1

Солнце над Монте-Карло пахло солью, разогретым асфальтом и деньгами — той особой, невесомой субстанцией, что витает в воздухе Княжества, смешиваясь с выхлопными газами болидов и ароматом дорогого парфюма. Джордж Расселл стоял у входа в моторхоум «Мерседес», засунув руки в карманы безупречно отглаженных льняных брюк цвета слоновой кости, и смотрел, как знойное марево дрожит над пит-лейн. Он был воплощением того самого британского щегольства, которое граничит с высокомерием, но никогда не переходит в него. Светло-голубая рубашка поло от Ralph Lauren подчеркивала широкий разворот его плеч, а кожаный ремешок часов IWC цвета табака на запястье, выглядывающем из-под манжеты, казался случайным, но выверенным до миллиметра штрихом. Его профиль — действительно греческий, словно сошедший с античной камеи, — был напряжен. Тонкие, четко очерченные губы сжаты в линию, а в серо-голубых глазах, обычно излучающих спокойную уверенность человека, знающего себе цену, плескалось нечто инородное. Не гнев. Не боль. Скорее, недоумение исследователя, который вдруг обнаружил, что аксиома, на которой держалась его вселенная, оказалась ложной. Пять лет. Пять лет он строил свой мир вокруг Кармен Монтеро Мундт. Их называли золотой парой паддока. Два хищника, два безупречных манекенщика, вышедших из одного каталога Dolce & Gabbana. Их страсть была яркой, громкой, на грани скандала — испанская кровь Кармен требовала огня, и Джордж этот огонь поддерживал с педантичностью опытного кочегара. Он думал, что это и есть любовь: управляемый хаос, где он выступает в роли единственного трезвомыслящего капитана. А сегодня утром, случайно разблокировав ее забытый на тумбочке телефон (нужно было посмотреть время вылета из Ниццы, а в ее календаре все было разбросано хаотично, в отличие от его собственного, расписанного по минутам), он увидел переписку. Точнее, ее ошметки. Уведомления от некоего «Антонио» в Вотсапе, текст которых складывался в фразы, не оставляющие пространства для джентльменского недопонимания: «Твое тело пахло мной все утро, querida» и ответ Кармен, полный смайликов огня. Он аккуратно положил телефон обратно, выровняв его параллельно краю мраморной столешницы. Ровно. Как он любил. И именно в этот момент, заваривая себе чай «Эрл Грей», он понял, что ничего не чувствует. В груди, там, где по законам жанра должна была разразиться буря или, на худой конец, заныть рана оскорбленного самолюбия, было тихо. Только легкий сквозняк облегчения. Словно с плеч сняли хорошо сшитый, но ужасно надоевший пиджак. «Странно», — подумал он тогда, наблюдая за тем, как бергамотовое масло тонкой пленкой расходится по поверхности фарфоровой чашки. И тут же его взгляд, помимо воли, упал на экран телевизора в гостиной их номера в отеле. Там показывали вчерашнюю прогулку пилотов по пит-лейн, что происходило в паддоке во время медиа-дня. И в кадре мелькнула она. Александра Сен-Млё. Он замер с чашкой у губ. Вот оно. Ответ, который он так тщательно прятал от самого себя последние полгода под грудой таблиц телеметрии и разборов инженерных стратегий. Теперь, уже стоя у моторхоума и чувствуя, как солнце припекает его русые, аккуратно уложенные волосы, он видел ее снова. Она шла по паддоку в сторону красных боксов «Феррари», и толпа расступалась перед ней, как море перед форштевнем роскошной яхты. Джордж скользнул взглядом по ее фигуре, и его длинные пальцы в карманах брюк непроизвольно сжались в кулаки. Боже, как она была одета. Это не было приевшейся офисной скучностью Кармен. Александра была укутана в облако невесомого кремового шелка — брючный костюм свободного кроя, который, тем не менее, при каждом шаге, при каждом дуновении ветерка с моря, обрисовывал точеные линии ее бедер. Не просто худых модельных ног, а именно округлых, женственных, пышных бедер, контрастирующих с тонкой, словно у подростка, талией и изящными ключицами, выглядывающими из-под распахнутого ворота жакета. Карамельная кожа светилась каким-то внутренним солнцем, присущим только людям с мексиканскими корнями, смешанными с французской утонченностью. Она смеялась, и ее белоснежная улыбка, та самая, ангельская, озаряла все вокруг. Но Джорджа, как магнитом, тянуло не к улыбке, а к едва заметной родинке на правом крыле носа. Крошечная точка, которую она, по слухам, так стеснялась, что часто пыталась замазать тональным кремом, но сегодня, видимо, забыла или не стала этого делать из-за жары. И эта родинка, эта микроскопическая неидеальность на безупречном полотне ее лица, сводила его с ума. Она делала ее живой. Настоящей. В отличие от его собственной вылизанной до блеска жизни. Она была похожа на бабочку. Редкую, тропическую, с темными шоколадными крыльями, поблескивающими на солнце, и огромными, влажными, полными удивления глазами Бэмби. Карими, бездонными, в которых, если присмотреться, танцевали золотые искорки. — Джордж! Ты оглох? Горячая ладонь похлопала его по плечу, развеивая наваждение. Рядом возникла Кармен. Черные густые волосы собраны в небрежный пучок, синий брючный костюм скрывает фигуру, при этом выглядит строго и элегантно, в ушах — золото, размером с небольшие слитки, тот самый единственный акцент. Она была великолепна в своей спокойной и монотонной красоте. Джордж раньше думал, что это и есть эталон. — Я спрашиваю, ты видел мой основной телефон? — Кармен нетерпеливо щелкнула пальцами перед его лицом. — Не могу найти со вчерашнего вечера. Только рабочий... — А... да, у меня в рюкзаке лежит, дорогая, — перебил он ровным голосом, поправляя манжету рубашки. Его взгляд снова ускользнул вдаль, провожая кремовый шелковый силуэт, исчезающий за дверью красного гаража. — Ты какой-то рассеянный, — Кармен прищурилась, обводя его фигуру цепким взглядом. Ее интуиция, обостренная годами жизни в мире бизнеса, забила тревогу, но не по поводу чувств Джорджа. А по поводу угрозы ее статусу. — О, смотри, там наша Золушка проплыла. Вся из себя такая «ах, я абсолютно случайно в этом платье от The Row». Бедный Шарль, она ему, наверное, перед сном лекции о постимпрессионизме читает вместо того, чтобы... — Кармен, — мягко, но с металлической ноткой перебил ее Джордж. — У нас через сорок минут брифинг. Будь добра, не забудь передать аккредитацию Тото, ты вчера оставила ее в своей сумочке от «Биркин». Он развернулся и зашел внутрь моторхоума, оставив девушку с открытым ртом. Джордж Расселл никогда ее не перебивал. Он всегда был сама галантность. Что-то явно пошло не так. Внутри было тихо и прохладно. Пахло кофе и дезинфицирующим средством для рук. Джордж прошел в дальнюю комнату отдыха, задернул шторы, отсекая яркий полуденный свет, и сел в кресло, вытянув свои длинные ноги в безупречных лоферах. