Глава 4. Ты некрасивый.

Ночь не принесла покоя. Даниэль лежал на узкой кровати, смотрел в потолок. Трещина шла от угла к углу — старая, глубокая, как шрам на теле дома. Он знал эту трещину. Каждую ночь смотрел на неё. Иногда казалось, что она становится шире. За окном ветер гнал сухие листья. Они шуршали, цеплялись за камни, срывались и летели дальше. Где-то вдалеке лаяла собака. Монотонно, устало, будто ей тоже не спалось. Он перевернулся на бок. Подтянул колени к животу. Перед глазами стояла Дороти. Не та, что вчера — в чужом теле, с чужими глазами, с чужой улыбкой, с дерзкими словами о боге. А та, из прошлого. В выцветшем платье, с лавандовыми волосами, растрёпанными ветром. Та, которую он называл ангелом. Тогда она была будто из иного мира. Даниэль думал об этом часто. Слишком часто. Все люди на фоне неё казались жалкими плебеями. Даже Джимми — наследник герцогства, будущий командир — терял свою значимость, стоило только Дороти заговорить. «Отойди от неё, паскуда», — хотелось кричать Даниэлю в лицо Джимми каждый раз, когда тот приближался к ней. «Как такие низкие ничтожные люди, как мы, можем даже пытаться стать чем-то для этого милого ангела?» Он не кричал. Молчал. Смотрел. И чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Теперь, когда он молился, бог больше не был в его представлении слепым к жестокостям людского мира тщедушным существом. Бог стал милой девой, которая изо всех сил пытается сделать мир лучше, но не может. Мягкость в её сердце не даёт ей принять жестокие меры. Она наполнена любовью ко всему живому, отчего и слепа к их проступкам. Все для неё — дорогие сыны и дочки. «О боже, как я мог упрекать кого-то столь божественного?» Джимми же напротив — казалось бы, святой человек, офицер, защитник отечества — не видел в ней божества. «Я всегда знал, что он безбожный болван. Но если это так, то откуда в нём взяться божьему благословению? Неужто это была проверка свыше, в которой я провалился?» Даниэль не знал ответа. Он знал только, что Дороти была идеалом. Чистым, светлым, недосягаемым. А Джимми был... Джимми. --- Два года после войны Туда, куда они сбежали после окончания войны, было глухим местом. Смотреть на парады и выживших товарищей — тошно. Не сговариваясь, они ушли. Без наград. Без почестей. Без свидетелей их трусости. Числиться без вести пропавшим после войны — значит мёртвым. Что ж, таковыми они и были. Домик стоял в низине, у самого леса. Крыша прохудилась, стены почернели от сырости. Внутри — две комнаты, кухня, сени. Печь дымила, если неправильно подбросить дрова. Колодец во дворе отдавал железом. Джимми сидел на крыльце, смотрел в никуда. Глаза пустые, руки безвольно лежат на коленях. Он не потерял память, нет, это случится позже. Он потерял себя. Война кончилась, а он остался. Без приказов, без солдат, без врага. Даниэль привёз его сюда, потому что больше некуда было ехать. Точнее — не хотелось. Джимми не сопротивлялся. В повозке сидел молча, смотрел на дорогу. Не спрашивал, куда едут. Не спрашивал, зачем. Первые дни он не выходил из дома. Лежал на кровати, укрывшись с головой. Даниэль приносил еду — ставил на стол, уходил. Через час возвращался — тарелка пустая. Джимми не говорил спасибо. Не говорил ничего. Потом он начал выходить. Сначала на крыльцо. Потом во двор. Потом — к лесу, но не дальше опушки. Стоял, смотрел на деревья, молчал. Даниэль рубил дрова, носил воду, чинил крышу. Делал то, что нужно. Не спрашивал. Не лез. Однажды вечером Джимми сказал: — Ты не боишься меня? — Нет. — Почему? — Устал бояться. Джимми усмехнулся. Коротко, беззвучно. И замолчал. Так и жили. Молча. Дни тянулись однообразно: дрова, вода, охота, еда. Вечера у печи. Разговоры ни о чём. Молчание, которое не давило. Однажды ночью Джимми закричал во сне. Даниэль вскочил. Джимми сидел на кровати, трясся, сжимал простыню. Глаза красные, бешеные. — Темнота, — сказал он. — Кровь. Всё в крови. — Это просто сон. Он сжал голову руками. Даниэль сел рядом. Не касался. Просто сидел. Через некоторое время Джимми выдохнул. Откинулся на подушку. — Расскажи что-нибудь, — попросил он. — О чём угодно. Только не о войне. Даниэль подумал. Рассказал о рыбалке. О матери. О том, как впервые напился вина. Джимми слушал. Не перебивал. — Ты был счастлив? — спросил он. — Не знаю. Наверное. — А я не был. Никогда. Даниэль не ответил. Они лежали в темноте. Дышали. Слушали, как ветер стучит в окна. Потом Джимми протянул руку. Коснулся