временем будешь умницей и не будешь выпадать из реальности. А потом мы ляжем в кровать, я тебя обниму, и ты наконец-то выспишься. Это была заманчивая перспектива. Почти такая же заманчивая, как распустить узел на полотенце и взять в рот член Ильи, уже и так полувставший от их незамысловатых ласк.  Шейн вздохнул и отстранился, залезая на кровать. Илья погасил ночник и присоединился к нему через пару минут. Они лежали на одной подушке, лицом друг к другу, сплетясь ногами под одеялом. Одну ладонь Илья подложил Шейну под щёку, другой медленно поглаживал его по бицепсу.  — Я так устал, — тихо пожаловался Шейн в темноту. — Я так устал, и, главное, совершенно зря. Я должен был быть здесь, с вами. Помогать отцу ходить и готовить для мамы. — Тебе не нужно было быть здесь, — отозвалась темнота с усилившимся русским акцентом. Как бы стоически Розанов себя не вёл, он был возбуждён, и Шейн тоже, и оба это знали. — Потому что у тебя есть потрясающий бойфренд, который был здесь для тебя. Чтобы ты мог поехать играть в грустный хоккей в Торонто. И потом всем рассказать, какой он грустный, чтобы лига больше никогда так не делала.  — Да, — сказал Шейн. — Что “да”? — Бойфренд потрясающий, — пробормотал Шейн.  В темноте раздался глубокий вздох. Та ладонь, на которой Шейн лежал щекой, пришла в движение, и большой палец погладил его нижнюю губу. Шейн почти сдался этой ласке, но справился с собой и продолжил разговор. Ему нужно было многое сказать.  — Я уснул в самолёте, — сообщил он. — Просто вырубился на несколько минут. Мне приснилась такая странная хрень, ты представить себе не можешь. — Да? — заинтересованно спросил Илья. Он даже оставил в покое губы Шейна, чтобы тот мог рассказывать дальше. Обычно Шейн был не из тех людей, которые любят поговорить о своих снах.  — Там, во сне, я сошёл с самолёта, — продолжал Шейн, — и ты встречал меня в аэропорту. Прямо в зоне для встречающих, представляешь. — Не представляю, — вздохнул Илья. Но Шейн не дал сбить себя с толку.  — У тебя в одной руке был огромный воздушный шар. Оранжевый. И на нём было написано “Шейн Холландер”. А в другой руке была мягкая игрушка. Большая такая. Кролик в джерси Оттавских Кентавров. — Это не хрень, а отличный сон, — в голосе Ильи слышалась улыбка. — Очень реалистичный.  — Я подошёл к тебе, и ты сказал, что хочешь меня обнять, но у тебя руки заняты. Сказал, чтобы я тебя сам обнял. Мы начали пререкаться, кто первый должен это сделать, и мы ругались, и смеялись, и даже поцеловались прямо там, в зоне прилёта. И я так хотел тебя обнять, но всё равно не мог тебе уступить. Мы так и не успели обняться, потому что я проснулся, и я… Шейн почувствовал, что голос начинает дрожать, и замолчал. Илья тоже молчал. Его рука на бицепсе Шейна замерла. Шейн сглотнул комок в горле. — Я… я хочу, чтобы именно так ты меня и встретил в следующий раз, — хрипло сказал он. — В зоне прилёта. С моим именем на блядском воздушном шаре. Я заебался ото всех прятаться. Я хочу всем о нас рассказать, чтобы нам можно было спокойно встречаться в аэропорту, в кафе, на улице. Чтобы ты больше не курил в салоне. Чтобы не ставил машину в гараж. Давай всем скажем, Илья. — Шейн… — Давай всем скажем, и давай поженимся, — упрямо продолжал Шейн сквозь подступающие слёзы. — Пусть нам дадут бумажку, что нам можно трахаться в любой кровати, в чьем бы доме она ни стояла. Илья Розанов, выйдешь ли ты за ме… Наверное, Шейн чересчур повысил голос, потому что следующее, что сделал Илья, это закрыл его рот ладонью. — Гараж, — тихо, но отчётливо прошептал он. — Через пять минут.  