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнул образ. Не вся Александра целиком, а детали. Крошечная золотая подвеска в виде бабочки на тонкой цепочке, лежащая в ямочке между ключицами. То, как она прикусила свою пухлую нижнюю губу, когда на ходу читала что-то в телефоне, и как ее небольшой рот принял форму сердечка. И ее волосы — гладкие, темно-шоколадные, блестящие на солнце так, что по ним хотелось провести рукой, чтобы проверить, насколько они шелковистые на ощупь. Он ненавидел себя за эти мысли. Ровно полгода. С того самого дождливого Гран-при Спа, когда он увидел, как она, забыв про VIP-зону, стояла под проливным дождем без зонта и пыталась сфотографировать радугу над лесом Арденн. Промокшая до нитки, с тушью, чуть размазанной под глазами, она была абсолютно счастлива и бесконечно прекрасна. Кармен тогда смеялась над ней, сидя в теплом паддок-клабе с бокалом шампанского, а Джордж почувствовал острую, почти физическую боль в груди. Зависть? Нет. Желание быть там, рядом с ней, под этим ливнем. Но она была девушкой Леклера. Шарля. Парня, который словно обрел второе дыхание два года назад, повстречав ее. Все журналисты писали: «Леклер нашел свой дзен». И действительно, Шарль перестал ошибаться, перестал разбивать машины, в его глазах поселился покой. И Джордж, глядя на Александру, прекрасно понимал причину. Рядом с таким созданием невозможно быть нервным. Она, сама того не ведая, была лучшим инженером по спокойствию в паддоке. Он резко встал, подошел к небольшому зеркалу в полный рост и критично осмотрел себя. Мрамор. Да, он был высечен из мрамора. Идеальные пропорции, четкие линии подбородка, ни одной лишней эмоции на лице. Но внутри этого мрамора, где-то глубоко в сердцевине, пошла тончайшая, едва заметная трещина. И имя этой трещины было Александра. Александра стояла в углу гаража «Феррари», стараясь занимать как можно меньше места и не мешать механику с красными наушниками, который что-то кричал на итальянском своему коллеге. Она чувствовала себя здесь чужой, несмотря на то, что вот уже почти два года носила титул WAG Шарля Леклера. Титул, который давил на ее плечи сильнее, чем любая средневековая корона. Она пришла в Формулу-1 случайно. Шарль был другом ее однокурсника из Монако, и когда ей понадобилось прикрытие от навязчивого внимания одного сына французского миллиардера в университете искусств Лувра, он и предложил эту авантюру: «Давай я тебя познакомлю с Шарли. Он сейчас в активном поиске после разрыва с Шарлоттой, ему нужен кто-то... А ты можешь, как минимум, изображать его "идеальную" девушку. Всем только лучше будет, подумай, Алекс.». Поначалу между ними и правда были чувства: влюбленность, желание. Но позже, с очередной изменой Леклера, осталось только уважение, ведь им было не выгодно расставаться: девушка бы вернулась в не самую роскошную жизнь, а репутация пилота Феррари снова оказалась бы на самом дне. И они стали идеальной фиктивной парой. Шарль на людях целовал ее в макушку, держал за руку и смотрел влюбленными щенячьими глазами, а она пряталась за его плечо и мило улыбалась. А вечером в гостиничном номере они заказывали огромную пиццу, смотрели тупые комедии, и Шарль жаловался ей на давление в Феррари, а она ему — на своего научного руководителя, который не понимал ее диссертацию по влиянию колониализма на символизм в мексиканской живописи XIX века. Они стали просто друзьями. И иногда от этого сердце совсем еще юной девушки сжималось. — Алекс, ты прячешься, mon petit papillon? — Шарль возник словно из ниоткуда, снимая с головы балаклаву. Его зеленые глаза смеялись. Он обожал эту игру во влюбленных. — Я не прячусь, Шарли, я изучаю пространство, — тихо ответила она, поправляя выбившуюся из-за уха прядь своих гладких волос. — Кармен уже дважды прошла мимо, выискивая меня взглядом. Я не готова к третьему раунду обсуждения ее новой "книги" или того, как "вульгарно" я ношу шелк. Шарль хмыкнул и, оглянувшись по сторонам, быстро чмокнул ее в висок. — Это для конспирации. Вон в том углу сидит фотограф из «L'Équipe». Потерпи еще немного. После гонки улечу на симулятор в Маранелло, будешь предоставлена самой себе. — Слава Богу, — выдохнула она, но тут ее взгляд, скользнув поверх плеча Шарля, наткнулся на вход в моторхоум «Мерседес» через дорогу. Там стоял Джордж Расселл. И смотрел прямо на нее. Между ними было метров тридцать, жара, запах резины и рев двигателей. Но на секунду Александре показалось, что все это исчезло. Остался только этот серо-голубой взгляд, холодный, как северное море, но с проблесками тайного, сокрытого на дне огня. Его тонкие губы были плотно сжаты, а пальцы правой руки бессознательно теребили ремешок часов на запястье. Она одернула рукав своего кремового жакета, в очередной раз проклиная родинку на носу, которую, казалось, видно даже с такого расстояния. Под его взглядом она всегда чувствовала себя голой. Не в пошлом смысле, а в смысле полной прозрачности. Словно этот идеальный британец, этот джентльмен с обложки, мог видеть все ее секреты, включая фиктивность их с Шарлем романа. Она быстро отвернулась, чувствуя, как краска приливает к карамельным щекам. «Черт бы побрал этого мраморного принца», — подумала она, сжимая в руках клатч с вышитой на нем бабочкой Монарха. — «И его дурацкое умение смотреть так, будто он знает обо мне все». А Джордж в этот момент, отвернувшись в свою очередь, думал совершенно о другом. О том, как от одного взгляда на эту хрупкую, смущающуюся девушку с родинкой на носу, трещина в его мраморном изваянии становится все шире, пропуская внутрь теплый, живой воздух Монако, пахнущий не бензином, а почему-то сладким ароматом ванили и распустившихся ночных цветов. Он достал телефон и, повинуясь внезапному, совершенно не свойственному ему импульсу, нашел в списке контактов номер, который сохранил еще полгода назад под ничего не значащим предлогом. «Александра СМ. (бабочка)». Его длинные, красивые пальцы на мгновение зависли над экраном. Это было безумием. Полным, абсолютным безумием для человека, который никогда не делает шага, не просчитав его последствия на десять ходов вперед. Он нажал кнопку блокировки и убрал телефон в карман. «Нет. Не сейчас. Не так», — приказал он себе, но уголок его тонких губ впервые за этот долгий, душный день едва заметно дрогнул в улыбке. Охота началась. А Джордж Уильям Расселл всегда славился в паддоке не только своей педантичностью, но и своим стратегическим мышлением на трассе. Оставалось лишь применить его в самой сложной гонке в его жизни — гонке за сердцем девушки, похожей на бабочку.

