2

Следующие две недели превратились для них обоих в изощренную пытку. Календарь Формулы-1 неумолимо двигался вперед: после Барселоны последовал Гран-при Австрии, а затем — домашняя гонка Джорджа в Сильверстоуне. Каждый уик-энд они видели друг друга в паддоке, на брифингах, на обязательных мероприятиях для пилотов и их спутниц. Каждый раз их взгляды встречались поверх голов, и каждый раз этот безмолвный разговор длился ровно столько, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно долго, чтобы оставить на их сердцах очередной ожог. Джордж демонстрировал чудеса выдержки. Он ни разу больше не написал ей первым после того ночного сообщения в Барселоне, но каждый его жест, каждое его появление на публике было наполнено скрытым смыслом, предназначенным только для нее одной. В Австрии, на фоне альпийских лугов, он появился в паддоке с крошечной брошью в виде бабочки на лацкане пиджака — вещью настолько нехарактерной для его строгого, минималистичного стиля, что это заметили даже журналисты модных изданий. На вопрос одного из репортеров, что значит этот аксессуар, он лишь загадочно улыбнулся и ответил: «Это напоминание о том, что даже самые хрупкие создания могут преодолевать огромные расстояния». Александра, услышав этот ответ из уст Кармен, которая с недоумением пересказывала его ей, едва не расплакалась прямо посреди паддока. В Сильверстоуне, на своей домашней трассе, где каждая трибуна была окрашена в цвета болельщиков «Мерседес» и где они сходили с ума от присутствия Джорджа, он прошел мимо нее в узком коридоре перед парадом пилотов. Они оказались наедине всего на несколько секунд — Кармен задержалась в дамской комнате, а Шарль ушел вперед, увлеченный разговором с Ландо Норрисом. Расселл, поравнявшись с ней, не замедлил шага, не повернул головы, но его рука, та самая, с длинными, чувственными пальцами, на мгновение коснулась ее руки, и он едва слышно, одним дыханием, произнес: «Ты прекрасна сегодня, бабочка. Как всегда». И исчез за поворотом, оставив ее стоять с бешено колотящимся сердцем и пылающими щеками. Ей хотелось кричать. Эти крошечные, почти невесомые знаки внимания стали для Сен-Млё и спасательным кругом, и кирпичом, тянущим на дно. Она жила от одного такого момента до другого, прокручивая их в памяти по ночам, смакуя каждое слово, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Ее фантазии становились все более яркими и откровенными. Она представляла, как он входит в ее номер, как запирает дверь и прижимает ее к стене, как его тонкие губы накрывают ее рот в жадном, требовательном поцелуе, как его длинные пальцы скользят по ее обнаженной коже, оставляя за собой дорожки из мурашек и жара. Она представляла, как он, наконец, дает волю той страсти, которую так тщательно скрывает за маской мраморного джентльмена, и берет ее — нежно, но настойчиво, медленно, но неумолимо, заполняя собой всю пустоту, что копилась в ней долгие месяцы. Боже, как она хотела ощутить его. Но реальность была беспощадна. Реальность требовала от нее улыбаться для камер, держать Шарля за руку, мило общаться с Кармен, которая по-прежнему пыталась втянуть ее в свой мир бизнес-схем и офисного гламура, и делать вид, что она — самая счастливая девушка одного из самых завидных холостяков планеты. И с каждым днем эта игра давалась ей все тяжелее. Однажды вечером, после Гран-при Великобритании, где Джордж финишировал на подиуме, а Шарль сошел из-за проблем с двигателем, они с Леклером сидели в его номере в лондонском отеле, пили чай и смотрели какую-то старую французскую комедию. Шарль, уставший и расстроенный, полулежал на диване, положив голову ей на колени, и она машинально перебирала его каштановые волосы, думая о том, как отличаются они на ощупь от тех русых, волнистых прядей, которых она мечтала коснуться. — Алекс, — вдруг тихо сказал Шарль, не открывая глаз. — Ты счастлива? Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что ее рука замерла в воздухе. — Что? Конечно, Шарли. Почему ты спрашиваешь? — Потому что я тебя знаю, — он открыл глаза и посмотрел на нее снизу вверх своим проницательным, зеленым взглядом. — Последние недели ты сама не своя. Ты улыбаешься, но твои глаза остаются грустными. Ты здесь, но твои мысли где-то далеко. Я не давлю, papillon, ты знаешь, что можешь рассказать мне все. Мы же решили быть друзьями, в конце концов. Не отрицаю, что я редкостный говнюк, который обещал тебе семью в будущем, но какой есть, поговорить-то все равно можем. И если ты… У нее сжалось горло. Ей так хотелось выложить ему все: и про Джорджа, и про галерею в Ницце, и про эти тайные, мучительные чувства, которые разъедали ее изнутри. Но как она могла? Шарль был не просто ее фиктивным парнем. Он был ее защитником, ее соучастником в этом странном спектакле. И он был гонщиком «Феррари», а Джордж — гонщиком «Мерседес». Их соперничество на трассе в этом сезоне становилось легендарным, и любое подозрение в том, что девушка Леклера испытывает чувства к Расселлу, могло разрушить не только их личные жизни, но и их карьеры, вызвать ненужные слухи и скандалы. — Я просто очень устала, Шарли, ты ведь знаешь, как тяжело мне было, когда ты… — солгала она, продолжая гладить его по голове. — А этот сезон такой напряженный, бесконечные перелеты, паддок, обязательства. Я немного выгорела от того, что теперь мне приходится играть роль твоей возлюбленной, раньше это было естественным, а сейчас... Наверное, мне нужно взять паузу и съездить куда-нибудь, где нет Формулы-1. Думаю, мне необязательно быть на каждом этапе? — Это, на самом деле, отличная идея, но… — оживился Шарль, приподнимаясь на локте, заглядывая во все еще любимые им глаза. — Слушай, через три недели у нас летний перерыв. Три недели никаких гонок. Я планировал поехать на Сардинию с семьей, отдохнуть на яхте. Поехали со мной! Мама и Артур будут очень рады тебя видеть. Море, солнце, вкусная еда и ноль папарацци, это обещаю. Нам это нужно. И… Алекс перестала его слушать. Сардиния. Три недели с Шарлем и его семьей. Вдали от паддока, от Формулы-1, от... Джорджа. Это было и спасением, и новой пыткой. С одной стороны, она сможет отдохнуть, прийти в себя, попытаться выбросить из головы серо-голубые глаза и длинные пальцы. С другой — она будет лишена даже тех крошечных, мучительных моментов близости, которые были ее единственной пищей все эти недели. — Я подумаю, Шарли, — тихо ответила она. — Правда, подумаю. Но в глубине души она уже знала, что согласится. Потому что оставаться в этом безумном круговороте, видеть его и не иметь возможности быть с ним, было выше ее сил. Ей нужно было пространство. Время. Тишина. Чтобы понять, что делать дальше с этой любовью, которая, словно редкая тропическая бабочка, билась о стенки ее грудной клетки, стремясь вырваться на свободу. А в это же время в Лондоне, в своей элегантной квартире с видом на Темзу, Джордж Расселл стоял у панорамного окна, держа в руке бокал с виски, к которому так и не притронулся, и смотрел на огни ночного города. Он только что вернулся с празднования подиума, где Кармен, перебрав шампанского, пыталась утащить его скорее домой в спальню, а он снова и снова искал глазами в толпе единственное лицо, которое хотел видеть. И не находил. Алекс ушла сразу после гонки, сославшись на головную боль. Он знал, что поступает жестоко по отношению к Кармен. Но после того, как он прочитал ее переписку с тем самым «Антонио», его совесть была чиста. Он не мстил, он просто больше не чувствовал себя обязанным играть роль идеального парня для женщины, которая предала его. Однако порвать с ней сейчас, в середине сезона, означало бы вызвать лавину слухов и отвлечь его от главной цели — борьбы за чемпионство. Он был слишком педантичен и рационален, чтобы позволить эмоциям разрушить то, к чему он шел всю жизнь. Но были эмоции, которые не поддавались контролю. Эмоции, связанные с его бабочкой. Он думал о ней постоянно. Каждую минуту, каждую секунду. Он помнил изгиб ее шеи, когда она смеялась, запрокидывая голову и прикрывая ангельскую улыбку рукой. Помнил, как ее карамельная кожа выглядела в свете заката в Ницце. Помнил вкус ее духов, смешанный с соленым морским воздухом. И он помнил ее сообщение: «Я буду ждать». Эти три слова были для него дороже любого подиума, любого трофея, любого контракта. Они были обещанием. Клятвой. И он собирался сдержать свою часть клятвы, даже если это будет стоить ему всех нервов. Он поставил нетронутый бокал виски на столик и взял телефон. Открыл календарь. Через три недели — летний перерыв. Три недели, когда они не увидят друг друга, если только... Он пролистал список контактов и остановился на имени своего давнего друга, владельца небольшого, но