Глава 2. Кто повесил эти картины!?

Выходя из здания суда с поднятой головой, герцог Харрисон, только что признанный невиновным, задумчиво сел в повозку. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая мокрую после утреннего дождя брусчатку в рыжие и золотые тона. Слуга захлопнул дверцу, и повозка тронулась, мерно покачиваясь на стыках камней. Джимми смотрел в окно. Мимо проплывали особняки, лавки, толпы простолюдинов, спешащих по своим делам. Никто не смотрел на него. Никто не знал, что он только что вышел из клетки. Внезапно, когда герцог хотел уже отправиться в свой особняк и вызвать Даниэля Смита к себе, в его сердце беспокойно закололо. Какая-то смутная тревога, похожая на ту, что возникала перед боем — когда ещё не видно врага, но нутро уже чует опасность. — К императорскому дворцу, — крикнул он слуге. Кучер удивлённо обернулся, но перечить не стал. Повозка свернула на другую улицу. Нынешний император, к огорчению аристократии, вовсе не был вовлечён в светскую жизнь. Хотя и ходили слухи, что кто-то из графов был его «шпионом», Итан явно обеспокоен лишь работоспособностью системы, а не её тонкими составляющими. Балы и приёмы, которые при его отце длились до рассвета, при нём сократились до редких формальных мероприятий. Аристократы злились, но молчали — слишком свежи были воспоминания о том, как император расправился с домом, посмевшим перечить ему в первый год правления. Но даже приняв во внимание нежелание заниматься мелкими спорами светского общества, конфликтов между домами стало намного меньше. Люди явно не чувствовали себя в безопасности, чтобы выносить ссоры из избы. Страх — плохой советчик, но отличный надсмотрщик. Дворец встретил Джимми холодом и мрамором. Стражники на входе узнали его, пропустили без лишних вопросов — герцог есть герцог, даже если только что вышел из тюрьмы. Проходя к недовольному императору, Джимми быстро подобрался к занятому мужчине. Из-за того, что балов во дворце больше не проводили, немного подправили работу стражи и дали особые разрешения приближённым. Теперь можно было в любой момент прийти к нему на аудиенцию — без записи, без долгого ожидания в приёмных. Многим не нравились эти варварские поправки. Аристократы прямо говорили, что священное место императора теперь ничем не отличается от госслужащего, переписывающего бумаги. Но Итан не слушал. Или делал вид, что не слышит. Кабинет императора оказался тесным — по меркам дворца, конечно. Стол, заваленный бумагами, стулья для посетителей, высокое окно с видом на сад. Итан сидел с пером в руке, что-то помечая на полях. — Я пришёл спросить о своём прошлом, — сказал Джимми, закрывая за собой дверь. С потемневшим лицом отложив бумаги, Итан Кастро улыбнулся. Улыбка вышла кривой — не то насмешливой, не то усталой. — Ты впервые пришёл ко мне с подобными расспросами. Это было правдой. Император считал, что даже с потерянными воспоминаниями Харрисон оставался чуткой личностью и не желал расспрашивать у кого-то столь переменчивого, как он, о себе. Джимми всегда полагался на собственные силы. Даже когда сил не было. — Разве мы не были близки? — спросил Джимми, садясь без приглашения. — Не сказал бы, что мы были близки, но несколько раз наши отряды работали вместе. — Пожав плечами, Итан попытался вернуться к работе. Перо скрипнуло по бумаге. — А что, собственно, тебя интересует? — Даниэль Смит. Кто он? Тяжело вздохнув, Кастро отложил перо. Сложил руки на столе. В глубине его чёрных глаз на секунду вспыхнул красный огонёк — родовой магии или просто отблеск закатного солнца из окна. — Если дашь мне время, то я смогу отыскать нужную информацию. Но стоит учесть, что Смит — довольно распространённая фамилия. — Не притворяйтесь, что не знаете Даниэля. Вздохнув, Итан сложил вместе руки. Посмотрел на Джимми долгим, изучающим взглядом — как врач, решающий, сказать пациенту правду или подождать. — Думаю, сейчас тебе нужно знать лишь то, что его смерть может вызвать небольшие недовольства среди солдат. Тебе стоит быть поаккуратней. — Я могу помочь вам с вашей неуловимой любовницей. Впервые показав какую-либо отрицательную эмоцию на лице, император злостно зашипел. Глаза сузились, пальцы сжались в кулаки. — Что ты вообще