***

Вечер после квалификации в Монако всегда особенный. Город-государство превращается в огромную гостиную под открытым небом, где аристократия смешивается с пилотами, а запах шампанского заглушает выхлопные газы. Шарль, взявший поул (и чуть не оглохший от криков трибун), был обязан появиться на небольшом приеме у спонсоров. Александра, как послушная «ваг», должна была его сопровождать. Она выбрала платье, достойное ее собственного вкуса, а не безликого дресс-кода «подружки пилота». Длинное, струящееся, цвета горького шоколада, которое начиналось с бретельки на одном плече, а заканчивалось асимметричным подолом, открывающим вид на изящную щиколотку и замшевые босоножки в тон. Платье обнимало ее фигуру, оно дразнило, шептало о том, что скрыто под тканью, но не кричало. В ушах — винтажные серьги, а в волосах, собранных в низкий пучок, заколка в виде бабочки с расправленными крыльями, усыпанными мельчайшими стразами. Она стояла у барной стойки на террасе, глядя на море, и пыталась игнорировать громкий смех Кармен, доносящийся из центра зала. Та была в вызывающем красном платье, которое сидело по фигуре, и громко рассказывала о том, как она учила Джорджа «правильно расслабляться по-испански». — Тебе невероятно идет этот цвет, Александра. Голос раздался так близко и так неожиданно, что она вздрогнула, и волна мурашек пробежала по ее позвоночнику, от шеи до кончиков пальцев ног. Она обернулась и оказалась лицом к лицу с Джорджем. Он стоял неприлично близко, нарушая все возможные правила приличия, особенно учитывая наличие поблизости их вторых половинок. На нем был смокинг — безупречный, черный, с атласными лацканами, сидящий так, словно его пришивали прямо на теле. От него пахло дорогим одеколоном с нотками кедра, бергамота и чего-то пряного, неуловимо мужского. Серо-голубые глаза, в полумраке террасы казавшиеся цветом моря, смотрели не в глаза, а чуть ниже. На родинку. — Спасибо, Джордж, — ее голос прозвучал глуше, чем ей хотелось бы. Она инстинктивно прикрыла нос рукой, делая вид, что поправляет прическу. — Поздравляю с P3. Отличный был круг... — Благодарю, — он чуть наклонил голову, и в этом движении было столько достоинства, словно он принимал комплимент от королевы. Его взгляд наконец встретился с ее, и Александра почувствовала, как что-то переворачивается в животе. — Хотя я предпочел бы быть на месте твоего... спутника. Она не поняла, о чем он: о поуле Шарля или о том, что Шарль ее спутник. Но от того, как он выделил слово «быть на месте твоего», ее бросило в жар. — Можно тебя на минуту? — он протянул руку, не касаясь, но обозначая приглашение отойти в дальний, более тихий угол террасы, где в кадках росли огромные лимонные деревья. Длинные пальцы зависли в воздухе в считанных сантиметрах от ее локтя, и она физически ощущала исходящее от них тепло, словно между их кожей пробегал невидимый электрический разряд. Это было неправильно. Шарль разговаривал с Фредом Вассером в другом конце зала. Кармен, к счастью, была увлечена флиртом с барменом. Джордж был чужой территорией. Запретным плодом, который даже не висел на дереве, а находился в музее за бронированным стеклом. — Конечно, — сорвалось с ее губ прежде, чем мозг успел прокрутить последствия и подумать о согласии. Они отошли в тень лимонного дерева. Здесь было прохладнее, и запах цитрусовых смешивался с его парфюмом, создавая головокружительный коктейль. Джордж встал так, чтобы закрыть ее от любопытных глаз из зала своей широкой спиной. Жест был собственническим, но при этом до дрожи оберегающим. — Я хотел спросить тебя кое о чем, Александра, — начал он, и его голос звучал низко, интимно, предназначенный только для ее ушек. — Я знаю, что ты закончила академию искусств. И я... Мне нужна консультация. Она подняла на него свои огромные, удивленные глаза Бэмби. Консультация? Для Джорджа Расселла? Это было настолько неожиданно, что натянутая улыбка слетела с нее за секунду, оставляя обнаженное и до боли милое удивление на лице. — Правда? — она даже перестала теребить заколку, убирая невидимую прядь за ушко, хотя волосы были идеально зализаны. — Да, — он чуть улыбнулся, одними уголками тонких губ, и эта скупая улыбка ударила ей в солнечное сплетение сильнее, чем любая голливудская улыбка Шарля. — Моя мама увлекается живописью. У нее скоро день рождения. Я хочу подарить ей что-то особенное, не просто дорогое, а со смыслом. И я, признаться, абсолютный профан. Вижу красоту, — тут его взгляд медленно, словно изучая картину, прошелся по ее лицу, остановился на губах, скользнул к родинке, — но не понимаю, как она создается. Не поможешь мне с выбором? В галерее в Ницце на следующей неделе будет закрытый показ импрессионистов. Я мог бы заехать за тобой. Это было приглашение. Завуалированное, элегантное, не дающее повода для отказа, но и не ставящее ее в неловкое положение. Он все продумал. Кармен улетает во вторник в Мадрид. Шарль будет на базе в Маранелло. Он словно знал ее расписание так же хорошо, как свое собственное. Александра стояла, как оглушенная. Воздух вокруг словно сгустился, стал плотным и сладким, как сироп. Она смотрела на его длинные, чувственные пальцы, которые сейчас покоились на перилах террасы рядом с ее рукой, и представляла, как они будут выглядеть, держащими бокал с вином в полумраке галереи. Только она и он. И картины. — Я... я не знаю, — прошептала она честно, и в этом шепоте было нежное смятение. — Это немного... — Сложно? — подсказал он, чуть наклонившись к ней, и теперь она могла разглядеть тончайшую сеточку сосудов в его радужке, и то, как его ресницы, темнее волос, отбрасывали тени на скулы. — Александра, я не кусаюсь. И это просто консультация по искусству. Обещаю быть джентльменом. Он лгал. Себе, ей, всему миру. Джордж Расселл впервые в жизни собирался быть кем угодно, но не джентльменом. Но он умел ждать. И умел убеждать. — Хорошо, — выдохнула она, и это слово прозвучало как капитуляция, как прыжок с обрыва в теплое, неизведанное море, хотя, признаться честно, она уже тонула в этих невероятных глаз британца. — Только давай без шума. Я не хочу, чтобы Шарль и Кармен... волновались, да и пресса... — Разумеется, я не глуп. Никто не будет знать об этом, — Джордж выпрямился, и на его лице снова воцарилась маска светской невозмутимости. — Это будет наш маленький секрет. Он отошел так же внезапно, как и появился, оставив Александру стоять под лимонным деревом с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что ее аккуратный, выдуманный мирок только что дал глубокую трещину. Прямо по шву фиктивных отношений с Шарлем. А Джордж, возвращаясь в зал, сжал руку в кармане брюк. Его пальцы все еще горели от несостоявшегося прикосновения к ее локтю. Он думал о том, что шоколадный цвет платья на ее карамельной коже выглядит как самый изысканный десерт. И что он только что сделал первый, самый осторожный, самый выверенный шаг в долгой, мучительно сладкой игре под названием «ухаживания за Александрой Сен-Млё». Игра, в которой он не имел права проиграть. Ведь проигрыш означал бы, что мраморное изваяние рассыплется в прах от невыносимой, только-только зарождающейся нежности.

