Глава пятнадцатая <<Новая эпоха>>

      Восемнадцать лет встретили Кросса звенящей, почти осязаемой тишиной. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь щели тяжелых бархатных штор, больше не казалось ему чужим, агрессивным или пугающим. Он открыл глаза и несколько минут просто лежал неподвижно, прислушиваясь к размеренному стуку собственного сердца и шуму ветра в кронах вековых сосен за окном.       За последние три года Кросс изменился до неузнаваемости. Подростковая угловатость и болезненная худоба окончательно исчезли, уступив место строгой, точеной стати. Он сильно вытянулся, раздался в плечах, а его движения обрели ту самую опасную, бесшумную и хищную плавность, которая когда-то заставляла его цепенеть при виде Найтмера. Теперь он сам перенял эту манеру ходить, словно не касаясь пола.       На его правом мизинце всё так же неизменно покоился тяжелый золотой перстень отца. За три года металл настолько притерся к коже, что Кросс практически перестал его замечать — кольцо стало продолжением его руки, его личным якорем.       Кросс поднялся с постели, накинул на плечи длинный шелковый халат глубокого черного цвета и подошел к ростовому зеркалу в углу комнаты. Из гладкой стеклянной поверхности на него смотрел уверенный в себе, холодный юноша. Бледная, почти фарфоровая кожа, резкие черты лица и тонкий, побелевший шрам под левым глазом, который теперь выглядел не как след от травмы, а как изящная, опасная отметина.       Кросс медленно спустил шелк с левого плеча, разглядывая черное яблоко. Найтмер больше не обновлял эту татуировку — в этом не было нужды. Клеймо раба давно превратилось в знак высшего отличия. Тот испуганный тринадцатилетний мальчик, которого когда-то привезли сюда, был окончательно мертв. Его прах развеялся над руинами старого мира, который они с Найтмером планомерно и безжалостно уничтожили.       Повернувшись к рабочему столу, Кросс заметил то, чего не было еще вчера вечером. На полированном дереве лежал аккуратный конверт из плотной бумаги, запечатанный тяжелым черным воском. Кросс подошел ближе, взял его в руки и аккуратно сломал печать. Внутри обнаружился всего один лист, на котором знакомым, безупречным каллиграфическим почерком было выведено:

«Жду тебя в моем кабинете ровно в полночь. Пришло время завершить твою архитектуру, Кросс».

      Внизу живота сладко и болезненно потянуло предвкушением. Этот день, этот скрытый рубеж они оба ждали слишком долго. Найтмер обладал чудовищным, почти садистским терпением: все эти три года он принципиально не форсировал события, удерживая их связь на грани удушающей ментальной интимности, тактильного контроля и редких, доводящих до безумия прикосновений. Он ждал, пока его «шедевр» созреет. Долг, закон, мораль внешнего мира — Найтмеру было плевать на них, но ему нравилась сама концепция абсолютного, осознанного совершеннолетия. И сегодня ночью правила игры менялись навсегда.       Весь день на вилле прошел в странном, зловещем затишье. Киллер и Даст, обычно создававшие кучу лишнего шума, сегодня старались лишний раз не пересекаться с Кроссом в коридорах. За эти годы расстановка сил в доме изменилась окончательно. Старшие больше не пытались брать Кросса на слабо или угрожать ему в темноте углов. Они смирились.       Киллер, некогда исходивший ядовитой ревностью, теперь смотрел на подросшего Архитектора с глухим, суеверным страхом. Он понимал, что этот восемнадцатилетний юноша имеет такую власть, о которой никто из них никогда не смел даже помыслить. Кросс стал незаменим. Он перекраивал тактические карты, просчитывал ходы врагов и двигал фигуры на доске с той же ледяной грацией, что и сам Хозяин.