роскошного отеля на Сардинии, в том самом месте, куда, как он случайно узнал от общего знакомого в паддоке, собирается семья Леклер, а значит и его избранница. Длинные пальцы на мгновение зависли над экраном. Это было рискованно. Это было почти безумно. Но он больше не мог ждать, сидя сложа руки. Ему нужно было увидеть ее. Не в паддоке, не под прицелом камер, не в присутствии их фальшивых половинок. Ему нужно было увидеть ее там, где она будет настоящей. И, возможно, судьба предоставит им шанс поговорить. Хотя бы просто поговорить. Он набрал сообщение другу: «Привет, Марко. Кажется, я передумал насчет уединенного отдыха в августе. У тебя еще есть свободная вилла с видом на залив?» Ответ пришел через минуту: «Для тебя, Джордж, всегда найдется лучшая вилла. Приезжай.» Джордж отложил телефон и снова уставился в окно. Его острый профиль был бесстрастен, но в груди, где-то глубоко под слоем стали, разгорался маленький, но жаркий огонь надежды. Он не знал, что из этого выйдет. Не знал, сможет ли он вообще приблизиться к ней, не вызвав подозрений. Но он знал одно: он должен быть рядом. Хотя бы на расстоянии. Хотя бы дышать с ней одним воздухом. Потому что без нее он задыхался. Задыхался в этой идеальной, вылизанной до блеска, но такой пустой жизни. Бабочка улетала на Сардинию. И мраморный принц, нарушая все свои правила и планы, отправлялся за ней следом.

***

Сардиния встретила их обжигающим дыханием сирокко — того самого южного ветра, что приносит из африканских пустынь не только зной, но и странное, тревожное ощущение надвигающихся перемен. Белоснежная яхта семьи Леклер, носившая имя «Papillon» — то ли в честь знаменитого стиля плавания, то ли, как любил шутить Шарль, в честь Александры, — покачивалась на лазурных волнах залива Кала-ди-Вольпе, и ее отражение дробилось в воде, словно полотно импрессиониста, составленное из тысячи мерцающих осколков. Александра стояла на носовой палубе, опершись о поручни, и смотрела, как береговая линия, усыпанная причудливыми скалами из розового гранита и изумрудными пятнами маквиса, медленно проплывает мимо. Соленые брызги оседали на ее карамельной коже, путались в распущенных темно-шоколадных волосах, которые она сегодня не стала убирать, позволив им свободно струиться по плечам и спине, словно шелковый водопад. Легкий, почти невесомый сарафан из белоснежного хлопка, расшитый по подолу крошечными вышитыми бабочками, трепетал на ветру, обрисовывая точеную линию ее талии и соблазнительный, женственный изгиб бедер. Она казалась частью этого пейзажа — такой же дикой, нетронутой и прекрасной в своей естественности. Но внутри, под этой безмятежной оболочкой, бушевал шторм, ничуть не уступающий тому, что иногда налетал на эти берега в зимние месяцы. Она согласилась на эту поездку, убеждая себя, что ей нужен покой, нужна передышка от безумного калейдоскопа событий, от вездесущих камер, от фальшивых улыбок и, самое главное, от мучительного, разрывающего душу присутствия Джорджа Расселла где-то на периферии ее зрения. Она думала, что три недели вдали от всего этого, в кругу семьи Леклер, которую она искренне любила, помогут ей обрести ясность, вернуть контроль над своими мыслями и чувствами. Она ошиблась. Потому что Шарль, ее милый, заботливый, когда-то безумно любимый Шарль, смотрел на нее не как друг и не как фиктивный партнер по тщательно срежиссированному спектаклю. Он смотрел на нее так, как смотрел два года назад, в самом начале их настоящего, невыдуманного романа. С нежностью, смешанной с восхищением, с той особой, щемящей теплотой, от которой у нее когда-то подгибались колени и замирало сердце. И в его зеленых глазах, этих глазах цвета молодой листвы, которые она так хорошо знала, плескалось нечто большее — раскаяние и отчаянная, почти мальчишеская надежда. Она помнила тот день, когда все рухнуло. Это случилось полгода назад, после Гран-при — гонки, которую он проиграл из-за нелепой стратегической ошибки команды. Он был раздавлен, уничтожен, зол на весь мир. Она, как могла, пыталась его утешить, но он отгородился от нее стеной молчания, а потом уехал «развеяться» со старыми друзьями детства. Она не стала его удерживать, понимая, что ему нужно выпустить пар. А через три дня, случайно взяв его телефон, чтобы найти фотографию, которую они сделали вместе накануне, она увидела