***

Понедельник в Монако выдался обманчиво тихим. Город, утомленный ревом моторов и шампанскими выходными, погрузился в ленивую дрему, лишь изредка нарушаемую шелестом шин дорогих автомобилей по брусчатке и далеким гудком яхты, покидающей порт Эркюль. Александра стояла у окна своей небольшой квартиры в районе Ла-Кондамин, которую она снимала на паях с Шарлем исключительно для прикрытия, и смотрела, как солнечные зайчики пляшут на лазурной глади воды. В руке она машинально теребила тонкую золотую цепочку с кулоном-бабочкой — привычка, выдававшая крайнюю степень душевного смятения. Родинка на крыле носа, которую она сегодня, вопреки обыкновению, даже не попыталась замаскировать консилером, казалось, горела огнем, напоминая о причине этого смятения. Завтра. Завтра вторник. Завтра Джордж Расселл заедет за ней в десять утра, чтобы отвезти в галерею. «Это просто консультация по искусству», — твердила она себе, меряя шагами персидский ковер в гостиной. Ее тонкая фигура, облаченная в простую шелковую пижаму цвета кофе с молоком, отражалась в зеркальных панелях шкафа-купе, и Александра поймала себя на том, что невольно оценивает свою внешность его глазами. Слишком худые ключицы? Слишком пышные бедра, которые вечно выпирают из всех этих модельных силуэтов? И эта дурацкая родинка, похожая на крошечную шоколадную крошку на носу. Она вспомнила, как он смотрел на нее в субботу вечером на террасе. Не на платье, не на декольте, а именно туда — на эту точку, которую она всю жизнь считала своим самым большим недостатком. И в его серо-голубых глазах, холодных как зимнее море у берегов Британии, она не увидела ни насмешки, ни брезгливости. Там было что-то другое. Что-то, от чего ее карамельная кожа покрылась мурашками, а внизу живота разлилось предательское, тягучее тепло. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Шарль. Милый, смешной, немного сумасшедший Шарль, который сейчас, скорее всего, гоняет на симуляторе в Маранелло, отрабатывая торможение перед поворотом «Казино». Она не имела права подставлять его. Их уговор был кристально чист: никаких реальных отношений на стороне, чтобы не усложнять легенду. Фиктивная пара должна быть безупречной, иначе папарацци разорвут их на части. Но Джордж... Джордж не был «отношениями». Он был стихийным бедствием в идеально скроенном костюме. Землетрясением, которое она почувствовала еще полгода назад, когда их взгляды случайно встретились в лифте отеля в Бахрейне, и он, пропуская ее вперед, едва ощутимо коснулся пальцами ее талии. Тогда она списала это на статическое электричество от ковровой дорожки. Теперь она знала — это было предупреждение. Алекс подошла к гардеробной и распахнула дверцы. Что надеть на «просто консультацию» с самым красивым мужчиной паддока, который смотрит на тебя так, будто ты — последний экспонат в его личной коллекции, и он еще не решил, куда тебя поставить? Она перебирала плечики с одеждой, и ее пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром цвета «розовый кварц», дрожали. Выбор пал на нежное голубое платье, контрастирующее с карамельным оттенком кожи. Оно было на первый взгляд скромным и нежным, но при этом мягко облегало ее фигуру, подчеркивая плавный изгиб бедер и тонкую талию. Ни капли вульгарности. Только женственность, спокойная, уверенная, словно сошедшая с полотен Боттичелли. Волосы она решила оставить распущенными — гладкие, темно-шоколадные, водопадом спадающие на плечи и спину. В уши — крошечные жемчужные гвоздики. И никакой помады, только бальзам, оставляющий на пухлых губах легкий, влажный блеск, который так и хотелось попробовать. Она посмотрела на себя в зеркало и вдруг отчетливо поняла: она наряжается не для галереи. Она наряжается для него. И это осознание было подобно удару в солнечное сплетение, где сердце пропустило удар, пуская жар по всему телу. В это же самое утро вторника в отеле «Fairmont Monte Carlo» Джордж Расселл стоял перед зеркалом в своем номере и сражался с запонками. Он выбрал простые, платиновые, с выгравированной монограммой — никакой вычурности, только качество, заметное лишь при ближайшем рассмотрении. Его отражение смотрело на него с привычной холодноватой отрешенностью, но внутри, под слоем идеально отглаженной голубой рубашки и безупречного светло-серого костюма, бушевал шторм. Он провел бессонную ночь. Не из-за угрызений совести — совесть Джорджа Расселла была так же чиста, как его водительские права. Кармен он отправил вчера вечером сообщение, полное формальной нежности: «Удачных выходных в Мадриде, querida. Не скучай». И получил в ответ череду сердечек и огоньков, которые не вызвали в нем ровным счетом ничего. Пустота. Звенящая, кристальная пустота там, где раньше жила пусть и искусственная, но яркая страсть. Он думал об Александре. О том, как она стояла под лимонным деревом, и запах цитрусовых смешивался с ароматом ее духов — чем-то нежным, ванильно-цветочным, совершенно не похожим на тяжелые, пряные ароматы Кармен. О том, как дрогнули ее пухлые губы, когда она произнесла «хорошо». О родинке. Боже, эта родинка на правом крыле носа, которую она так забавно пыталась прикрыть рукой. Она стеснялась ее! Эта невероятная девушка, чья красота заставляла фанаток Формулы-1 рыдать от восторга в соцсетях, стеснялась крошечной точки, которая делала ее лицо живым, настоящим, не кукольным. Он поправил ремешок часов IWC — привычный жест, позволяющий взять себя в руки. Сегодня он не гонщик. Сегодня он... кто? Джордж и сам не знал. Ухажер? Поклонник? Будущий разрушитель фиктивного союза, о котором он догадывался уже месяца два? Да, он видел. Видел, как Шарль смотрит на Александру — с нежностью старшего брата, а не с вожделением любовника. Видел, как они общаются наедине, когда думают, что их никто не видит: без объятий, без поцелуев украдкой, только смех и дружеские подколы. Видел и молчал, собирая эту информацию, как скупой рыцарь — золотые монеты. Джордж взял с тумбочки ключи от арендованного «Астон Мартин DB11» цвета «серебристый туман», ведь ехать на всем известном «мерседесе» было бы опасно, и вышел из номера. Его длинные ноги в брюках со стрелками ступали по ковровой дорожке коридора бесшумно, но решительно. В лифте он еще раз проверил свой идеальный греческий профиль в зеркале и остался доволен. Мрамор был отполирован до блеска. Оставалось только не дать ему треснуть под натиском тех эмоций, что грозили вырваться наружу при виде нее. Галерея располагалась в старинном особняке на холме Симье, в той части Ниццы, куда редко забредают туристы. Белоснежные стены, увитые плющом, большие окна от пола до потолка, выходящие в ухоженный сад с фонтаном, и звенящая, почти музейная тишина внутри, нарушаемая лишь приглушенными шагами по паркету. Когда «Астон Мартин» мягко затормозил у входа, и Джордж, выйдя из машины, открыл дверь для Александры, подавая ей руку, мир вокруг словно замедлил свой бег. Ее тонкие пальцы легли в его широкую, теплую ладонь, и по телу обоих пробежал разряд такой силы, что Алекс едва не отдернула руку. Но не отдернула. Ее карие глаз-бусинки встретились с его серо-голубыми, и на долю секунды все слова стали не нужны. Она была прекрасна. Платье небесного цвета делало ее карамельную кожу еще более теплой, словно подсвеченной изнутри. Распущенные волосы блестели на солнце, и легкий ветерок с гор играл с выбившимися у лица прядями. Джордж сглотнул, чувствуя, как предательски пересыхает в горле. — Ты пунктуален, — тихо сказала она, и ее пухлые губы тронула легкая, нервная улыбка, а глаза устремились в пол. — Это мой единственный недостаток, — ответил он, не отпуская ее руки чуть дольше, чем того требовали приличия. Его большой палец, словно случайно, провел по тыльной стороне ее ладони — легкое, почти невесомое касание, от которого у той перехватило дыхание. Внутри галереи было прохладно и пахло старым деревом, масляными красками и чуть слышно — лилиями из огромной вазы в центре холла. Директор выставки, седовласый мужчина с безупречными манерами, провел их в зал импрессионистов, где стены были залиты мягким, рассеянным светом, а в воздухе витала магия Моне, Ренуара и Сислея. — Я оставлю вас насладиться живописью, — произнес галерист с легким поклоном. — Если понадоблюсь, я буду в кабинете. Они остались одни. Тишина обволокла их, как бархатное покрывало. Александра прошла чуть вперед, к полотну, изображающему пруд с кувшинками, и ее профиль, подсвеченный мягким светом, показался Джорджу совершеннее любой картины в этом зале. — Что ты чувствуешь, когда смотришь на это? — спросила она, не оборачиваясь. Ее голос звучал глубже обычного, интимнее, словно она боялась спугнуть хрупкую магию момента. Джордж подошел и встал рядом, почти вплотную, но не касаясь. Он чувствовал тепло, исходящее от ее тела, и тонкий аромат ее духов, в котором теперь угадывались нотки белого мускуса и чего-то цитрусового, возможно, нероли. — Честно? — он сделал паузу, разглядывая размытые мазки, которые на расстоянии складывались в иллюзию водной глади и нежных водяных лилий. — Я чувствую... покой. Словно весь шум, все гонки, вся эта бесконечная гонка за десятыми долями секунды остались где-то там, за дверью. Здесь только свет и цвет. Умиротворение, которое дает водная гладь и… Юная девушка повернула голову и посмотрела на него с неподдельным удивлением. Она ожидала услышать что угодно: дежурный комплимент