***

      Когда тяжелые настенные часы в холле начали размеренно отбивать полночь, Кросс уже стоял перед массивной дубовой дверью кабинета Найтмера. На нем были строгие черные брюки и тонкая, полупрозрачная шелковая рубашка. Сквозь полумрак коридора и легкую ткань угадывались темные контуры выжженного яблока на плече.       Кросс сделал глубокий, медленный вдох, проверяя свой пульс. Сердце билось ровно, уверенно. Никакой паники. Только абсолютная, звенящая готовность сделать этот шаг.       Он потянул на себя тяжелую ручку, толкнул дверь и вошел внутрь.       Кабинет Найтмера был погружен в глубокий, интимный полумрак. Единственным источником света оставался камин, в котором с тихим треском догорали дубовые поленья, отбрасывая длинные, багровые и золотые тени на бесконечные книжные стеллажи. Воздух здесь был плотным, пропитанным ароматом дорогого табака, старой бумаги и сухих роз.       Найтмер сидел в своем глубоком кожаном кресле у окна. В его длинных пальцах был зажат бокал с тяжелым, почти черным вином, которое в сполохах каминного огня казалось густой, жидкой кровью. Когда дверь закрылась, Найтмер медленно поднял свой единственный бирюзовый глаз. В этом взгляде больше не было прежней отстраненности или наставнического холода. В нем горело чистое, хищное, собственническое торжество. — Войди, Кросс. И запри дверь на замок, — тихо, но так, что голос завибрировал в грудной клетке юноши, произнес Найтмер.       Кросс послушно повернулся, протянул руку и провернул тяжелый ключ в замочной скважине. Негромкий, отчетливый щелчок отрезал их от остального мира, запечатывая внутри этого кабинета, словно в отдельной вселенной.       Юноша медленно подошел к письменному столу и остановился в паре шагов от кресла, преданно и открыто глядя на человека, который заменил ему абсолютно всё. Найтмер неторопливо поставил бокал на полированное дерево, поднялся на ноги и сделал шаг навстречу. Он по-прежнему был выше Кросса. Между ними не осталось свободного пространства. — Восемнадцать лет, — прошептал Найтмер.       Его ледяная, безупречно гладкая ладонь легла на щеку Кросса. Длинные пальцы медленно скользнули вверх, зарываясь в его светлые волосы, заставляя Кросса чуть приподнять голову. Это прикосновение отозвалось в теле юноши мощной, лихорадочной дрожью, но он не отстранился. Наоборот, он с тихим вздохом прижался щекой к этой холодной ладони, жадно ловя каждый дюйм чужого тепла. — Наш контракт больше не имеет границ, Кросс. Ни моральных, ни юридических, ни тех, что придумали глупцы там, за пределами этой виллы. Отныне ты полностью совершеннолетний. И ты полностью мой. Мое лучшее, законченное творение. — Я всегда был вашим, Босс, — выдохнул Кросс, и его дыхание коснулось губ Найтмера. Глаза юноши потемнели, зрачки расширились, отражая багровые языки пламени из камина. — Восемь лет назад вы забрали мою жизнь. Возьмите то, что вы построили на её месте. — Раньше ты был моим учеником, Кросс, — Найтмер наклонился еще ближе, и его вторая рука медленно, властно опустилась на талию юноши, пальцами впиваясь в ткань рубашки, притягивая его тело вплотную к своему. Через тонкий шелк Кросс ощутил бешеное, тяжелое тепло, исходящее от Хозяина. — Ты был моим шедевром на холсте, моей идеальной деталью. Но теперь я хочу большего. Я хочу, чтобы ты стал моей оправой. Моим партнером во всем. В каждом тактическом решении, в каждом выстреле... и в этой постели. Ты готов отдать мне то, что осталось от твоей истерзанной души? — У меня нет души, — прошептал Кросс, чувствуя, как его окончательно затягивает в этот извращенный, сладкий омут безумия. — Вы сожгли её дотла. Моя душа — это вы.       Найтмер низко, удовлетворенно рассмеялся — этот звук был похож на рокот приближающейся лавины. В следующий миг его губы жестко, властно и глубоко накрыли губы Кросса.       Это не было мягкой, трепетной романтикой. Это был разрушительный, собственнический поцелуй, скрепленный годами искусственного сдерживания и ментальной ломки. Найтмер целовал его так, словно окончательно забирал у Кросса последнее право на автономию, выпивая его дыхание. Кросс лишь отчаянно, с каким-то голодным всхлипом отвечал на этот напор, запуская пальцы в волосы Найтмера, полностью растворяясь в запахе горького вина, дорогого табака и самого Хозяина.       Тяжелый золотой перстень на мизинце Кросса с тихим стуком ударился о металлическую пряжку ремня Найтмера, когда Хозяин легко, одним мощным движением подхватил его под бедра. Найтмер приподнял юношу и перенес его на широкий дубовый стол, бесцеремонно смахивая на пол старые тактические карты, чертежи и отчеты. Бумаги с тихим шорохом разлетелись по ковру, но ни один из них не обратил на это внимания.       Черные, уродливые тени от камина неистово заплясали на стенах кабинета, укрывая их плотным, защитным саваном от всего остального мира. В эту ночь Архитектор окончательно и бесповоротно занял свое законное место — не у подножия трона, а на самом троне, разделив со своим Кошмаром одну Тьму на двоих.