сообщения. От девушки по имени Кьяра. Фотографии, от которых у нее потемнело в глазах, и слова, полные грязных подробностей их встречи в ночном клубе и последовавшей за этим ночи в отеле. Она не стала устраивать сцен. Не стала кричать, плакать, бить посуду. Она просто собрала вещи и ушла, оставив на его тумбочке записку с одним единственным словом: «Почему?». Он нашел ее через два дня в крошечной парижской квартирке ее подруги, упал на колени, плакал, умолял, говорил, что это была самая большая ошибка в его жизни, что он был пьян, раздавлен, не соображал, что делал. И она, глядя в его заплаканные, несчастные глаза, вдруг почувствовала не гнев, а бесконечную, выматывающую усталость. Она любила его. Любила по-настоящему, всем сердцем. Но то доверие, та кристальная чистота, что была между ними, разбилась вдребезги, словно тонкий венецианский бокал, упавший на мраморный пол. И тогда родился этот безумный план. Его менеджеры, его семья, пресса — все были в восторге от их пары. Их называли самым прекрасным союзом паддока, их лица украшали обложки журналов, их история любви вдохновляла фанатов. Разрыв в тот момент, когда карьера Шарля и так висела на волоске, мог стать для него катастрофой. И она, движимая остатками любви, жалостью и каким-то странным, саморазрушительным благородством, согласилась. Они останутся парой для внешнего мира. Фиктивной парой. Друзья, живущие под одной крышей, играющие на публику, но спящие в разных постелях. И этот спектакль длился полтора года. Шарль, мучимый чувством вины, был идеальным «бойфрендом». Заботливым, нежным, предупредительным. Он дарил ей подарки, возил на лучшие курорты, защищал от назойливых папарацци. И она, сама того не замечая, постепенно начала оттаивать. Нет, не влюбляться заново. Но она снова начала ему доверять. Как другу. Как близкому человеку. И она увидела, что для него эта игра перестала быть игрой. Он смотрел на нее теми же глазами, что и раньше. Он хотел ее вернуть. И вот теперь, на этой яхте, посреди райского уголка Сардинии, вдали от любопытных глаз, он начал свою кампанию по возвращению утраченного. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть лань. — О чем ты думаешь, mon petit papillon? — его мурчащий с сильным акцентом голос раздался так близко и так неожиданно, что она вздрогнула, выныривая из омута тяжелых воспоминаний. Он подошел бесшумно, босиком по тиковой палубе, и теперь стоял за ее спиной, почти касаясь грудью ее обнаженных плеч. От него пахло солнцем, морем и его любимым парфюмом — свежим, цитрусовым, с нотками морской соли. Тот самый запах, который она когда-то вдыхала, уткнувшись носом в его шею, чувствуя себя самой счастливой девушкой на свете. — О том, как здесь красиво, Шарли, — она не обернулась, продолжая смотреть на воду, но ее спина инстинктивно напряглась, ощущая исходящее от него тепло. — И о том, как давно я не чувствовала такого покоя. — Я рад, что ты здесь, — он положил руки на поручни по обе стороны от нее, заключая ее в невинную, но в то же время интимную ловушку своих объятий. Его подбородок почти касался ее макушки. — Я скучал по этому. По нам, если честно… Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором на мгновение вспыхнули картины прошлого: они вдвоем в его квартире в Монако, готовят пасту, смеются, танцуют под глупую поп-песню, а потом он подхватывает ее на руки и несет в спальню, и его губы, такие мягкие и теплые, покрывают поцелуями каждый сантиметр ее тела... Она резко распахнула глаза, прогоняя наваждение. То было в другой жизни. — Шарль, не надо, — тихо попросила она, но не сделала попытки выскользнуть из его объятий. — Мы же договорились. — Я знаю, — его голос прозвучал глухо, в нем слышалась боль. — Я знаю, что у меня нет права просить тебя забыть то, что я сделал. Но я не могу перестать надеяться, Алекс. Каждый день, каждую минуту, проведенную рядом с тобой, я надеюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не только друга, не только партнера по контракту, а того Шарля, которого ты когда-то любила. Я изменился. Я стал другим. И я никуда не уйду. У нее перехватило дыхание. Эти слова, такие искренние, такие полные раскаяния и любви, пронзили ее сердце острой иглой. Почему? Почему именно сейчас, когда в ее жизни появился другой человек, занявший все ее мысли, она слышит это от Шарля? Почему судьба