картине, вежливое «красиво», может быть, попытку блеснуть эрудицией. Но не это. Не эти слова, сказанные низким, чуть хрипловатым голосом, полным искренности. — Ты удивлена? — он улыбнулся уголками тонких губ, и от этой мягкой сдержанной улыбки у нее на мгновение ослабели колени. — Думаешь, гонщики способны только нажимать на педали и читать телеметрию? Видимо Леклер подает плохой пример о нас. — Я не думаю о тебе плохо, Джордж, — она покачала головой, и прядь шоколадных волос скользнула по ее щеке. Его пальцы дернулись, словно он хотел заправить эту прядь ей за ухо, но сдержался. — Я просто... я не ожидала, что ты настолько тонко чувствуешь. — Я много чего чувствую, мисс Сен-Млё, — произнес он, и в его серо-голубых глазах промелькнуло что-то такое глубокое, такое обнаженное, что ей стало не по себе. — Просто не привык это показывать. В моем деле лучше контролировать эмоции и использовать их правильно. Они медленно двинулись вдоль стен, переходя от картины к картине. Александра рассказывала ему о технике мазка, о том, как импрессионисты ловили ускользающий свет, как они революционизировали живопись, отказавшись от четких контуров в пользу вибрации цвета. Она говорила увлеченно, ее глаза горели, руки слегка жестикулировали, и Джордж ловил себя на том, что почти не смотрит на картины. Он смотрел на нее. На то, как двигаются ее пухлые губы, произнося названия красок и фамилии художников, как вздымается ее грудь под тканью платья, как родинка на носу подрагивает, когда она улыбается. В какой-то момент они остановились перед небольшим полотном Ренуара, изображающим девушку с букетом полевых цветов. Лицо девушки было написано нежно, с той особой, ренуаровской дымкой, которая делала кожу похожей на персик. — Она похожа на тебя, — вдруг выпалил Джордж не сдержавшись, и его голос прозвучал так близко, что Алекс вздрогнула. Он стоял за ее спиной, почти касаясь грудью ее плеча. — Та же мягкость, та же... невысказанная глубина, которую не каждый может разглядеть. Она обернулась, и их лица оказались в невероятно опасной близости. Она могла разглядеть каждую ресничку, обрамляющую его серо-голубые глаза, каждую пору на его идеальной коже, каждый оттенок в его радужке — от холодной стали до теплого неба. Его дыхание, пахнущее мятой и бергамотом, коснулось ее губ, заставляя тело покрыться мурашками. — Джордж... — мягко выдохнула она, и это было не предупреждение, не протест. Это была мольба. Мольба о пощаде, потому что еще секунда, и она рухнет в эту бездну без остатка. И он, словно услышав эту безмолвную просьбу, отступил на полшага назад. Его длинные пальцы наконец коснулись ее лица, но не губ, не щеки. Он нежно, едва ощутимо, провел подушечкой большого пальца по крылу ее носа, прямо по родинке, которую она так ненавидела. — Ты даже не представляешь, как это красиво, — прошептал он, и в его голосе было столько неприкрытого, почти болезненного восхищения, что у Александры на глаза навернулись слезы. — Это как подпись Бога на совершенном творении. Знак того, что ты настоящая, Алекс. Она резко выдохнула, и этот выдох был похож на всхлип. Никто. Никогда. Ни один мужчина не говорил ей таких слов о родинке, которую она с четырнадцати лет мечтала свести лазером. Даже Шарль, милый, заботливый Шарль, просто не замечал ее. — Нам, наверное, пора посмотреть что-то для твоей мамы, — пробормотала она, отводя взгляд и делая шаг в сторону, чтобы разорвать это наэлектризованное до предела пространство между ними. Сердце колотилось где-то в горле, а щеки пылали румянцем. Дыхание сбилось, а внизу живота раздалось предательское тепло. — Да, конечно, — Джордж мгновенно вернул себе маску светского спокойствия, но его пальцы, сжимавшие каталог галереи, побелели от напряжения. Мысли в голове, которые обычно идеально были упорядочены, сейчас путались от одного лишь стука каблука этой юной «Золушки», как любила называть ее Кармен. — Что ты посоветуешь? Они провели в галерее еще час. Выбрали небольшой, но изысканный этюд Сислея с видом на берега Сены в Аржантее — спокойный, умиротворяющий, полный воздуха и света. Джордж оформил покупку с той же легкостью, с какой заказывал утренний кофе, но при этом внимательно слушал каждое слово Александры о том, как правильно оформить страховку и транспортировку. Когда они вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Ниццей в невероятные оттенки розового, персикового и лавандового. Воздух был напоен ароматом цветущего жасмина и морской соли. — Я знаю одно место здесь неподалеку, — сказал Джордж, открывая перед ней дверцу машины. — Там подают лучший кофе по-венски во всей Франции. И вид на закат — просто преступление против привычной эстетики. Составишь компанию? Или мне придется наслаждаться этой красотой в одиночестве? Она улыбнулась, и ее белоснежная улыбка озарила все вокруг. — Только если они подают еще и макаронс с фисташкой. — ее мурчащий акцент мог сбить Расселла с ног прямо в эту секунду. — Обещаю, у них лучшие макаронс в Провансе, — ответил он, и в его глазах заплясали теплые искорки. Кафе называлось «Le Rêve» и располагалось на небольшой смотровой площадке, откуда открывался головокружительный вид на залив Ангелов и старый город. Они сели за столик на террасе, увитой виноградной лозой, и заказали кофе и десерты. Разговор тек легко, словно они были знакомы сто лет. Джордж рассказывал о своем детстве в Кингс-Линне, о том, как начал заниматься картингом, о своей почти маниакальной любви к порядку и чистоте (она смеялась, представляя его с тряпкой и пылесосом), а Александра — о своей учебе в Париже, о страсти к бабочкам и о том, как однажды в детстве в Мехико она вырастила из гусеницы настоящего Монарха. — Бабочки — это символ трансформации, — говорила она, и ее карие глаза лучились в свете заходящего солнца. — Из чего-то приземленного, ползающего по земле, рождается создание, способное летать. Это дает надежду, понимаешь? Что каждый из нас может стать лучше, легче, свободнее. Джордж слушал ее, подперев голову рукой, и чувствовал, как трещина в его мраморном изваянии становится все шире, впуская внутрь свет, тепло и эту невероятную, хрупкую девушку с душой художника и смелостью бабочки. Он хотел защитить ее от всего мира. Хотел посадить в оранжерею и любоваться ею каждый день. Хотел слушать ее голос до скончания веков, особенно, когда она начинала говорить на французском или испанском, вставляя небольшие фразы в предложения. Когда официант принес счет, и Джордж полез за бумажником, его рука случайно накрыла ее ладонь, лежащую на столе. Это прикосновение уже не было невесомым, как в галерее. Оно было твердым, уверенным, собственническим. Его длинные пальцы переплелись с ее тонкими пальцами, и он почувствовал, как бешено колотится пульс на ее запястье. — Александра, — его голос был низким и серьезным. — Я знаю, что это звучит безумно. У нас обоих есть обязательства, есть... люди, которые считают нас своими. Но я не могу и не хочу врать себе. Сегодня, здесь, с тобой — это лучшее, что случалось со мной за очень, очень долгое время. Я не прошу тебя ни о чем. Я просто хочу, чтобы ты об этом знала. Она смотрела на него во все глаза, и в их шоколадной глубине он видел отражение своих собственных чувств — страха, желания, надежды и мучительной, сладкой неопределенности. — Я тоже, — прошептала она, и эти два простых слова прозвучали для него громче рева моторов на стартовой решетке. Он поднес ее руку к своим тонким губам и поцеловал. Нежно, трепетно, едва касаясь кожи, но от этого поцелуя по ее телу разлилась волна жара, достигая самых потаенных, чувствительных мест. Ее соски, спрятанные под тонким кружевом бюстгальтера, напряглись, а внизу живота сладко заныло от предвкушения того, чего быть пока не могло. То, чего вообще никогда не должно было случиться. Они возвращались в Монако в молчании, но это молчание было красноречивее любых слов. В салоне автомобиля витал его парфюм, смешанный с ароматом ее духов, и от этой гремучей смеси у обоих кружилась голова. Его правая рука лежала на рычаге коробки передач, и иногда, на поворотах, его мизинец касался ее бедра, обтянутого тканью платья. Каждое такое прикосновение было как удар током, как обещание чего-то большего, что обязательно случится, но не сейчас, не