Глава шестнадцать <<Законное место>>

      Тяжелая дубовая столешница встретила Кросса плотной, ослепляющей прохладой, мгновенно проступившей сквозь тонкую ткань черных брюк. Но этот холод длился лишь секунду, растворяясь в удушающем, вибрирующем жаре, который исходил от Найтмера.       Шуршание бумаг, соскальзывающих на ковер, прозвучало в тишине кабинета подобно тихому шелесту сухой листвы. Тактические карты южного сектора, чертежи укреплений, списки поставок — всё то, над чем они работали последние месяцы, в одно мгновение потеряло всякую ценность. Найтмер даже не разрывал поцелуй. Его губы продолжали жестко, нетерпеливо и властно впиваться в губы Кросса, диктуя темп, накопленный за годы искусственного, садистского сдерживания.       Кросс подался вперед всем телом, сам преодолевая последние миллиметры пространства, отдаваясь этому напору без остатка. В его движениях больше не было и тени прежней подростковой робости. Пальцы юноши настойчиво, почти судорожно запутались в темных, гладких волосах Найтмера, стискивая их на затылке и притягивая Хозяина еще ближе, словно пытался вжать его в себя, стереть саму грань между двумя телами.       В голове Кросса не осталось ни единой посторонней мысли, ни единого сомнения или фантомного страха из прошлого. Только ослепительное, пульсирующее в висках осознание: всё происходящее неизбежно, абсолютно правильно и единственно возможно. Вся его жизнь, начиная с того далекого, кошмарного дня, когда его, сломанного и окровавленного, привезли на эту виллу, вела именно к этой минуте.       Найтмер разорвал поцелуй лишь на короткое мгновение, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха. Его рваное, горячее дыхание обжигало искусанные губы Кросса. Хозяин опустился ниже, оставляя влажные, обжигающие следы на линии челюсти юноши, и медленно, с тягучей наслаждением перешел на шею — прямо к месту, где под бледной фарфоровой кожей отчаянно билась пульсирующая жилка.       Кросс запрокинул голову, выгибаясь в спине. Из его груди вырвался хриплый, рваный вздох, потонувший в высоком потолке кабинета. — Посмотри на меня, Кросс, — прошептал Найтмер. Его голос был низким, вибрирующим, проникающим под самые ребра.       Ледяная ладонь Найтмера скользнула под полупрозрачный шелк рубашки, ложась прямо на обнаженную кожу. Длинные, точеные пальцы впились в ребра юноши, медленно и требовательно очерчивая каждый сустав, каждую линию тела, которое он вытесывал, оберегал и закалял годами.       Кросс с трудом разомкнул веки. Перед ним прямо в упор светился единственный бирюзовый глаз Найтмера — гипнотический, бездонный, отражающий багровые языки каминного пламени. В этом взгляде больше не осталось ни капли прежней наставнической дистанции, ни холода, ни игры. Никаких масок. — Я смотрю на вас, Босс... — выдохнул Кросс, и его собственный голос дрогнул от переполнявшего его чувства. — Больше не «Босс», — Найтмер чуть сильнее сжал пальцы на его талии, властным движением подтягивая бедра Кросса к самому краю стола, окончательно лишая их двоих любого свободного пространства. — Забудь это слово в стенах этой комнаты. Для остальных за пределами этой двери я останусь Хозяином, Наставником и Главой. Но здесь... для тебя... я Найтмер. Твой партнер. Твой единственно равный.       Эти слова отозвались в груди Кросса сладкой, почти невыносимой вспышкой. Он инстинктивно сжал правую руку в кулак, и рельеф тяжелого золотого перстня до резкой боли въелся в соседние пальцы. Но эта боль больше не заземляла от страха — она подстегивала, давая осязаемое чувство абсолютной реальности происходящего.       Длинные пальцы Найтмера ловко, без нетерпения, но с невероятной силой расстегнули тонкие пуговицы рубашки, разводя шелк в стороны и полностью обнажая бледную грудь юноши.       Найтмер на секунду замер, разглядывая татуировку черного яблока на левом плече Кросса. В его глазу промелькнуло нечто глубокое и темное — удовлетворение художника, видящего, как его ранний набросок превращается в совершенный изваянный мрамор. Найтмер наклонился и опустился губами прямо на черные границы татуировки, накрывая их долгим, властным поцелуем, словно окончательно переписывая смысл этого знака. Это больше не было клеймом подчинения. Это была печать принадлежности к высшей власти.       Кросс вздрогнул, его пальцы судорожно впились в плечи Найтмера, сминая плотную ткань его дорогого пиджака. Внутри юноши окончательно и бесповоротно рухнули последние плотины контроля. — Вы забрали всё, что у меня было... — шептал Кросс, чувствуя, как его собственное «я» окончательно растворяется в этой удушающей, ласковой и смертоносной Тьме. — Вы сожгли весь мой прошлый мир до самого основания... Моего отца, мой дом, мое имя... — И на его пепелище я построил для тебя новую вселенную, — закончил за него Найтмер, поднимаясь к его лицу. Его пальцы переплелись с пальцами Кросса, прижимая его правую руку с отцовским кольцом к полированной поверхности стола. Металл золота с тихим, чистым звуком ударился о дерево. — И в этой новой вселенной ты больше не слуга, не марионетка и не просто оружие. Ты — моя правая рука. Мой главный архитектор. Мое нерушимое продолжение.       Поцелуй возобновился с новой, сокрушительной силой. В нем не было суеты, но была незыблемая уверенность властелина, который забирает то, что принадлежит ему по праву силы и права выбора. Каждое прикосновение длинных, холодных пальцев Найтмера, каждое движение его губ и тяжелое, горячее дыхание доказывали Кроссу: он больше никогда не окажется в одиночестве. Его не выбросят, не заменят и не предадут, потому что он стал не просто частью системы виллы — он стал частью самой сущности Найтмера.       Время потеряло всякий смысл. Ткань шелковой рубашки соскользнула с плеч Кросса на карты и бумаги, обнажая точеный разворот плеч и тонкую талию. В полумраке кабинета, под ритмичный треск сгорающих в камине дубовых поленьев, они шаг за шагом переступали черту, за которой не существовало прошлых шрамов, выжженных отметин и призраков прошлого. Всё это сгорело в огне камина, уступив место чистой, абсолютной созависимости.       Каждый жест Найтмера был полным владением, не оставляющим места для отступления. Когда его ладони скользнули по бедрам Кросса, юноша подался навстречу с голодным, тихим вздохом, окончательно отдавая себя во власть человека, который переписал его судьбу. В этой близости не было места человеческой слабости или наивной нежности — это было жестокое, глубокое и интимное слияние двух душ, спаявшихся на почве крови, силы и общего безумия.