можешь про неё знать, придурок? Советую тебе не лезть, куда не надо. — Хорошо. Я не буду лезть, куда не надо. А вы расскажете всё, что знаете. Итан молчал. Смотрел на Джимми. Тот не отводил взгляда. — Смит был твоим солдатом, — наконец сказал император. — Он был рядом, когда нашли тело Дороти Фостер. Если хочешь знать о себе правду — спроси у него. — Он молчит. — Значит, не хочешь говорить. — Я заставлю. — Не советую. — Итан взял перо. — У Смита есть сестра. Революционерка. Если ты тронешь его, она поднимет шум. А мне этот шум не нужен. Джимми встал. — Я понял. — Уверен? Вместо ответа Харрисон вышел. --- В доме Эми пахло хлебом и страхом. С откровенным страхом уставившись на брата, Эми поспешила сократить между ними расстояние. Схватила за руку, вцепилась так, что побелели костяшки. — Даниэль, не иди туда. С мокрыми глазами на него беспокойно смотрела сестра. Она не плакала — Эми не плакала никогда. Но сейчас её глаза блестели, и голос дрожал, хотя она старалась держать его ровно. — Я... — Старшая из Смитов глубоко вздохнула, взяв над собой контроль. — Если с тобой что-нибудь случится, я ведь с ума сойду. — Это просто будет небольшой разговор давних друзей. — Чувствуя неловкость от её давления, ему хотелось поскорее закончить разговор, уйти, спрятаться от этого взгляда. — Ничего серьёзного. — Не обманывай меня. Какие у тебя могут быть друзья? Ты ввязался во что-то, да? Глядя на то, как тело сестры холодеет от тревог — она вся напряглась, будто готовилась к удару, — он уже не знал, что делать. Сказать правду? Солгать? Промолчать? — Со мной всё будет в порядке. Не волнуйся и иди на работу. Шагнув назад, Эми заглянула за угол коридора и нахмурилась. Там, в глубине, слышались голоса детей — старший что-то выспрашивал у младшего, тот мычал в ответ. — Эми? — Я поняла. Иди. Не желая дальше продолжать спор, Даниэль вышел из дома сестры и направился к дому герцога Харрисона. --- Кабинет герцога Особняк Харрисона встретил его тишиной. Слишком большой, слишком богатый, слишком пустой. Слуги двигались бесшумно, опустив глаза. Никто не улыбался. Никто не смотрел в лицо. Даниэля провели в кабинет. Джимми уже сидел в кресле, нога на ногу. Перед ним — бокал с тёмным вином, на стене — картины. Даниэль старался не смотреть на них. — Не могу поверить, что вас так быстро отпустили из тюрьмы, — сказал Даниэль, оглядываясь. — Это всё благодаря моей милой Нине. Слушая праздные разговоры между Джимми и его подчинённым — тот что-то докладывал о поставках зерна, — Даниэль вежливо улыбнулся, не скрывая раздражения, и обратился к герцогу. — Могу ли я узнать, для чего нахожусь здесь? Неловко улыбнувшись, солдат, стоявший рядом, поклонился и вышел за дверь, держа в руках стопку бумаг. Дверь закрылась с мягким щелчком. — Расскажи мне. — О чём? — Обо мне. О нас. Чувствуя неловкость перед ним, Даниэль начал издалека, стараясь понять, что именно от него хотят. Подбирал слова, взвешивал каждое. — Я был в ваших рядах. — Агх, и об этом я слышал. За эти месяцы я уже по сто раз расспросил своих солдат. — Джимми отпил вина, поморщился — то ли от вкуса, то ли от воспоминаний. — Ты не можешь рассказать что-то новое? «Не факт, что он что-либо ещё вспомнит или узнает. Раз рассказы его подчинённых не дали никаких результатов, то с чего он решил, что мои смогут помочь?» — ...Я слышал, что часто тебя наказывал. Стараясь не показывать волнения после его слов, Даниэль отвёл взгляд на первую попавшуюся картину. Лучше бы он смотрел в пол. Лучше бы он вообще закрыл глаза. — Это так. — Ох, я думал... что мы были друзьями и... «Почему нечто подобное висит там?» На картине, за которую зацепился его взгляд, были двое полуобнажённых, тесно лежащих рядом друг с другом мужчин. Один запрокинул голову, второй склонился над ним. Кисть хорошая, дорогая. Такие не вешают просто так. — Как именно, — игнорируя молчаливый вопрос насчёт картины, Харрисон бесстыдно поднял бровь и продолжил, — как тебя наказывали? Может, повторив сцену, которую я часто видел, я что-нибудь вспомню? Смотря, как медленно переведя взгляд с картины на него, Даниэль покрылся холодным потом, он прищурился. Пальцы сами собой сжались в кулаки. — Вряд ли это поможет, — тихо пробубнил Смит с каплей поднимающейся злости. — Слушай, я не собираюсь причинять тебе боль. Судя по слухам, я стал очень жестоким человеком, но нынешний Харрисон не навредит тебе. Напряжённо замерев, Даниэль всматривался в глаза герцога. Искал там насмешку, подвох, желание унизить. Не находил. — Ты согласен? Ну же, не бойся, просто объясни, что именно мы обычно делали. Просто повторим несколько очень частых сцен между нами. Выслушивая слова Харрисона, бывший рядовой, словно пойманный в клетку зверь, замер в ожидании нападения. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то у самого горла. — ...Ты всё помнишь! — обвиняюще воскликнул Даниэль, выплыв из раздумий. — Ты просто издеваешься надо мной. Вглядываясь в краснеющее лицо мужчины, Джимми лишь встал со своего места. Не торопясь. Не отводя взгляда. Переведя взгляд на картины, висящие на стене, Харрисон ухмыльнулся. Широко, довольно, будто кот, который наконец загнал мышь в угол. Прекрасно догадавшись, что мужчина лишь издевается над ним, Даниэль выдавил из себя: — Я не собираюсь ничего с тобой повторять! — Ох, как жаль. — Джимми опустился обратно в кресло. Взял бокал. Отпил. — Как жаль. --- Глядя на то, как человек, явно чувствуя себя победителем, выходит из кабинета, мужчина почувствовал, как его глаза намокли. Развалившись на стуле, он быстро закрыл лицо руками. Бокал опрокинулся, вино растеклось по столу, но Джимми не заметил. Чувство, будто он был потерянным и ненужным в этом мире, стало сильнее, чем когда-либо. Пустота в груди разрасталась, давила на рёбра, не давала дышать. «Почему он так смотрел на меня? Как на покойника. Как на что-то, что давно должно было сгореть». Джимми убрал руки от лица. Посмотрел на потолок. Белая лепнина, золотые узоры — всё то, к чему он привык с детства. Но сейчас это казалось чужим. «Может, он прав. Может, я действительно был чудовищем». ..... Со внезапно напавшим гадким чувством вины, будто только что обидел невинного ребёнка, Даниэль возвращался домой. Улицы столицы давно опустели. Только редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в плащи от вечерней прохлады. Где-то лаяла собака, где-то женщина звала с балкона запоздалого мужа. Когда он шёл туда — в особняк Харрисона, — то хотел поаккуратнее отвязаться от него, сохранить нейтралитет, не дать повода для новых претензий. Но когда он сказал свои слова — «я не собираюсь ничего с тобой повторять», — то тут же пожалел, увидев реакцию мужчины. Джимми не разозлился. Не закричал. Он просто... погас. Лицо стало серым, глаза — пустыми. Как будто внутри него что-то оборвалось. «Лучше бы он молчал до самого конца». Даниэль шёл и вспоминал. Как они познакомились через несколько дней после того, как он приехал на воинские учения. Они встречались на нескольких уроках, но заговорить с кем-либо он ужасно стеснялся. Деревенский парень среди аристократов — кто бы стал с ним разговаривать? Совсем скоро должны были начаться его тренировки, и тогда он заметил парнишку под деревом совсем рядом. Тот читал книгу, склонив голову набок, и его светлые волосы падали на лицо. Готов поклясться, что когда он подходил к этому феминному мальчишке, его целью вовсе не было завязывать спор. Но стоило только увидеть название книги... Там было что-то про геноцид низших рас и возвышенность нации. Стеснение и стыд в его сердце испарились без следа. «Ты это серьёзно читаешь?» — спросил он тогда. «А ты не умеешь читать?» — ответил тот, даже не подняв головы. И понеслось. Ему не раз говорили, что он слишком толерантен и наивен для сегодняшних спокойных дней, что уж говорить об этом времени, когда война вот-вот могла начаться. Но тогда он был молод и верил, что словами можно изменить мир. Лишь позже, спустя некоторое время, он, как тяжелобольной, ударится в религию. Но тогда до этого было ещё далеко. Это лицемерие в людях ужасно смешило его, и скрывать это от мальца перед собой он не решил нужным. Думая об этом сейчас, ему стоило хотя бы поздороваться тогда, прежде чем завязывать спор о моралях их времени. Сначала он ласково, на грани строгости, в своей манере принялся разъяснять, насколько тот неправ. Цитировал философов, которых вычитал в единственной книге из деревенской