сегодня. Остановившись у ее дома, он вышел из машины и снова открыл для нее дверцу, подавая руку. На этот раз он не отпустил ее сразу. Он стоял, держа ее ладонь в своей, и смотрел сверху вниз на ее прекрасное, взволнованное лицо, на родинку, на пухлые губы, которые она то и дело прикусывала от волнения. — Спасибо за сегодня, Александра, — сказал он тихо. — Это было... волшебно. Во всех смыслах. — Спасибо тебе, Джордж, — ответила она, и ее голос дрогнул. — За галерею, за кофе, за... за все. Он наклонился и поцеловал ее в щеку, рядом с уголком губ, обычное джентельменское прощание? Вряд ли. Его губы были теплыми и мягкими, и задержались они на долю секунды дольше, чем допускал этикет. Когда он отстранился, в его глазах плескалось целое море невысказанной нежности к этой особе. — Спокойной ночи, бабочка, — прошептал он, и от этого неожиданного, интимного прозвища ее сердце пропустило удар, а ответ так и не вырвался наружу, ведь возможность говорить словно испарилась. Он сел в машину и уехал, а она еще долго стояла у подъезда, прижимая руку к тому месту на щеке, где горел отпечаток его губ, и чувствовала, как внутри нее, где-то глубоко под сердцем, расправляет крылья что-то огромное, светлое и пугающе прекрасное. Поднявшись в квартиру, она скинула туфли и, не зажигая света, прошла в спальню. Упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и закричала — беззвучно, в шелковую наволочку, выпуская все напряжение этого дня. Ее тело горело. Между ног было влажно и горячо, пульсировало желание, которое она никогда раньше не испытывала с такой силой. Она представила его длинные пальцы не на своей руке, а на своем животе, на внутренней стороне бедра, там, где кожа самая нежная. Представила, как его тонкие губы скользят по ее шее, как он шепчет ей на ухо те же слова, что и в галерее: «Ты даже не представляешь, как это красиво...» Она закусила губу и резко выдохнула. Нет. Она не имеет права. Шарль. Их уговор. Ее репутация. Его репутация. Кармен, которая, при всей своей взбалмошности, не заслужила быть обманутой (хотя Александра и не знала об изменах этой дамы). Но когда она закрыла глаза, перед ее внутренним взором снова возник он. Джордж Уильям Расселл. Его мраморный профиль, его серо-голубые глаза, полные тайного огня, его голос, низкий и обволакивающий. И она поняла: она пропала. Пропала окончательно и бесповоротно, как бабочка, летящая на свет, даже если этот свет может ее сжечь. А в это время Джордж сидел в своем гостиничном номере, не включая свет, и смотрел на огни Монако за окном. Он не мог выбросить из головы ее запах, ее смех, ее глаза, полные слез, когда он коснулся ее родинки. Он перебирал в памяти каждую секунду этого дня, как коллекционер перебирает драгоценные камни, боясь упустить хоть одну грань. Он достал телефон и открыл чат с Кармен. Непрочитанные сообщения: «Скучаю, amor. Как прошел твой день?» Он набрал ответ: «Продуктивно. Был по делам в Ницце. Надеюсь, у тебя все хорошо». И отправил. Сухо. Формально. Так, как общаются деловые партнеры, а не влюбленные. Затем он открыл контакты и снова нашел «Александра СМ. (бабочка)». На этот раз его пальцы не дрогнули. Он написал: «Я не могу перестать думать о сегодняшнем дне. Сладких снов, бабочка. Дж.» Ответ пришел через минуту. Всего два слова, но они заставили его сердце, это высеченное из мрамора, вечно спокойное сердце, пропустить удар. «И я. А.» Он отложил телефон и откинулся в кресле. Впервые за долгие годы Джордж Расселл не знал, что будет дальше. Но одно он знал точно: он пойдет до конца. Медленно, шаг за шагом, ухаживая, обволакивая, завоевывая ее доверие и ее сердце. И когда настанет момент — а он настанет, — он заберет ее так нежно, как никто никогда не смог бы. Потому что она — не просто девушка. Она — его бабочка. Его Александра. И он не упустит ее.

***

Ночь после поездки в Ниццу стала для Александры настоящей пыткой. Она металась по постели, сминая влажными от испарины ладонями прохладные простыни из египетского хлопка, и не могла найти себе места. Каждая клеточка ее тела, от кончиков пальцев на ногах до корней волос, казалось, звенела от напряжения, словно натянутая до предела струна виолончели. Перед глазами стоял он — Джордж, его серо-голубые глаза, в которых штормовая сталь уступала место теплой, обволакивающей нежности, его тонкие, но такие чувственные губы, коснувшиеся уголка ее рта, его длинные пальцы, скользнувшие по родинке с благоговением, достойным прикосновения к святыне. Она перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и застонала — низко, утробно, совершенно незнакомым самой себе голосом. Ее бедра, пышные, округлые, обтянутые тонким шелком пижамных шортов, непроизвольно сжались, и она почувствовала, как между ног снова становится горячо и влажно. Это было мучительно. Сладко. И совершенно неправильно. «Я не могу перестать думать о сегодняшнем дне. Сладких снов, бабочка. Дж.» Его сообщение жгло экран телефона даже сейчас, когда она перечитала его в сотый раз, лежа в темноте спальни. «бабочка». Он назвал ее так с такой естественной, неподдельной интимностью, словно имел на это право с самого сотворения мира. И она ответила: «И я. А.» — два коротких слова, которые распахнули перед ней ворота в совершенно новую, пугающую и манящую вселенную. Александра села в кровати, обхватив колени руками. Лунный свет, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на ее карамельной коже серебристые узоры. Она посмотрела на свое отражение в зеркале напротив — растрепанные шоколадные волосы, припухшие от бессонницы губы, огромные, лихорадочно блестящие глаза Бэмби. Она выглядела как женщина, которую только что поцеловали. Которую только что заклеймили принадлежностью другому мужчине. Шарль. Мысль о нем кольнула совесть, но, к ее собственному удивлению, не больно. Скорее, как заноза, которую давно пора было вытащить. Их договор был кристально честен: никаких обязательств, только дружба и прикрытие. Но она знала, что Шарль, несмотря на всю свою легкомысленность, по-своему привязан к ней. Не как к женщине, а как к спасительному якорю в бушующем море «Феррари». Если он узнает, что она тайно встречается с Джорджем Расселлом, его главным соперником по сезону? Это будет удар. Не по сердцу, так по самолюбию. А Кармен? Александра вспомнила испанку. Она пыталась дружить, вылавливая Александру в паддоке и засыпая ее советами по макияжу и сплетнями о личной жизни механиков. Кармен была... поверхностной. Но она была человеком. И Александра не хотела причинять ей боль, даже если подсознательно чувствовала, что отношения Джорджа и Кармен давно превратились в красивую декорацию. Она легла обратно и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова всплыл момент в галерее: его дыхание на ее губах, запах мяты и кофе, его палец, скользящий по крылу ее носа. Она представила, что было бы, если бы он не отступил. Если бы его тонкие губы накрыли ее рот. Какой он на вкус? Какой он в страсти — этот идеальный, высеченный из мрамора джентльмен? Теряет ли он контроль? Становится ли грубым или, наоборот, еще более нежным? Ее рука, мимо воли, скользнула вниз, под резинку шелковых шортов. Пальцы коснулись влажных, горячих складок, и Александра вздрогнула от собственной смелости. Она редко позволяла себе такое. Но сегодня... сегодня все было иначе. Она представила, что это его длинные, чувственные пальцы касаются ее там. Медленно, изучающе, с той же педантичностью, с какой он подходит ко всему в жизни. Она двигала рукой в такт своему участившемуся дыханию, и перед глазами плыли картины: он склоняется над ней, его русые волосы падают на лоб, в серо-голубых глазах — темный, первобытный огонь. Он шепчет ей на ухо: «Моя бабочка», — и его пальцы проникают глубже, находя ту самую точку, которая заставляет ее выгибаться дугой. Оргазм накрыл ее внезапно, острой, пульсирующей волной, прокатившейся от кончиков пальцев на ногах до макушки. Она закусила угол подушки, чтобы не закричать в голос, и ее бедра содрогались в сладких конвульсиях еще долгие, томительные секунды. Когда все закончилось, она лежала, обессиленная, опустошенная, и по ее щекам текли слезы. Слезы облегчения, страха и всепоглощающей, пугающей нежности к мужчине, который даже не был ей никем.