А затем встал, натянул штаны и на цыпочках вышел из комнаты. С его уходом сразу стало очень тихо. Не было больше шумного дыхания, русского акцента и стука сердца под ладонью Шейна. Теперь только невидимый метроном в его голове щёлкал “тик-так”, отсчитывая пять минут. Когда они закончились, Шейн встал и медленно, на ощупь пошёл в гараж. Чтобы туда попасть, надо было пройти через всю гостиную, и ещё через прачечную, совмещённую с мастерской. Гараж был единственным местом в доме, где можно было говорить во весь голос и не быть услышанным в спальнях. Илья ждал его, облокотившись о высокий капот своего внедорожника. Шейн подошёл и растерянно замер перед ним. Илья не потянулся к нему — его руки были скрещены на груди. В тусклом свете единственной гаражной лампы, которую он включил, трудно было понять выражение его лица. — Ты не дал мне договорить, — неуверенно начал Шейн. Голос дрожал, но это ничего, ему не так много осталось досказать. — Я предложил тебе… — Шейн, нет, — быстро перебил его Розанов.  Шейн умолк. — В каком смысле — нет? — спросил он, помолчав. — Ты не хочешь, чтобы я это говорил? — Нет — в том смысле, что я отказываюсь, — твёрдо сказал Илья. Он отвернулся, как часто делал в их самые эмоциональные моменты. Теперь лампа лучше освещала его лицо, и Шейн смог разглядеть его выражение. Черты Ильи застыли в борьбе с какими-то чувствами или словами, которые рвалась наружу. В последний раз Шейн видел у него такое лицо два с половиной года назад, во Флориде. — Но почему? — растерянно спросил он. — Мы же примерно так всё и планировали. Фонд работает, нас все считают приятелями. Теперь осталось открыться, потом пожениться… Шейн вдруг понял, что загибает пальцы, как будто речь шла о списке покупок, а не о самых важных делах в жизни. Он смущённо опустил руку. Илья молчал, глядя мимо него. — Это потому, что ты сам хотел сделать предложение? — поколебавшись, спросил Шейн. — Хорошо, тогда забудь всё, что я сказал. Давай выберем день, съездим в коттедж, и там всё сделаем. Можно по дороге заехать и купить, что понадобится, свечи там, и всё остальное. Он замолчал и принялся ждать ответа. Ответа не было — Илья застыл посреди гаража, как соляной столп, и даже дышать, кажется, перестал. — Не молчи, — прошептал Шейн через несколько минут. — Скажи что-нибудь. Он чувствовал, что уголки глаз начало жечь. Пришлось быстро поднести руку к лицу и смахнуть с нижних век уже сформировавшиеся капли. Илья, кажется, уловил это движение. Он отмер, повернул лицо к Шейну и прерывисто вздохнул. Судя по этому вздоху, он тоже плакал или был готов заплакать — Шейн не видел в темноте. Медленно и с усилием, как будто выжимая свой максимальный вес, Илья расцепил сложенные на груди руки и положил их Шейну на плечи. — Если я сейчас открою рот и “что-нибудь скажу”, это будет “да”, — процедил он сквозь зубы. — “Да, милый, давай поженимся, где расписаться”. Облегчение было таким огромным, что Шейн чуть не упал. Илья вовремя подхватил его рукой под локоть — совсем как Дэвида пару часов назад. — Так ты согласен? — выдохнул Шейн. — Почему ты тогда… — Я не согласен, хотя мне очень-очень хочется согласиться, — перебил его Илья. На смену облегчению пришла обида. Шейн уже ничего не понимал. Он так и сказал: — Я, блядь, ничего не понимаю. Рука Ильи — та, которая не удерживала Шейна в вертикальном положении — скользнула ему на загривок. Оттолкнувшись от капота, Розанов встал к нему вплотную и прижался лбом ко лбу. — Я больше всего на свете хочу, чтобы мы поженились, — выдохнул он в лицо Шейну. — Я счастлив, что ты это предложил, и хочу