Часть 3

Зал переговоров был наполнен глухим шумом голосов, который то нарастал, то спадал, как прибой. Переговоры шли тяжело. Арабские делегации говорили жестко, почти наступательно. Требования звучали одно за другим — границы 1948 года, репарации, сокращение армии Израиля. Слова "гарантии" и "справедливость" повторялись, но за ними чувствовалось другое — желание закрепить успех, пусть и достигнутый на пределе сил. Глава МИД Израиля Абба Эвен держался, как мог. Он отвечал резко, временами язвительно. Перебивал. Уточнял формулировки до последней запятой. С виду — упрямство. На деле — расчет. Он знал то, о чем многие в этом зале предпочитали не думать вслух. Арабские армии выдохлись. Наступление захлебнулось не потому, что не было желания идти дальше — а потому, что не осталось сил. Техника выгорела, части растянулись, логистика трещала. Еще один рывок — и фронт мог рассыпаться. Но пока это понимание не стало общим, торг шел на максимуме. — Это неприемлемо, — отрезал Эвен, откидываясь в кресле. — Вы предлагаете нам подписать собственное разоружение. В зале снова поднялся шум. И в этот момент раздался спокойный голос: — Господа, возможно, стоит рассмотреть промежуточное решение. Говорил Андрей Громыко. Он не повышал голоса. Не делал жестов. Просто говорил — на чистом, ровном английском. Шум начал стихать. — Синай передается Египту, — продолжил он. — Голанские высоты переходят под международный контроль. Вопрос палестинских территорий передается специальной комиссии. Израиль выплачивает символические репарации. Армия Израиля сокращается — но не радикально. Пауза. — Это позволит всем сторонам заявить о достижении целей, не создавая условий для новой войны. Тишина стала почти полной. Арабские делегаты переглядывались. Кто-то наклонился к соседу, зашептал. Кто-то нахмурился, кто-то, наоборот, задумался. Это было не то, что они требовали. Но это было… достаточно. Эвен медленно повернул голову. Его взгляд встретился с взглядом Генри Киссинджер. Тот едва заметно кивнул. Этого хватило. Эвен почувствовал, как в голове щелкнуло. Они уже договорились. Вашингтон и Москва. Без них. Он снова посмотрел на Громыко. И вдруг понял: это предложение — лучше, чем то, на что он сам рассчитывал выйти через недели изматывающих переговоров. Он медленно выдохнул. И впервые за весь день не стал возражать сразу. Когда заседание закончилось, делегации начали покидать зал. Гул разговоров вернулся, но уже другой — более приглушенный, более осторожный. Эвен догнал Громыко у выхода. — Господин министр, — сказал он прямо. — В чем ваш интерес… в нашей защите? Громыко остановился. Медленно повернулся. На секунду он будто оценивал, стоит ли отвечать честно. Потом сказал: — Я не доверяю ни Садату, ни Хафезу Асаду. Короткая пауза. — Союзника лучше держать ослабленным. Чтобы он нуждался в тебе. И слушал тебя. Он сказал это спокойно, почти буднично. Как аксиому. Потом кивнул — и пошел дальше, не дожидаясь ответа. Эвен остался стоять. Он смотрел ему вслед, пока фигура советского министра не исчезла в коридоре. Потом тихо усмехнулся. — Значит, вот как… Он провел рукой по лицу. В Москве, похоже, имели свои планы на арабов. Но и Израиль, выходит, был им нужен. Не слишком слабым — чтобы его нельзя было раздавить. Но и не слишком сильным — чтобы он не перестал быть удобным. Эвен выпрямился. — Прекрасный баланс, — пробормотал он. И пошел к своей делегации. Играть в ту же игру.