***

Гран-при Испании, Барселона. Июньское солнце стояло в зените, раскаляя асфальт автодрома Каталунья до температуры, при которой подошвы гоночных ботинок начинали плавиться, а воздух над трассой дрожал, словно мираж в пустыне. В паддоке царила привычная суета: механики в разноцветных комбинезонах сновали между боксами, инженеры с планшетами в руках что-то сосредоточенно обсуждали, а журналисты выискивали самые сочные кадры и комментарии. Формула-1 вернулась в Европу, и вместе с ней вернулась та особенная, почти осязаемая атмосфера напряжения, смешанного с гламуром и запахом высокооктанового топлива. Александра стояла в тени моторхоума «Феррари», обмахиваясь программкой гонки, словно веером, и чувствовала, как тонкая ткань ее платья — на этот раз шелковое шоколадное, ведь Джорджу понравился этот цвет — прилипает к влажной от испарины спине. Ее темные волосы, собранные в высокий, небрежный пучок, открывали изящную линию шеи и родинку на носу, которую она сегодня, в порыве странной, доселе не свойственной ей смелости, лишь слегка припудрила, но не стала маскировать полностью. В ушах поблескивали золотые сережки в форме крошечных бабочек, а на тонком запястье красовался браслет с подвеской-монархом — подарок Шарля на ее прошлый день рождения, купленный по ее собственной наводке и подписанный «Моему любимому зануде-искусствоведу». Шарль. Он только что ушел на брифинг с гоночными инженерами, оставив ее на попечение Кармен Мундт, которая, по своему обыкновению, вцепилась в локоть Александры с цепкостью репейника и теперь что-то увлеченно рассказывала о своей последней фотосессии для испанского Vogue, попутно комментируя наряды проходящих мимо гостей паддока с той убийственной прямотой, которая была свойственна только ей. — Посмотри на эту, — Кармен кивнула в сторону супруги одного из руководителей команд, облаченной в безвкусное, перегруженное пайетками платье цвета фуксии. — Видимо, в этот раз она решила нарядиться диско-шаром. А ведь ей уже сильно за сорок, могла бы иметь хоть каплю достоинства, no? Александра вежливо улыбнулась, но ее мысли были далеко. Очень далеко. Они витали в Ницце, в галерее, под сенью лимонного дерева, в салоне серебристого «Астон Мартин», пропитанном запахом кедра и мяты. Они возвращались к тому моменту, когда длинные, чувственные пальцы Джорджа Расселла коснулись ее родинки, и к тому, как его низкий, обволакивающий голос произнес: «Это как подпись Бога на совершенном творении». Она помнила это с такой кристальной ясностью, словно все случилось пять минут назад, а не две недели. Две недели. Четырнадцать бесконечно долгих дней, наполненных мучительной, сладкой агонией ожидания. После того сообщения «И я. А.», отправленного в ответ на его «Сладких снов, бабочка», между ними повисло молчание. Не холодное, не обидное, а скорее выжидательное, словно они оба понимали, что пересекли некую невидимую черту, и теперь им нужно время, чтобы осознать случившееся и решить, что делать дальше. Она ждала. Ждала, что он напишет снова. Ждала, что он предложит новую встречу под каким-нибудь благовидным предлогом. Ждала, что он, нарушив все правила приличия, просто позвонит ей посреди ночи и скажет, что больше не может терпеть. Но Джордж Расселл был не из тех, кто действует импульсивно. Он был стратегом, шахматистом, человеком, который просчитывает каждый свой ход на десять шагов вперед. И, по-видимому, в его гениальном, холодном уме созрел какой-то план, о котором она не имела ни малейшего представления. И это сводило ее с ума. Она ловила себя на том, что постоянно проверяет телефон, вздрагивает от каждого уведомления, а по ночам, оставшись одна в гостиничном номере, пока Шарль сидел на инженерных совещаниях, она лежала в темноте с широко открытыми глазами, и ее тело горело от воспоминаний о его «случайных» прикосновениях. Она представляла, как его длинные пальцы скользят по ее обнаженной спине, как его тонкие, четко очерченные губы прокладывают дорожку из поцелуев от ее шеи к ключицам, как его серо-голубые глаза, эти холодные озера, затягиваются дымкой страсти и становятся почти черными. Эти фантазии были такими яркими, такими осязаемыми, что ей приходилось закусывать подушку, чтобы не застонать в голос, и сжимать бедра, пытаясь унять пульсирующее, ноющее желание в самом низу живота. Но сегодня, в Барселоне, все должно было измениться. Сегодня они снова окажутся в одном пространстве — в паддоке, на глазах у сотен камер, коллег, журналистов и, что самое важное, их «вторых половинок». И Александра до дрожи в коленях боялась, что не сможет контролировать свое лицо, свой голос, свои руки, когда увидит его. — ...и он сказал, что я выгляжу как дешевая версия себя самой! Представляешь, Алекс? — голос Кармен ворвался в ее мысли, словно звук бормашины в тишине библиотеки. — Алекс! Ты меня вообще слушаешь? — Прости, Кармен, — Александра моргнула, возвращаясь в реальность, и виновато улыбнулась, поправляя выбившуюся из пучка прядь волос. — Эта жара просто плавит мне мозг. О чем ты говорила? — О Джордже, естественно! — Кармен театрально закатила свои черные, как маслины, глаза. — Он в последнее время стал совершенно невыносим. Весь в себе, вечно витает в облаках, на мои сообщения отвечает односложно, а когда я попыталась устроить ему сюрприз и приехала в Монако на день раньше после съемок, он даже не обрадовался! Сказал, что у него «важная работа с данными телеметрии» и что ему нужно побыть одному. Можешь себе представить? Пять лет вместе, а он выбирает какие-то графики вместо меня! Сердце Александры пропустило удар, а затем забилось в бешеном, предательском ритме. Кармен приезжала в Монако на день раньше? Значит, Джордж отказался от встречи с ней. Отказался от встречи со своей официальной девушкой, чтобы... что? Работать с данными? Или чтобы думать о ней? Или, может быть, чтобы не предавать те хрупкие, едва зародившиеся чувства, которые возникли между ними в галерее? Эх, грезы. — Может быть, у него действительно важный этап в работе, — осторожно предположила Александра, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и безразлично. — Ты же знаешь, какой он. Да и сейчас разгар сезона, это важно для него. — Знаю, — Кармен фыркнула, поправляя свои черные волосы, собранные в высокий хвост, который подчеркивал ее хищную, яркую красоту. — Именно поэтому я его и люблю. Но иногда, querida, мне хочется взять его идеальное лицо в свои руки и как следует встряхнуть, чтобы из него выпало хоть немного спонтанности и огня. Он как статуя. Красивая, совершенная, но такая холодная. «Он совсем не холодный», — хотелось крикнуть Александре. — «Он самый теплый, самый нежный, самый чувственный мужчина, которого я когда-либо встречала. Просто он не показывает это тебе, потому что ты не способна это увидеть. Потому что ты видишь только его оболочку, его статус, его деньги, его идеальный профиль, но не его душу». Но она, конечно, промолчала. Только сжала зубы так, что на скулах заиграли желваки, и отвела взгляд в сторону, делая вид, что разглядывает проходящих мимо механиков «Ред Булл». И в этот самый момент, словно по заказу судьбы-режиссера, ставящей самую жестокую и прекрасную пьесу в ее жизни, из моторхоума «Мерседес», расположенного в противоположном конце паддока, вышел он. Джордж Уильям Расселл. Мир вокруг девушки словно замедлился, звуки стали приглушенными, краски — более яркими, контрастными. Она видела только его. Высокого, плечистого, с идеальной осанкой человека, который никогда не сутулится и не прячется. На нем была простая белая футболка-поло с логотипом команды, но сидела она на его широких плечах и рельефной груди так, словно была сшита на заказ лучшими портными Сэвил-Роу. Светлые брюки подчеркивали длину его ног и узкие бедра. Русые волосы, чуть влажные после душа, были небрежно зачесаны назад, открывая высокий, благородный лоб и тот самый греческий профиль, от которого у Александры каждый раз перехватывало дыхание. Он шел по паддоку, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли, но в его походке, в том, как он держал голову, чувствовалась какая-то новая, едва уловимая тяжесть. Словно на его широкие плечи лег невидимый груз, которого не было раньше. И тут он поднял глаза. Их взгляды встретились поверх моря голов, поверх разноцветных комбинезонов и аккредитаций, поверх самой суеты этого дня. На одно короткое, бесконечно долгое мгновение между ними не было ничего, кроме раскаленного воздуха и электрического разряда, который, казалось, был виден невооруженным глазом. Его серо-голубые глаза, эти холодные озера, в которых она так боялась