выебать тебя три раза подряд прямо здесь. И чтобы ты повторял “Выйди за меня, Илья” каждый раз, когда будешь кончать. Но… Шейн подозревал, что сейчас будет неприятная часть, но от картины, которую нарисовал Илья, его член всё равно дёрнулся. — …но я не могу согласиться сейчас. Весь последний месяц ты играл в ёбучий кукольный хоккей, паникуя в перерывах, что твои старики где-то там умирают от блядского вируса, а ты даже не можешь к ним приехать. Ты был в шоке, Шейн. Ты всё ещё в шоке. Ты не мыслишь… как обычный ты. — Неправда, — запротестовал Шейн. — Нормально я мыслю. Протест вышел вялым. Дыхание Ильи у его лица и рука на загривке лишали желания что-либо обсуждать, даже очень важные вещи. Не надо было затевать этот разговор сразу после того, как они месяц друг друга не видели, с запозданием понял Шейн. Весь день, с самого первого поцелуя в машине, он чувствовал себя словно сделанным из тёплого воска, и этот воск только и ждал, пока Илья к нему прикоснётся, нажмёт, оставит вмятину. Сейчас это работало против него. — А потом ты приехал домой и увидел всё это, — продолжал Илья. — Как твои родители еле держатся на ногах, а я за ними присматриваю. И тебя разъебало, это понятно. Но дело в том… Он сделал паузу, чтобы набрать в лёгкие воздуха. — …что я не хочу получить от тебя предложение, когда ты устал, как собака, и слишком впечатлился тем фактом, что я пару раз помог твоему отцу подняться по лестнице. Я хочу услышать его, когда ты в порядке, когда у тебя всё хорошо, чтобы я точно знал, что это не из благодарности… — …это не из благодарности.., — эхом откликнулся Шейн, жадно вдыхая горячий воздух, который выдыхал Илья. — …и не потому, что тебе просто хочется, чтобы в твоей жизни сейчас было хоть что-нибудь хорошее. — Хорошее, — автоматически подтвердил Шейн. Он закрыл глаза и слепо потянулся к Илье, обнимая его за талию и кладя голову на плечо. — Очень хорошее. Самое лучшее. Лицо Шейна уткнулось в накаченную трапециевидную мышцу Розанова, выступавшую между шеей и плечом. Он судорожно стиснул Илью в объятиях и наконец-то разрыдался. Илья весь напрягся под его руками. Он помолчал, потом длинно выругался по-русски. — Не делай этого со мной, Холландер, — пробормотал он со стоном, уже по-английски. — Ты знаешь, что у меня только один способ утешать. Ты знаешь, какой именно. И ты знаешь правило — мы не трахаемся в этом доме. — Нахуй правила, — сказал Шейн сквозь слёзы. — И это гараж, здесь всё равно не слышно. — Кто ты такой, и куда дел моего парня, — вздохнул Илья, ласково проводя руками по его спине. — Нормально он мыслит, как же… Розанов говорил что-то ещё, какие-то безобидные подъебки, с воркующей, утешительной интонацией. Шейн их уже не слышал — всё его восприятие сосредоточилось на руках Ильи, которые гладили его спину, и щеке, которая тёрлась о его волосы. Воск, из которого он был сделан, наконец растаял от слёз, любви и разочарования, и Шейн стёк сначала в ласковые руки, а потом всё ниже и ниже, к ногам Ильи. — Блядь, — выдохнул тот по-русски, когда понял, к чему идёт дело. Шейн знал значение этого слова. Да, чем-то таким он и планировал сейчас заняться. Сначала он задрал Илье футболку и прижался лицом к волоскам на животе, прямо над резинкой штанов. Шейну хотелось немного подышать запахом, который там скапливался. Насладиться запахом как следует не получилось — Илья принял душ меньше двадцати минут назад — и Шейн разочарованно захныкал, даже, кажется, попробовал побиться лбом о твёрдые мышцы пресса. Илья над ним издал какой-то прерывистый звук — то ли смех, то ли нет, не разобрать. Его