так жестока, а она настолько наивна? — Шарли... — начала она, поворачиваясь в кольце его рук, чтобы посмотреть ему в лицо. Но в этот момент с берега донесся какой-то шум — смех, голоса, звуки музыки. Они оба повернули головы в сторону пляжа, где среди зелени средиземноморских сосен и олеандров виднелись белоснежные виллы элитного курорта. Александра прищурилась, вглядываясь вдаль, и ее сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, хаотичном ритме, заглушая и шум прибоя, и слова Шарля. Там, на террасе одной из вилл, выходящей прямо к морю, стоял высокий мужчина с русыми волосами, в легкой льняной рубашке и светлых брюках. Он стоял к ней вполоборота, разговаривая с кем-то невидимым внутри виллы, но его профиль — этот точеный, греческий, словно высеченный из мрамора профиль, — она узнала бы из тысячи, из миллиона. Это был Джордж. Джордж Расселл. На Сардинии. В том же самом месте, в то же самое время. Это не могло быть совпадением. Или могло? Ее разум, привыкший анализировать и сомневаться, заметался в поисках рационального объяснения. Но ее сердце, ее глупое, предательское сердце хотело верить: он приехал сюда ради нее. Ради нее, бабочки, запутавшейся в сетях прошлого и настоящего. Она резко высвободилась из объятий Шарля, делая вид, что ей нужно поправить развевающиеся на ветру волосы, и отвернулась, чтобы он не увидел, как краска заливает ее щеки, а в глазах вспыхивает панический, но в то же время ликующий огонь. — Что случилось? — встревоженно спросил Шарль, проследив за ее взглядом, но, к счастью, не узнав в далекой фигуре на террасе своего соперника. — Ничего, — резко выдохнула она, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. — Просто... показалось, что я увидела знакомого. Солнце, наверное, напекло голову. Пойду вниз, выпью воды. Она почти бегом спустилась по трапу в свою каюту, обставленную с тем же изысканным вкусом, что и вся яхта: панели из светлого дерева, мягкое освещение, огромная кровать, застеленная белоснежным египетским хлопком. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Ее трясло. То ли от неожиданности, то ли от осознания того, в какую безвыходную, мучительную ситуацию она попала. Двое мужчин. Двое гонщиков, соперничающих на трассе. Один — ее прошлое, полное боли, разочарования, но и щемящей, привычной нежности. Человек, который знает ее до дна, который видел ее слабой и сильной, который причинил ей самую страшную боль, но теперь ползает перед ней на коленях, умоляя о прощении и втором шансе. И другой — ее возможное, будущее, сотканное из невесомых прикосновений, тайных взглядов и обещаний, написанных в ночных сообщениях. Человек, которого она едва знает, но к которому ее тянет с неудержимой, пугающей силой. Человек, который называет ее своей бабочкой и готов ждать столько, сколько потребуется. Она подняла руку и коснулась родинки на крыле носа. Той самой, которую так ненавидела всю жизнь и которую он, Джордж, назвал подписью Бога. И в этот момент, сидя на полу роскошной каюты посреди Средиземного моря, она вдруг с кристальной ясностью поняла: от прошлого нужно уметь отказываться. Шарль — это прекрасная, но уже перевернутая страница. Она простила его, но разлюбила. И сколько бы он ни ждал, того огня, что горел между ними раньше, уже не вернуть. А то, что она чувствует к Джорджу... Это было похоже на пробуждение вулкана, дремавшего тысячелетиями. Страшно. Разрушительно. Но так захватывающе, так пьяняще сладко. Она вытерла непрошенные слезы, вскочила на ноги и подошла к иллюминатору. Сквозь толстое стекло она видела все ту же виллу на берегу. Джордж все еще стоял на террасе, только теперь он смотрел не на своего собеседника, а вдаль, в море. И ей показалось, что его взгляд направлен прямо на яхту «Papillon», прямо на нее, Александру. Конечно, с такого расстояния он не мог ее видеть. Но она чувствовала этот взгляд кожей. И ее тело откликнулось на него предательской, томительной истомой, разлившейся по низу живота. Она резко задернула штору и отошла от окна. Нет. Не сейчас. Не так. Они не должны так быстро и легко сойтись. За ними обоими тянется шлейф обязательств, недосказанности, лжи. Он все еще официально встречается с Кармен. Она все еще официально девушка Шарля. И прежде чем что-то начинать, нужно все это разрубить. Честно. Открыто. Даже если это причинит боль другим.