утонуть, вспыхнули. В них промелькнула целая гамма чувств: удивление, радость, боль, желание и что-то еще, что-то очень похожее на отчаяние. Он чуть заметно дернул головой, словно хотел кивнуть ей, но сдержался. Его тонкие губы сжались в еще более тонкую линию, а желваки на скулах напряглись. — О, а вот и мой принц! — Кармен, заметив Джорджа, радостно взвизгнула и, отпустив локоть Александры, бросилась ему навстречу, цокая каблуками своих босоножек от Aquazzura по раскаленному асфальту. Александра осталась стоять на месте, словно пригвожденная к земле. Она видела, как Кармен, подбежав к Джорджу, обвила его шею руками и впилась в его губы долгим, собственническим поцелуем. Она видела, как его руки, эти прекрасные, длиннопалые руки, которые она так хорошо помнила по прикосновению к своей родинке, легли на талию Кармен — не страстно, не притягивая ближе, а скорее формально, словно он выполнял необходимый ритуал. И она видела, как его глаза, поверх плеча целующей его испанки, снова нашли ее, Александру, и в них была такая тоска, такая немая мольба о понимании, что у нее перехватило горло. Она резко отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает комок, а к глазам — непрошеные, жгучие слезы. Это было невыносимо. Видеть его, быть так близко и не иметь возможности подойти, заговорить, просто постоять рядом, чувствуя тепло его тела. Она чувствовала себя предательницей. Предательницей по отношению к Шарлю, хотя тот вряд ли чувствовал себя также занимаясь сексом с обычной блондинкой из бара прямо на кровати, которая когда-то была их. Предательницей по отношению к Кармен, которая, при всем своем эгоцентризме, пыталась с ней подружиться и не заслуживала того, чтобы ее парень мысленно изменял ей с другой. И предательницей по отношению к самой себе, потому что она обещала себе не влюбляться, не привязываться, не терять голову от мужчины, который никогда не будет ей принадлежать. — Алекс, mon petit papillon! Ты идешь? — голос Шарля, неожиданно возникшего рядом, заставил ее вздрогнуть и выронить программку из рук. Он выглядел уставшим, но довольным — тренировка прошла успешно, и его «Феррари» показывала неплохой темп. — Да, конечно, mon amour, — она натянула на лицо самую ослепительную из своих белоснежных улыбок, ту самую, которую так любили фотографы и фанаты. — Я просто засмотрелась на вон того смешного механика с усами, он так похож на Марио. Шарль хмыкнул и, взяв ее под руку, повел в сторону выхода с автодрома. — Пойдем, нам нужно заехать в отель переодеться перед ужином с командой. Ты сегодня будешь самой красивой девушкой в зале, как и всегда. Она шла рядом с ним, чувствуя тепло его руки на своем локте, и думала о том, что все эти месяцы их фиктивные отношения были для нее убежищем, щитом от реального мира. Но теперь этот щит превратился в клетку. И единственный, у кого были ключи от этой клетки, сейчас стоял в другом конце паддока и целовал другую женщину, глядя при этом в ее глаза. Вечерний ужин команды «Феррари» проходил в одном из самых престижных ресторанов Барселоны, расположенном на вершине холма Монжуик, откуда открывался захватывающий дух вид на город, расцвеченный миллионами огней, и на темнеющее в сумерках Средиземное море. Александра сидела за столом рядом с Шарлем, одетая в длинное, струящееся платье цвета темного изумруда, которое подчеркивало ее карамельную кожу и роскошные пышные бедра, но при этом было достаточно закрытым и элегантным, чтобы соответствовать образу «девушки пилота Феррари». Она пила ледяное шампанское, улыбалась, поддерживала светские беседы с женами инженеров и спонсоров, но ее мысли были бесконечно далеко. Она думала о том, где сейчас Джордж. Ужинает ли он с командой «Мерседес» где-то в другом ресторане? Или, может быть, сидит в своем гостиничном номере, склонившись над данными телеметрии, и его прекрасные длинные пальцы порхают над клавиатурой ноутбука? Или, что было еще более мучительно, он сейчас в объятиях Кармен, и ее горячее, смуглое тело прижимается к его мраморному совершенству, и ее губы шепчут ему на ухо те слова, которые она мечтала бы прошептать сама? От этой мысли она сделала слишком большой глоток шампанского и поперхнулась. Шарль тут же повернулся к ней, заботливо похлопал по спине и тихо спросил: — Эй, papillon, ты в порядке? Ты сегодня какая-то бледная. И глаза грустные. Что-то случилось? Кто-то из сидящих за столом шепнул, что может юная дама ждет ребенка? — Ничего, Шарли, правда, — она покачала головой, стараясь не встречаться с ним взглядом, потому что знала: он слишком хорошо ее знает, чтобы не заметить ложь. — Просто устала. И, наверное, перегрелась сегодня на солнце. — После ужина сразу поедем в отель, — твердо сказал он, сжимая ее руку под столом. — Я скажу Фреду, что ты неважно себя чувствуешь. Отдохнешь, а завтра будешь как новенькая и будешь болеть за меня из гаража. Договорились? Она благодарно кивнула, чувствуя прилив нежности к этому человеку, который, сам того не зная, был ее якорем в этом безумном, насквозь фальшивом мире. Если бы только он знал, что ее сердце сейчас разрывается не от усталости и не от солнца, а от невозможной, запретной, мучительно-сладкой любви к его главному сопернику на трассе. Когда они наконец вернулись в отель, и Шарль, пожелав ей спокойной ночи, ушел в свою комнату, Александра с облегчением скинула туфли и упала на кровать, раскинув руки. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала приглушенные звуки ночной Барселоны, доносящиеся через открытое окно. В ее голове снова и снова прокручивалась сцена в паддоке: его взгляд, полный тоски и мольбы, и поцелуй Кармен, такой собственнический и такой чужой. Она чувствовала себя героиней какого-то жестокого романа, где автор намеренно сталкивает влюбленных, чтобы затем развести их в разные стороны и заставить страдать. Ее телефон, лежащий на тумбочке, завибрировал. Она вздрогнула и схватила его быстрее, чем следовало бы. На экране высветилось уведомление о новом сообщении в WhatsApp. Отправитель: Джордж Р. Она замерла, боясь открыть сообщение. Ее палец завис над экраном, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему номеру. Что он написал? Что он вообще может написать после сегодняшнего дня? Может быть, это сообщение предназначено Кармен, а он ошибся адресатом? Или он хочет прекратить это безумие, пока не поздно? Она глубоко вздохнула, зажмурилась на секунду, словно перед прыжком в ледяную воду, и открыла сообщение. «Я видел тебя сегодня. Видел твои глаза. И я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видела, — это не я. Настоящий я остался там, в Ницце, в галерее, рядом с тобой. Прости, что заставляю тебя проходить через это. И не знаю зачем пишу эти оправдания, но душа не на месте, Алекс. Просто хочу, чтобы ты это знала.» Она перечитала сообщение трижды, и с каждым разом слова расплывались все сильнее из-за слез, которые беззвучно текли по ее щекам, оставляя влажные дорожки на карамельной коже. Он не отказывается от нее, не отступает, не выбирает легкий путь. Он выбирает ее, даже если этот путь будет долгим и мучительным. Ее пальцы дрожали, когда она набирала ответ. Она писала и стирала, снова писала и снова стирала, боясь сказать слишком много или слишком мало. Наконец, она отправила всего три слова: «Я буду ждать.» И в этот самый момент, в номере этажом выше, Джордж Расселл, сидящий на краю кровати в одних спортивных брюках, с обнаженным, совершенным, словно высеченным из камня торсом, на котором играли тени от света уличных фонарей, прочитал это сообщение и закрыл глаза. Из его груди вырвался долгий, прерывистый выдох, в котором смешались облегчение, боль, надежда и невыносимая, острая нежность. Кармен, лежащая в постели позади него, что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Он даже не взглянул на нее. Его мысли были заняты только одним человеком — девушкой с глазами олененка, шоколадными волосами и родинкой на носу, которая сейчас, в номере этажом ниже, тоже лежала без сна и думала о нем. Он знал, что следующие недели, а может, и месяцы, будут адом. Им придется видеться на гонках, делать вид, что они едва знакомы, смотреть, как их «партнеры» обнимают и целуют их, и при этом хранить в своих сердцах эту тайную, хрупкую, как крылья бабочки, любовь. Но он был готов. Готов ждать столько, сколько потребуется. Потому что впервые в своей жизни, расписанной по минутам и просчитанной до мелочей, он нашел то, ради чего стоило нарушить все правила, разрушить все планы и рискнуть всем. Он нашел ее. Свою Александру. Свою бабочку. И он не собирался ее отпускать.