твердеющий член толкнулся Шейну в кадык. Шейн сполз ещё ниже, чтобы прижаться лицом уже к члену. Это был один из его любимых моментов — миг предвкушения, когда всё ещё впереди, Илья ещё в штанах, но у него уже стоит, и распалённый мозг Шейна разворачивает перед ним тысячу сценариев, что именно он сейчас сделает с его членом. Все сценарии всегда были одинаково прекрасны, можно было выбирать любой. Шейн выбрал тот сценарий, где он стягивает штаны Ильи до колен, и прижимается раскрытым ртом к выпуклости под боксёрами. Рот сразу находит мокрое пятно проступившего предэякулята, и язык сам тянется попробовать его на вкус. Где-то над головой Илья шумно втягивает воздух через нос, и его большая ладонь ложится Шейну на голову. Шейн не торопится — какое-то время он старательно дышит на мокрую ткань, согревая член под ней теплом своего дыхания. Член встаёт размеренными толчками — как будто сердце Ильи бьётся прямо там, под боксёрами, и с каждым толчком становится шире, больше. Наконец, Шейн проводит по члену губами снизу вверх, затем прихватывает ртом, помогая полностью подняться и принять более удобное положение под натянутой тканью. — Я буду первым человеком, кончившим от минета через трусы, — доносится хриплый голос Ильи. — Ну ладно. Рука Ильи сжимает волосы Шейна, это довольно болезненно, и Шейн всхлипывает. Но Илья не тянет его голову прочь, и это самое главное. Однако Шейн понимает намёк — если он не поторопится, у него отнимут игрушку. Тогда Илья сам снимет боксёры, раскроет рот Шейна пальцами, может быть, прижмёт вниз язык, чтобы Шейн не мог им пошевелить, и загонит член одним движением, пока головка не упрётся в мягкое нёбо. Это тоже прекрасный сценарий, но Шейн решает оставить его для следующего раза. Он стягивает с Ильи боксёры — аккуратно, чтобы не задеть стояк. Резинку оставляет точно под яйцами, выравнивая её строго горизонтально. Член Ильи уже полностью встал и во всей композиции присутствует некоторая приятная симметрия. Шейн отстраняется и любуется ею в тусклом свете лампы. Он любит симметричные построения. Затем, зная, что терпение Розанова отнюдь не безгранично, Шейн облизывает губы и одним движением вбирает в рот головку. — Дааааа, — стонет над ним Илья. Шейн скользит губами туда-сюда прямо под головкой, одновременно прижимаясь к ней мокрой плоскостью языка. Слюны много, предэякулята много, Шейн захлёбывается в них, захлёбывается в похоти. Он не знает, как это работает, но самый безудержный, самый надрывный секс у них с Розановым всегда случается после тяжёлых разговоров. Мокрые губы легко скользят вниз по члену, подрагивая на выступающих венах. Мягкое нёбо на миг обволакивает головку, и Шейн тут же отступает назад, чтобы не допустить рвотного позыва. Но через несколько секунд проделывает то же самое ещё раз, потом ещё — приучает мозг к мысли, что в горле инородное тело, и что не надо на это реагировать. — Вот так, моя умница, да, — хрипит Илья, — давай, старайся. Шейн вздрагивает, когда внезапно получает то, чего ему так не хватало весь месяц в Торонто — одобрение. Тем временем рука Розанова, сжимающая волосы Шейна, начинает действовать: с каждым заглатыванием члена она притягивает голову Шейна всё ближе к паху Ильи — по чуть-чуть, по миллиметру. Шейн знает, что у него осталось не так уж много этих заглатываний, перед тем как рука надавит жёстче, а член Ильи растянет нёбо и скользнёт дальше в горло. Он начинает обратный отсчёт: десять, девять, восемь… Это ещё один его любимый момент: когда Илья начинает заставлять, а Шейн слушается. Именно в этот миг весь мир начинает