Часть 10. Ах эта долгая счастливая жизнь.

Итан сидел в опустевших покоях. Свечи догорали. Воск тёк по подсвечникам, застывал неровными каплями на золочёных подставках. На столе остыл чай — он не притронулся к нему. Бумаги лежали нетронутыми, перо засохло в чернильнице. За окном светало. Небо было серым, мутным, без единого просвета. Ветер гнал редкие капли дождя по стеклу. Где-то внизу, во дворе, хрустел гравий под сапогами ночного патруля. Он не спал всю ночь. На коленях — помятое донесение. Края замяты, он перечитывал его раз десять. Эми сбежала. Дети у Романы. Харрисон ранен. Даниэль — неизвестно где. Он вспомнил, как впервые увидел её имя не в лагере, а в газете. Год спустя после войны. Он уже был императором. Сидел в этом самом кабинете, листал утреннюю подшивку — советники приносили всё, что выходило в столице, даже самую дешёвую бульварную макулатуру. На третьей странице — статья о голоде в северных деревнях. Без прикрас. Без цензуры. Он тогда разозлился. Швырнул газету на пол. Велел найти автора. Ему принесли имя: Эми Смит. Та самая Эми. Из его лагеря. Которая стирала бинты и напевала песни. Он не стал её наказывать. Не стал вызывать во дворец. Просто читал её статьи — одну за другой. Она писала о том, что аристократы грабят народ. О том, что законы работают только для богатых. О том, что император смотрит на всё это и молчит. Она не знала, что он читает. А он не знал, что делать. Она презирала аристократию. Презирала тех, кто смотрел на простых людей как на грязь. Она писала правду — жёсткую, неудобную, опасную. Её хотели убить. Он знал. Он приставил к ней охрану тайно. Она не знала. Потом они встретились снова. Случайно. На улице. Она с ребёнком на руках — старшим, который уже не был младенцем. Итан спросил: — Чей? — Мой. — Отец? — Не важно. Он не узнал. Не догадался. Думал, что она вышла замуж. Они снова стали встречаться. Тайно. Урывками. Она приходила ночью, уходила под утро. Никогда не говорила о детях. Никогда не просила денег. — Зачем ты пишешь эти статьи? — спросил он однажды. Они сидели на крыше его тайного убежища — маленькой комнаты на окраине, куда он приходил, когда хотел побыть никем. Она смотрела на огни столицы. — Чтобы люди знали правду, — сказала она. — Аристократы злятся. — Пусть злятся. — Они могут тебя убить. — Пусть попробуют. Он смотрел на её профиль — острый нос, упрямый подбородок. Не узнавал ту девушку из лагеря. Она стала жёстче. Опаснее. Он боялся её потерять — и боялся, что она разрушит всё, что он построил. — Ты могла бы быть императрицей, — сказал он. — Не хочу. — Чего ты хочешь? — Чтобы мои дети не боялись. Чтобы они могли жить, где захотят. Чтобы никто не смотрел на них свысока. Она помолчала. — И чтобы ты был рядом. Просто рядом. Не как император. Он не ответил. Не умел. Итан встал. Подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. Внизу — пустой двор, мокрые камни, редкие стражники. Он вызвал советников. Большой зал был пуст. Только длинный стол, стулья, высокие окна с тяжёлыми шторами. За окнами моросило. С серых небес падала мелкая водяная пыль. Советники сидели молча. Старые лица — те, кто помнил его отца. Те, кто не принял его, когда он пришёл к власти. Те, кто ждал, когда он ошибётся. Сейчас они смотрели на него с тревогой и любопытством. Итан стоял у окна. Спиной к ним. — Я отрекаюсь от престола, — сказал он. За спиной зашуршали — кто-то пересел, кто-то кашлянул, кто-то тихо выругался. — Ваше величество... — начал один, толстый, с брылами. — Не перебивай. Итан повернулся. Обвёл их взглядом. Холодным, тяжёлым. — Пусть Адрик забирает трон. Или Жаклин. Мне всё равно. — Но у вас есть наследники, — сказал другой советник, тощий, с длинными усами. — Трое. Все от... — Нет, — перебил Итан. — У меня нет наследников. У меня есть дети. Они будут расти на севере. Без короны. Без титула. Без дворца. Он взял со стола лист бумаги — уже подписанный, с императорской печатью, с красной сургучной каплей, застывшей на ленте. Положил перед советниками. — Всё решено. Он повернулся и вышел. Шаги гулко разносились по пустому залу. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. --- Старый особняк на окраине столицы. Жаклин стояла у камина. Огонь почти погас, только угли тлели, отбрасывая красноватый свет на её белое одеяние. В воздухе пахло золой и сухими травами. Лорейн сидел в кресле. Одно колено на другое, пальцы сплетены на колене. Не двигался. — Адрик уже собирает сторонников, — сказал он. — Я знаю. — Ты готова? — Нет. — Жаклин повернулась. — Но выбора нет. Она подошла к столу. Взяла стопку бумаг — тонких, дорогих, с печатями. Верхний лист был исписан мелким, убористым почерком. — У меня есть информация о его тайных сделках. Лорейн взял бумаги. Пролистал. Кивнул. — Этого мало. — Этого достаточно, чтобы начать. Он встал. Сунул бумаги во внутренний карман камзола. — Я подготовлю людей. — И бумаги. Они не прощались. Лорейн вышел, не оглядываясь. Жаклин осталась у камина, глядя на умирающие угли. --- Дорога к домику заняла три дня. Итан ехал без охраны. Только кучер — старый солдат с седыми усами, который знал, когда нужно молчать. Лошади устали, но он их не жалел. Лес становился гуще, дорога — хуже. Корни деревьев цеплялись за колёса, ветки хлестали по лицу. На второй день пошёл дождь — мелкий, противный, холодный. Итан не укрылся. Сидел под дождём, смотрел вперёд. Вода стекала по лицу, смешиваясь с дорожной пылью. Домик появился из темноты неожиданно. Крыша прохудилась, крыльцо прогнило, окна заколочены. У крыльца стоял Даниэль. В старой куртке, сапоги в грязи. Чистил их щёткой — правый, потом левый, методично, как солдат. Увидел Итана. Поднялся. — Ваше величество. — Я больше не император. — Как скажете. — Где Эми? — Внутри. Дети спят. Итан кивнул. Прошёл мимо Даниэля. Толкнул дверь. Внутри было темно. Горела одна свеча на столе. Эми сидела на кровати, кормила младшего. Старший возился на полу с деревянной лошадкой — старой, потёртой, с отколотым ухом. Лошадка была крашеная когда-то в зелёный цвет, но краска почти стёрлась. Итан остановился у порога. Снял мокрый плащ, повесил на гвоздь. — Я отрёкся, — сказал он. Эми не подняла головы. — Знаю. — Мы можем уехать. На север. Далеко. Туда, где нас не найдут. — А если найдут? — Не найдут. Она подняла глаза. Посмотрела на него долго. Свеча отражалась в её зрачках. — Почему ты не сказал мне раньше? О том, что знаешь о детях? — Не знал. Узнал на банкете. При всех. Она усмехнулась. Горько. — Я скрывала не от тебя. От себя. — А теперь? — Теперь поздно. — Не поздно. Она покачала головой. Посмотрела на детей. Старший поднял голову, посмотрел на Итана большими глазами — точь-в-точь как у него. — Папа? — спросил он. Итан не знал, что ответить. Стоял, сжимая край стола. — Папа, — сказала Эми. — Он ваш папа. Мальчик улыбнулся. Подбежал. Обнял за ноги. Итан стоял не двигаясь. Потом опустил руку, погладил его по голове. Волосы мягкие, тёплые. — Я не хочу больше врать, — сказала Эми. — Не хочу писать статьи под чужим именем. Не хочу бояться. — Чего ты боишься? — Что меня убьют. А дети останутся одни. — Не останутся. — Обещаешь? — Обещаю. Она