***

Дни на Сардинии потекли, словно густой, ароматный мед — медленно, тягуче, обволакивающе. Семья Леклер, состоящая из его мамы Паскаль, брата Артура и пары близких друзей, окружила Александру теплом и заботой, искренне считая ее членом семьи и не подозревая о фиктивности их с Шарлем нынешних отношений, Паскаль даже интересовалась какие кольца хочет Сен-Млё на свадьбу и намерена ли та менять фамилию в будущем. Она купалась в лазурных бухтах, загорала на палубе, читая старые французские романы, ела потрясающую домашнюю пасту, приготовленную поваром, и смеялась над шутками Артура, который искренне обожал девушку брата и клялся, что увел бы ту в два счета, не будь она избранницей Шарля. Но каждый вечер, когда солнце начинало клониться к закату, окрашивая гранитные скалы в оттенки расплавленного золота и пурпура, Шарль находил способ остаться с ней наедине. Он приглашал ее на прогулку по берегу, усеянному отполированной морем галькой, и рассказывал смешные истории из своего детства. Он заказывал для нее на ужин ее любимое блюдо — ризотто с морепродуктами и шафраном — и сам наливал ей охлажденное белое вино, глядя при этом так, словно она была восьмым чудом света. Он больше не говорил громких слов о любви и прощении, но каждое его действие, каждый жест, каждый взгляд были криком о втором шансе. И Алекс, к своему ужасу, ловила себя на том, что эти ухаживания находят в ее душе какой-то слабый, ноющий отклик. Не страсть, нет. Скорее, тоску по тому времени, когда все было просто и ясно, когда она любила и была любима, не оглядываясь на прошлое и не боясь будущего. Иногда, сидя вечером на палубе и слушая, как Шарль наигрывает на гитаре какую-то грустную мелодику собственного сочинения, она думала: а не проще ли сдаться? Не проще ли позволить ему снова войти в ее сердце, забыть обо всем и вернуться в ту уютную, привычную гавань? Это было бы так легко. Так правильно в глазах всех окружающих. И так мучительно, убийственно неправильно по отношению к себе самой и к тому новому, трепетному чувству, что поселилось в ее груди при мысли о другом человеке. А другой человек тем временем незримо присутствовал в каждом ее дне, словно тень, отбрасываемая облаком. Она не видела Джорджа больше вблизи, но несколько раз замечала вдалеке одинокую фигуру, гуляющую по пляжу рано утром, когда все остальные еще спали. И один раз, когда они с Шарлем и его семьей отправились на ужин в ресторанчик в Порто-Черво, ей показалось, что она заметила знакомый силуэт, стоящий в тени пиний неподалеку. Ее сердце тут же пустилось в бешеный галоп, а ладони вспотели. Она не пыталась с ним связаться. И он не писал ей. Их уговор, их молчаливая клятва «ждать» оставалась в силе. Но это ожидание, подогреваемое близостью и одновременно полной невозможностью приблизиться, становилось невыносимым. Оно накаляло воздух, делало его густым и электрическим. Каждую ночь, оставшись одна в своей каюте, она лежала без сна, прислушиваясь к мерному дыханию моря за бортом, и ее тело изнывало от желания, которое не могли утолить ни фантазии, ни воспоминания. Она хотела его. Хотела Джорджа Расселла с такой силой, что это причиняло почти физическую боль. Она представляла его руки на своей талии, его губы на своей шее, его низкий, хрипловатый голос, шепчущий ей на ухо те самые слова, от которых у нее подкашивались колени. И она ненавидела себя за это желание, потому что оно делало ее слабой, уязвимой, зависимой. Влюбленной.