как будто отдаляться, отползать за серую плюшевую стену, и Шейн остаётся в прекрасном тихом месте, где ничего нет, даже его самого. …три, два, один. Когда головка проскальзывает в горло, мозг Шейна уже не помнит, что такое рвотный рефлекс. Честно говоря, он вообще уже ничего не помнит. Под зажмуренными веками снова вскипают слёзы, но теперь это слёзы счастья. Впрочем, Шейн их всё равно не чувствует. Он приходит в себя от того, что движение останавливается. Член Ильи по самые яйца у него во рту и в горле. Розанов одной рукой придерживает его за затылок, а пальцами другой бережно проводит по лбу, собирая капли пота. Руки Шейна, которые раньше держались за бёдра Ильи, сейчас безвольно опущены. — Не улетай далеко, — говорит Илья голосом, полным нежности и приказа. — Лучше подрочи себе. Давай же, ну. Хочу, чтобы ты кончил, пока мне сосёшь. Это отличный сценарий, думает Шейн. Застонав, он непроизвольно сглатывает и слышит над собой ответный стон. В другом сценарии Илья не стал бы его останавливать, и Шейн смог бы совсем раствориться в плюшевой пустоте. Может, Илья бы его после этого выебал, оперев руками на капот машины и поспешно растянув залитую их слюной дырку. Но возможность прямо сейчас полезть в трусы и обхватить собственный член, о котором Шейн совершенно забыл — это тоже блаженство. Как хорошо, что Илья напомнил. Именно это Шейн и делает, пока Илья свободно скользит членом в его раскрытом, не сопротивляющемся горле, удерживая голову на месте за волосы. Перед тем, как кончить, он вытаскивает головку из глубины, чтобы вся сперма попала Шейну в рот. Илья любит, когда тот потом старательно глотает её растраханным горлом. Когда он начинает кончать, Шейн резко сдавливает свой член — чтобы тоже кончить, пока глотает. Обычно после такого Илья поднимает Шейна с пола и прижимает к себе всем телом, бормоча какую-то успокоительное чушь, или же поднимает на руки и несёт в кровать. Но сегодня он сам сполз вниз и сел рядом на далёкий от стерильности гаражный пол, даже не заправив член в трусы. Он раскрыл объятия, чтобы Шейн мог прислониться к его груди. Крепкие руки сомкнулись вокруг Шейна, и Илья замурлыкал по-русски что-то ритмичное — не то песенку, не то детскую считалку — убаюкивая его. — Надо пересмотреть правило про этот дом, — сказал Шейн, когда посчитал, что уже может говорить. Горло саднило, голос выходил дребезжащим. Вот блядь. Мама завтра спросит не простыл ли он, разволнуется, и заставит сделать тест. — Но всю нашу программу здесь исполнять нельзя. Нужны какие-то рамки. — У нас просто был перерыв, — говорит Илья ему в волосы. — Вот мы и увлеклись. Отныне только скучный секс в доме скучных Холландеров, обещаю. — Да иди ты, — Шейн попытался изобразить тычок в рёбра, но без особого успеха. — У нас не бывает скучного секса. — Теперь точно не будет, — согласился Илья. — Потому что теперь мой красивый жених, который очень хочет узаконить наши отношения, будет мне доказывать, что из него получится самый лучший муж. — Почему ты такой придурок? — страдальчески вздохнул Шейн. — Осложнение от ковида, — мгновенно нашёлся Розанов. Это прозвучало не так забавно, как им обоим хотелось бы. Шейн попытался вывернуться из рук Ильи, чтобы увидеть его лицо. Ему хотелось понять, что стояло за неуклюжей подъебкой про “жениха”. Была ли это попытка обратить ситуацию с предложением в шутку, и тем самым рассеять неловкость (фирменный трюк Розанова, который в половине случаев помогал, а в половине — бесил)? Или же в этой шутке было что-то, что могло дать Шейну надежду? Илья крепче прижал его к себе, не