***

      Найтмер не привык спешить там, где властвовал абсолютно. Его движения оставались плавными, сокрушительно-уверенными и нетерпимыми к малейшей суете.       Одной рукой удержав Кросса за талию и фиксируя его бедра на краю дубового стола, Найтмер второй расстегнул ремень на брюках юноши. Металлическая пряжка с тихим щелчком поддалась, и плотная черная ткань вместе с бельем была сброшена вниз, обнажая длинные, точеные ноги Кросса и бледность его кожи, покрывшейся от прохладного воздуха кабинета крупными мурашками. Вслед за этим Найтмер избавился и от собственной одежды, освобождая себя и окончательно стирая последние формальные барьеры, разделявшие их тела.       Кросс чуть вздрогнул, когда прохлада комнаты коснулась его открытой кожи, но в следующую секунду между его разведенных бедер шагнул Найтмер. Его исходившее тяжелым жаром тело мгновенно перекрыло весь холод.       Найтмер опустил ледяные пальцы на внутреннюю сторону бедра юноши, заставляя того расслабиться и раскрыться еще сильнее. Его второй рукой он направлял себя, упираясь головкой в натянутое, трепещущее тело Кросса. — Не закрывай глаза, — повелительно и низко прошептал Найтмер, подаваясь вперед и медленно, с тягучим, рассчитанным давлением входя в него.       Кросс резко выдохнул, его пальцы судорожно въелись в полированный край стола. Первая волна растягивающей, заполняющей боли была густой и тупой, заставив юношу на мгновение замереть и закусить губу до крови. Его тело инстинктивно сжалось, пытаясь отвергнуть чужеродное, сокрушительное вторжение.       Найтмер остановился, дав ему несколько секунд на адаптацию. Он наклонился к самому лицу Кросса, накрывая его губы глубоким, отвлекающим поцелуем, выпивая его рваный вздох, пока его ладонь властно гладила напряженный живот юноши, заставляя мышцы отпустить зажим. — Прими меня, Кросс... Ты строился для этого, — рокотал Найтмер прямо в его губы.       Кросс сделал глубокий, дрожащий вдох, заставил себя расслабиться и подался бедрами навстречу. Найтмер толкнулся глубже — плавно, до упора, полностью погружаясь в узкое, горячее нутро юноши, заставляя того окончательно сомкнуться вокруг себя. По кабинету пронесся хриплый, сдавленный стон Кросса, в котором боль окончательно переплавилась в дикий, ослепляющий восторг. Он был заполнен целиком, до предела, и этот момент абсолютного слияния стал точкой, откуда больше не было возврата.