кивнула. — Соберу вещи. --- Даниэль помогал грузить повозку. Старший мальчик уже сидел внутри, обнимал младшего. На коленях у него была та самая деревянная лошадка — не выпускал из рук. Эми вышла на крыльцо. Закуталась в шаль — серую, тёплую, связанную много лет назад. Шаль была с бахромой, на одном конце бахрома оборвалась. — Ты не едешь с мы? — спросила она. — Нет. — Остаёшься с ним? Даниэль не ответил. Затянул узел на верёвке. Эми усмехнулась. Грустно. — Дурак. — Знаю. Она обняла его. Крепко. Уткнулась лицом в плечо. Не отпускала долго. — Береги себя, — сказала она. — Ты тоже. — Я всегда берегу. Она села в повозку. Итан — рядом. Кучер хлестнул лошадей. Повозка тронулась. Колёса заскрипели по мокрой земле. Даниэль смотрел вслед, пока она не скрылась за деревьями. Потом повернулся и пошёл в дом. Джимми вернулся через неделю. Даниэль сидел на крыльце, строгал палку. Нож старый, туповатый — приходилось давить сильнее, чем обычно. Стружка ложилась на доски, пахла смолой. Услышал шаги — не обернулся. — Уладил? — спросил он. — Почти. — А что «почти»? Джимми сел рядом. На плече — повязка, белая, свежая. Он морщился, когда двигал рукой. — Адрик начал действовать. Жаклин готовит ответ. Лорейн собирает информацию. — Это надолго. — Надолго. Они замолчали. Даниэль отложил нож. Провёл пальцем по дереву — гладкое, почти готовое. Игрушка для старшего племянника. — Ты будешь ждать? — спросил Джимми. — Ждать чего? — Пока всё кончится. — А когда оно кончится? — Не знаю. Даниэль усмехнулся. Взял палку, покрутил в руках. — Тогда буду ждать. Джимми кивнул. Они сидели рядом. Плечо к плечу. Смотрели на лес. --- Письмо пришло через месяц. Бумага была грубой, дешёвой — северной, сделанной вручную, с неровными краями и тёмными волокнами. Печать расплылась от сырости. Конверт был надорван сбоку — видно, кто-то торопился. Даниэль разорвал его осторожно, пальцами, стараясь не порвать содержимое. Внутри лежали два листа, исписанных мелким, торопливым почерком Эми. Чернила местами расплылись — может, от дождя, может, от слез. «Даниэль, родной мой, Пишу тебе из северного поместья. Мы здесь уже месяц. Итан нашёл дом — старый, но крепкий. Печь топится хорошо, крыша не течёт. Я сижу у окна, смотрю на закат и думаю о тебе. Дети растут. Старший уже просит меч. Говорит, хочет быть как дядя. Я сказала, что дядя — дурак. Он не поверил. Он вообще мне редко верит, когда речь о тебе. Ты для него герой. Не знаю, хорошо это или плохо. Младший начал ходить. Итан водит его за руку по комнате, иногда это раздражает меня. Я смотрю на них и не верю, что это моя жизнь. Что я не пишу статей, не боюсь ареста, не просыпаюсь от ночных кошмаров, где стражники ломают дверь. Иногда я беру перо. Хочется написать что-то о том, что здесь происходит. О том, как местный староста обдирает крестьян. О том, как чиновники из столицы приезжают и увозят последнее. Но я кладу перо обратно. Не знаю, надолго ли. Я скучаю. Приезжай, когда сможешь. Дети будут рады. И я тоже. Твоя сестра, Эми. P.S. Передай Харрисону, что я желаю ему скорейшего выздоровления.» Даниэль прочитал письмо дважды. Первый раз — быстро, пробегая глазами. Второй — медленно, вчитываясь в каждую строчку. Он сложил листы. Сунул во внутренний карман. — Что там? — спросил Джимми. Он сидел на ступеньке, закутавшись в плед. — Ничего важного, — ответил Даниэль. Джимми не стал спрашивать. Даниэль сел рядом. За лесом садилось солнце. Небо было розовым, почти багряным. Ветер стих. Где-то вдалеке крикнула птица. Они сидели рядом. Плечо к плечу. Не говорили.