библиотеки. Но через несколько парированных оскорбительных высказываний и, возможно, слишком большого количества цитирований различных авторов с разными вариантами толкования, спор перешёл на высокие тона и оскорбления. Кажется, служанки тогда смертельно побелели, когда с виду тихие и покорные парни начали источать ругань похлеще матросов. Учительница, проводящая уроки по этике в школе неподалёку, испуганно застыла, не веря своим глазам. Ещё чуть-чуть — и они бы набросились друг на друга, как дикие животные. Тогда она как раз уходила с дополнительного урока, специально проводимого для непослушных детей, на котором ставила их в пример хорошего поведения. Они оба казались ей тихими и неловкими детьми, только ставшими мужчинами, стремящимися к знаниям. Она и подумать не могла, что у этих, грубо говоря, наискучнейших личностей может завязаться спор. И главное — о чём! Её удивлению не было предела. Спохватившись, на следующий день с полок общежития при храме были убраны газеты и журналы, хоть как-то затрагивающие тему политики. Также она нашла время зайти к библиотекарю с просьбой не выдавать этим мужчинам литературу со взрослой моралью. Спустя время со стороны учительницы могло показаться, что два ребёнка позабыли споры и даже сдружились. Но на деле их союз был создан на почве жизненно необходимых еженедельных журналов из книжного за пансионом, куда они дружно бегали с необходимостью обсудить написанное там. Отрешённость от остального мира в той деревеньке сводила с ума. Кто-то из них двоих отвлекал учительницу этики, в то время как второй бегал в этот книжный. Прекрасное время тогда было. А теперь этот новый Харрисон, потерявший память, был до ужаса похож на себя старого — того мальчишку под деревом, который спорил о политике и краснел, когда его называли идеалистом. От этого сердце болело. Даниэль подошёл к дому сестры. Остановился у порога. В окнах горел свет — Эми ждала. Он вошёл. Лицо сестры с тревогой смотрело на него. Даже не спрашивая, что да как, он догадался, что с того момента, как он ушёл, девушка так и не нашла в себе сил встать с места от тревоги и пойти на работу. Недописанное письмо с угрозами и множество его вариаций было разложено на кухне. Видимо, девушка осталась дожидаться его в доме, сразу подумав о худшем. После того как он вернулся с войны, она стала ужасно осторожной и пугливой, будто ей было чего бояться. Или кого. Почувствовав жалость и вину, он решил молча не комментировать беспорядок на кухне, не решив нужным даже посмотреть на содержимое угроз. Всё равно там были только слова. А слова — это не пули. — Ты в порядке? — Не проявляя любопытства, лишь ради вежливости, спросила его сестра, поняв, что мужчина и вправду хотел лишь дружеской встречи. — Даниэль? — Да, — ответил он. — Всё хорошо. Она не поверила. Но не стала спрашивать. Даниэль сел на лавку, снял сапоги. Поставил их у печи, чтобы просохли. Эми налила чай. Молча. Не спрашивая. — Он не помнит, — сказал Даниэль в пустоту. — Совсем. Ничего. Ни войны, ни Дороти. Ни того, как мы спорили под деревом. — Это плохо? — спросила Эми. — Не знаю. — Он поднял на неё глаза. — Может, это единственное хорошее, что с ним случилось. — А ты? Ты хочешь забыть? Даниэль усмехнулся. — Я уже всё забыл. Кроме того, что нельзя забыть. Они сидели в темноте. Дети давно спали. Только часы тикали на стене. — Эми, — сказал Даниэль. — Если со мной что-то случится... — Не случится. — Если случится- Эми сжала кружку так, что побелели пальцы. Даниэль решил не продолжать. Он допил чай, встал, надел ещё влажные сапоги. — Ты куда? — спросила Эми. — Назад. Завтра тренировка. — В ночь? — Дорога знакомая. Он вышел. Эми осталась сидеть, глядя на остывающий чай. --- Улица встретила его холодом и звёздами. Даниэль шёл медленно, не спеша. Думал о Джимми. О том, каким он был — каким они оба были до войны. О том, что война делает с людьми. Как она выворачивает их наизнанку, оставляя только пустоту и боль. «Мы оба умерли там, — подумал он. — Только я ещё хожу и дышу». Он поднял голову к небу. Звёзды горели ярко, холодно, равнодушно. — Прости, — сказал он тихо. Непонятно кому. Дороти. Себе. Джимми. Ветер донёс запах цветов с чьего-то балкона. Даниэль пошёл дальше.