***

Переломный момент наступил на десятый день их пребывания на Сардинии. Был вторник — день, когда Шарль с Артуром и друзьями отправились на целый день в море на катере, чтобы заняться дайвингом. Паскаль уехала в город по делам. Алекс, сославшись на легкое недомогание и желание побыть в тишине, осталась на яхте одна. Сначала все ее мысли были заняты эскизами новых картин, но те явно были об одном: любовь, скрытая любовь, запретная любовь. Каждый из набросков оказывался в мусорном ведре. Около полудня, когда солнце стояло в зените и палуба раскалилась так, что по ней невозможно было ходить босиком, она решила прогуляться по берегу, в сторону дикого, уединенного пляжа, скрытого от посторонних глаз скалистыми уступами. Она надела легкий сарафан из полупрозрачного муслина цвета топленого молока, который лишь подчеркивал ее смуглый цвет кожи, взяла с собой книгу и маленький пляжный зонтик и спустилась по трапу на причал. Пляж был пустынен. Только кристально чистая, бирюзовая вода лениво накатывала на белый, мелкий как пудра песок, да чайки с пронзительными криками кружили над скалами. Она расстелила покрывало, воткнула зонтик и легла, подставив лицо легкому, освежающему бризу. Она закрыла глаза, пытаясь ни о чем не думать, раствориться в звуках и запахах этого райского уголка. Она не слышала шагов. Песок глушил звуки. Она почувствовала его присутствие по запаху — тому самому, незабываемому, от которого у нее каждый раз перехватывало дыхание. Древесина, бергамот, что-то пряное, мускусное и теперь еще едва уловимая нотка соленого морского воздуха. Ее глаза резко распахнулись, и она увидела его. Джордж стоял в двух шагах от нее, босой, в простых бежевых шортах и расстегнутой на груди белой льняной рубашке, которая трепетала на ветру, обнажая его широкую, покрытую ровным золотистым загаром грудь и рельефные мышцы живота. Боже, как же он хорош. Его русые волосы, обычно безупречно уложенные, были слегка взлохмачены ветром, что придавало его мраморному облику несвойственную ему мальчишескую беззаботность. Но глаза — его серо-голубые, холодные как северное море глаза — смотрели на нее с такой обжигающей интенсивностью, что она забыла, как дышать. — Прости, бабочка, — произнес он низким, чуть хрипловатым голосом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе. — Я не хотел тебя пугать. Я гулял и... увидел тебя. Совпадение? Она села, машинально одергивая подол сарафана, который и так прикрывал все, что нужно, и чувствуя, как краска заливает ее щеки и шею. — Ты... что ты здесь делаешь, Джордж? Это ведь не совпадение, правда? Он не ответил сразу. Он просто смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде читалась такая сложная смесь чувств — боль, нежность, желание, отчаяние и решимость, — что у нее защемило сердце. Он сделал еще один шаг вперед и опустился на песок рядом с ней, но на почтительном расстоянии, оставляя между ними пространство, которое было наполнено невысказанными словами и электричеством. — Нет, — сознался он наконец, глядя не на нее, а на море. — Это не совпадение. Я узнал, что ты будешь здесь. И я... я не мог оставаться в Лондоне, зная, что ты где-то здесь, дышишь этим же воздухом, смотришь на это же солнце. Я должен был быть рядом. Душа не на месте, Алекс. — Это безумие, Джордж, — прошептала она, и ее голос надломился. — У тебя есть Кармен. У меня... у меня есть Шарль. Мы не можем просто... — Знаю, — резко перебил он, поворачивая к ней голову. Его взгляд метнулся к ее губам, а затем снова к глазам, которые в силу своей формы и величины, делали ее взгляд таким обнаженным и обаятельным, что Расселл сбился на несколько секунд с мысли, засмотревшись в пучину карих бусин. — Знаю, что это безумие. Знаю, что у нас обоих есть обязательства. Знаю, что я не должен быть здесь, не должен смотреть на тебя так, не должен думать о тебе каждую секунду своей жизни. Но я ничего не могу с собой поделать, Алекс. Я пробовал. Пытался выбросить тебя из головы, убедить себя, что это просто мимолетное увлечение, что ты — девушка другого человека, моего соперника. Ничего не выходит. Ты... ты как вирус. Проникла в мою систему, и теперь я болен тобой. Она завороженно слушала его, и каждое его слово отдавалось в ее теле горячей волной. Он говорил то, что она сама чувствовала, но боялась признать. И от этого осознания их связь, их тайное, запретное родство душ, становилось еще более невыносимо реальным. — Я не та, за кого ты меня принимаешь, Джордж, — сказала она, опуская глаза и начиная теребить край покрывала. — Ты видишь только оболочку. Девушку с обложки, «самую прекрасную WAG», как пишут в журналах. Ты не знаешь, какая я на самом деле. Какая я бываю злая, упрямая, капризная. Ты не знаешь, через что я прошла и что скрываю. — Тогда расскажи мне, — тихо попросил он, и в его голосе не было ни капли осуждения или праздного любопытства. Только искреннее, глубокое желание понять. — Расскажи мне, какая ты настоящая. Я хочу знать. Я хочу знать о тебе все, Александра Малена Сен-Млё. Даже то, что ты скрываешь