***

      В этот момент грань между ними окончательно исчезла, растворившись в густом, горячем полумраке кабинета. Найтмер действовал с той же безупречной, сокрушительной точностью, с какой подчинял себе города и людские судьбы, но сейчас в каждом его движении читалась сдерживаемая годами страсть. Его пальцы, длинные и ледяные, с силой въедались в бледную кожу бедер Кросса, удерживая его, фиксируя, не позволяя отступить ни на миллиметр.       Каждый толчок отозывался в теле юноши ослепительной, глубокой вспышкой, выжигающей остатки разума. Кросс запрокидывал голову, выгибаясь на дубовой столешнице, и из его горла вырывались рваные, неконтролируемые стоны, бьющиеся о высокие своды комнаты. Пальцы Кросса сжимали полированный край стола с такой силой, что суставы побелели, а массивный золотой перстень отца с тихим, ритмичным стуком ударялся о дерево в такт их движениям. — Смотри на меня, Архитектор... — раздавался у самого уха Кросса тяжелый, вибрационный рокот голоса Найтмера.       Горячее, рваное дыхание Хозяина обжигало чувствительную кожу шеи и мочку уха. Найтмер наклонялся ниже, впиваясь губами в пульсирующую жилку на шее юноши, одновременно с этим жестко прижимая его талию к себе, не оставляя между их телами даже зазора для воздуха. — Ты чувствуешь? Это твой фундамент, Кросс. Ты переписан мной. Каждая твоя кость, каждый шрам...       Кросс лишь отчаянно, судорожно кивал, теряя способность формулировать слова. Его собственные руки сорвались с края стола и с судорожной жадностью впились в широкие плечи Найтмера, сминая дорогую ткань его пиджака, ногтями пробиваясь сквозь материю.       Юноша подавался навстречу каждому движению с голодной, почти безумной самоотдачей, полностью растворяясь в этом подчинении. В этом не было боли или унижения — только дикое, пьянящее чувство безопасности, которое дает лишь абсолютная, безграничная принадлежность.       Найтмер наращивал темп, накрывая губы Кросса новым, душным, глубоким поцелуем, забирая его рваные вздохи и пресекая любые попытки вырваться из этого сладкого омута. В отсветах гаснущего камина их тени на стене казались единым, монолитным силуэтом — хищным и неделимым. Когда волна сокрушительного, выжигающего изнутри финала наконец накрыла их обоих, Кросс лишь сильнее зажмурился, впившись зубами в плечо Найтмера, чтобы не закричать во весь голос.       Он принадлежал этому человеку целиком: от побелевшего шрама под левым глазом до кончиков дрожащих пальцев. И когда Найтмер медленно опустил его на стол, удерживая в тяжелых, защитных объятиях и давая перевести дыхание, Кросс почувствовал, как внутри него окончательно воцарился абсолютный, нерушимый покой.

***

      Когда под утро огонь в камине превратился в гору тлеющих, алых углей, отбрасывающих на стены тусклый, мягкий свет, на вилле всё еще царила звенящая, мертвая тишина.       Они переместились на широкий кожаный диван в глубине кабинета. Кросс лежал, укрытый тяжелым черным пледом, спиной прижавшись к широкой, теплой груди Найтмера. Он ощущал каждым дюймом кожи размеренный, тяжелый ритм его дыхания. Тяжелая рука Найтмера властно и привычно покоилась на талии юноши, удерживая его рядом, а их пальцы — точеные, длинные пальцы Найтмера и тонкая рука Кросса с золотым перстнем — оставались крепко, неразрывно переплетены.       Кросс незаживающим, ясным взглядом смотрел на высокое окно кабинета, за которым туман медленно светлел, приобретая серовато-молочный оттенок. Внутри его груди больше не было той звенящей, выжигающей пустоты, с которой он просыпался последние годы. На её месте вырос монолитный, нерушимый фундамент. — О чем ты думаешь? — низкий, слегка охрипший после ночи голос Найтмера раздался у самого уха Кросса. Губы Найтмера мягко, едва ощутимо коснулись виска юноши. — О том, что прошлый мир действительно мертв, — тихо, но с абсолютной, стальной уверенностью ответил Кросс, чуть сильнее сжимая его пальцы. — И о том, что я наконец на своем месте.       Найтмер чуть заметно улыбнулся в темноте, прижимая его к себе еще крепче.       Они создали свой собственный, закрытый от всех мир — ядовитую, опасную, но спасительную иллюзию, построенную на верности, силе и общем безумии. Сладкий, пьянящий яд для двух душ, отрезавших себя от остального человечества. Их личный опиум.