позволяя вырваться. — Не вертись, я ещё не наобнимался. И Шейну пришлось добрых десять минут терпеть остывающую сперму в трусах, сидя в неудобной позе, на холодном полу, в ожидании, когда его парень (и, возможно, будущий муж) “наобнимается”. Не то чтобы это было совершенно невыносимо. Уже поднимаясь с пола и следуя на цыпочках за Ильёй в спальню, Шейн вдруг задался вопросом, а когда, собственно, в их интимной жизни появилась программа, о которой никому, кроме них, нельзя знать. Он помнил, что ещё в марте, до карантина, у них был вполне обычный секс. Иногда тягучий, иногда сумасшедший, и всегда очень горячий, но в целом такой же, как у всех. Во всяком случае, тогда Шейн ещё не тащился так откровенно от одобрения. И во время минета его не засасывало в плюшевое никуда. А Илья, хоть и был иногда грубым, не причинял ему боль намеренно, да ещё в расчёте, что Шейну это понравится. Потому что в марте сам Шейн понятия не имел, что ему нравится, когда больно. Всё изменилось в апреле или мае, когда они трахались как кролики, сутками напролёт. Илья ненавидел рутину, особенно, как выяснилось, в постели, и всегда фонтанировал новыми идеями. Ещё он обладал удивительной способностью втягивать Шейна в эксперименты. И сверхъестественным чутьём на то, какие из них Шейну понравятся. А вот сам Шейн рутину очень любил. Поэтому он не останавливался ни перед чем, чтобы повторить понравившийся эксперимент снова и снова. Если они дотрахались до такого за три месяца совместной жизни, что же будет, когда они в самом деле поженятся? Они что, убъют друг друга в постели через пару лет? Наверное, Шейн всё ещё не пришёл в себя после оргазма, потому что он поделился этой мыслью с Ильёй сразу же, как только они снова улеглись в кровать.  Розанов сначала засмеялся, потом перестал.  — Думаю, дело не в том, что мы вместе жили, — сказал он задумчиво. — Просто у нас не было других занятий. Локдаун же. Вот мы и занимались, чем могли. И очень быстро прогрессировали, да. И правда, локдаун же. Шейн знал людей, которым на изоляции ещё и покруче сносило крышу. Он почувствовал, как тревога, успевшая закрутиться высокой спиралью, начала спадать. — Но нам бы хорошо придумать стоп-слово, — сказал вдруг Илья. — Стоп-слово?! Шейн подумал, может, Розанова подводит английский, и он имел в виду что-то другое? — Не кричи, — шикнул на него Илья. — Да, стоп-слово. И, может, полезно будет сначала обсуждать, что именно мы хотим сделать, и потом придерживаться этого плана. Он помолчал и добавил, крепче обвив Шейна руками:  — Я не хочу тебе навредить. Дожили, подумал Шейн, зарываясь лицом в его грудные мышцы. Стоп-слово им понадобилось. Оставалось надеяться, что пандемия всё же пойдёт на спад, и следующий сезон будет похож на нормальный, и у них будет полно работы. И они не дойдут однажды до поедания экскрементов друг друга или чего-то в этом духе. И что они всё же поженятся, и будут возвращаться друг к другу с выездных игр, и ходить вместе в Макдональдс, когда Илья уговорит, и в салат-бар, когда нет, и… Шейн начал засыпать под эти мысли. Перед его глазами завертелись тоненькие юркие змейки, перетекающие друг в друга. Шейн не мог понять, что это, но потом присмотрелся и понял. Это были надписи с обмоток того странного мужика, которого он видел в аэропорту. Только теперь эти надписи были не про защиту от злых духов или ещё какую-то чертовщину. Теперь это были совсем другие слова. “Я счастлив, что ты предложил…” “Моя умница…” “Не улетай далеко…” “Я не хочу тебе навредить…” “Я счастлив, что…” “Я счастлив…” Шейн уснул, перечитывая их снова и снова.