его щеки. Жёсткой, небритой. — Ты некрасивый, — сказал он. — Знаю. — Но почему-то я не могу перестать на тебя смотреть. — Потому что больше не на кого. — Может. Он убрал руку. Отвернулся. — Спокойной ночи, Смит. --- Это случилось не вдруг. Не в одну ночь. Однажды вечером они сидели у печи. Дрова прогорели, в комнате стало холодно. Джимми смотрел на огонь, не мигая. Потом подвинулся ближе. Положил голову ему на плечо. — Не хочу быть один, — сказал он. — Ты не один. — Один. Всегда. Даниэль не двигался. В ту ночь они впервые поцеловались. Не потому, что хотели. Потому что не знали, как ещё заставить себя чувствовать живыми. Губы Джимми были сухими, горячими. Он не умел — просто прижимался, дышал тяжело, сбивчиво. Потом отстранился. — Странно. — Что? — Не отвратительно. — Это хорошо. — Не знаю. Он лёг. Отвернулся к стене. Утром Джимми встал первым. Подбросил дров в печь. Сварил кашу. Поставил тарелку перед Даниэлем. Не сказал ни слова. Они не говорили об этом. Никогда. Но после того случая Джимми стал чаще прикасаться. Клал руку на плечо, когда проходил мимо. Поправлял воротник. Смотрел. Просто смотрел. А Даниэль позволял. Не потому, что хотел. Потому что это было лучше, чем быть одному в своём страдании. Лучше, чем думать о войне. О Дороти. О том, что никогда не станет легче. --- Они не любили друг друга. Не в том смысле, который вкладывают в это слово поэты. Даниэль знал это. Джимми знал тоже. То, что между ними было — не страсть, не нежность, не притяжение. Это была общая травма. Общая потеря. Два человека, которые держатся друг за друга, потому что больше не за кого. Иногда Даниэль смотрел на Джимми и не чувствовал ничего. Пустота. Иногда — раздражение. Иногда — глухую, тянущую боль, похожую на ту, что осталась в груди после Дороти. Джимми был высокомерным. Избалованным. Жестоким. Он не стал таким после войны — он всегда был таким. Просто война сняла маску. Смыла лоск. Показала то, что скрывалось под тепличной кожей наследника. Но в этом домике, в темноте, когда никто не видел, он позволял себе быть слабым. Позволял себе плакать. Позволял себе просить. И Даниэль был рядом. Не потому, что хотел. Потому что не мог уйти. --- Он ушёл через два года. Собрал вещи — немного, всё поместилось в один мешок. Джимми сидел на крыльце, смотрел в лес. Не обернулся. — Я должен вернуться. Джимми молчал. Потом встал. Подошёл к нему. — Всегда ты такой. Почему не можешь просто остаться? — У меня нет времени на глупые игры. — Это игры? — Это то, что не имеет будущего. Джимми сжал кулаки. Потом отвернулся. — Уходи. Даниэль пошёл к калитке. — Смит. Он остановился. Аристократ усмехнулся — высокомерно, холодно, как умел только он. — Ты никогда не будешь мне хорошей парой. — Знаю. — Ты простолюдин. — Знаю. — Тогда зачем оставался? Даниэль не ответил. Развернулся и ушёл. --- Настоящее. Спустя годы. Война не отпускала. Но уже не душила. Даниэль просыпался по ночам реже. Руки перестали дрожать при громких звуках. Он мог смотреть на закат и не вспоминать тот лес, ту грязь, ту кровь. Травма заросла. Как старый перелом — ноет перед дождём, но не мешает жить. Он видел много смертей. Своих. Чужих. Тех, кого не смог спасти. Это никогда не забудется. Но и не будет болеть вечно. Он научился с этим жить. А потом появился Джимми. Не в домике в лесу. Не в темноте, когда можно было позволить себе слабость. А здесь — в столице, в своём кабинете, с картинами на стенах и высокомерной усмешкой на лице. Даниэль увидел его и почувствовал... не страх. Не вину. Что-то другое. То, что он пытался похоронить вместе с теми двумя годами. Он понял: Джимми тоже изменился. Даже с потерянными воспоминаниями это было видно. Не стал мягче. Нет. Но в его глазах больше не было той пустоты, что в домике. Он смотрел на Даниэля иначе. Не как на солдата, не как на свидетеля, не как на напоминание о том, кем он был. Но Даниэль сомневался. Не мог дать ему вспомнить. Не потому, что не хотел. А потому, что боялся. Он боялся потерять свою спокойную жизнь. Ту, что построил с таким трудом. Работа у герцога Коллинс. Комната в особняке. Ученица, которая смотрит на него без презрения. Эми, племянники, редкие вечера за чаем. Если он подойдёт ближе — всё рухнет. Император запретил. Дороти в теле Маргарет что-то задумала. Адрик плетёт заговор. Слишком много обстоятельств. Слишком много людей, которые могут пострадать. Он знал: это трусость. Но трусость была единственным, что держало его на плаву.