от всего мира. И она, поддавшись какому-то внезапному, непреодолимому порыву, начала говорить. Она рассказала ему о своем детстве в Мехико, о строгой бабушке-француженке по папиной линии, которая привила ей любовь к искусству и изящным манерам, но при этом научила стыдиться своей «плебейской» родинки. Рассказала о переезде в Париж, об учебе, о своих страхах и комплексах. О том, что никто не видит в ней личности, хотя делают из нее идола и эталона. А потом, сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, она рассказала о Шарле. О том, какими они были счастливыми, о той ночи в Монако, когда она нашла переписку, и о том, как ее мир рухнул в одночасье. О фиктивных отношениях. О его попытках вернуть ее. И о своей собственной, изматывающей душевной борьбе. Джордж слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но глаза... в этих глазах бушевала буря. Когда она закончила, чувствуя себя полностью опустошенной и обнаженной, он долго молчал, переваривая услышанное. — Значит, он изменил тебе, — сухо произнес он наконец, и в его голосе послышались стальные нотки, которых она раньше не слышала. — Этот... Леклер. Человек, у которого было все, предал тебя. И после этого ты согласилась притворяться его девушкой? Чтобы спасти его репутацию? — Я согласилась, чтобы спасти себя, — тихо ответила она, глядя на свои руки. — Мне было так больно, что я не могла представить, как пройду через публичный скандал, через жалостливые взгляды, через заголовки «Леклер променял красавицу-искусствоведа на первую попавшуюся блондинку из бара». Мне проще было спрятаться за этой маской. И Шарль... он вовсе не плохой человек, Джордж. Он совершил ошибку, ужасную ошибку, но он мой друг. Он был рядом, когда мне было плохо. Хотя… какую то боль причинил сам. — Он был причиной того, что тебе было плохо, — жестко отрезал Джордж. — И сейчас он снова пытается запудрить тебе мозги своими ухаживаниями? Александра Сен-Млё, посмотри-ка на меня. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. То, что она там увидела, заставило ее замереть. Там не было ни гнева, ни ревности, ни осуждения. Там была такая бездонная, всепоглощающая нежность, смешанная с яростным желанием защитить, что у нее сперло дыхание. — Я не он, — тихо, но твердо произнес Джордж. — Я никогда не причиню тебе такой боли, никогда не предам тебя. Я не идеален, я бываю занудой, помешанным на контроле, я могу быть холодным и отстраненным. Но когда я люблю — а я, кажется, впервые в жизни понял, что это значит, — я люблю до конца. Без оглядки. И я не отдам тебя ему. Кому угодно, если ты выберешь…, — с языка вот-вот чуть не сорвалось «не меня». — только не этому зажравшемуся монегаску. Он протянул руку и, преодолев то небольшое расстояние, что их разделяло, кончиками своих длинных, изящных пальцев коснулся ее нежной щеки, стирая скатившуюся слезинку, которую она сама не замечала. Это прикосновение, легкое как перышко, обожгло ее сильнее, чем самое страстное объятие. Ее губы приоткрылись, дыхание сбилось. Она смотрела в его глаза, в эти серо-голубые бездны, и чувствовала, как падает, летит в них, теряя последние остатки самообладания. Он медленно, очень медленно наклонился к ней, давая ей возможность отстраниться, остановить его. Но девушка не двинулась. Она завороженно смотрела на его приближающееся лицо, на его тонкие, четко очерченные губы, которые сейчас были в опасной близости от ее собственных. Она чувствовала тепло его дыхания, смешанное с запахом мяты и моря. Еще секунда, одно биение сердца, и их губы встретятся... И в этот момент, словно гром среди ясного неба, где-то вдалеке, со стороны причала, раздался звук мотора подходящего катера и веселый, беззаботный голос Шарля, усиленный эхом от скал: — Алекс! Мы вернулись! Ты где, papillon? Они отпрянули друг от друга, словно ошпаренные кипятком. Джордж вскочил на ноги одним быстрым, грациозным движением, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, но глаза... в его глазах плескалась целая вселенная сожаления и невысказанных слов. Александра осталась сидеть на покрывале, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу и чувствуя, как жар на ее щеках смешивается с холодным потом паники. — Мне нужно идти, — быстро, почти шепотом произнес он, отступая на шаг. — Мы еще поговорим, бабочка. Он развернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился к тропинке, ведущей вглубь острова, прочь от пляжа, подальше от звуков мотора и приближающихся голосов. Его высокая, плечистая фигура в развевающейся белой рубашке быстро скрылась за густыми зарослями олеандров и маквиса. Александра осталась одна на песке, оглушенная, растерянная, с гулко бьющимся сердцем и губами, которые все еще горели от несостоявшегося, но такого желанного поцелуя. Она слышала, как где-то рядом, за скалистым уступом, Шарль весело переговаривается с Артуром, как скрипит причал под их шагами. И она понимала, что через минуту ей придется надеть на лицо беззаботную улыбку, сделать вид, что ничего не произошло, и вернуться в ту реальность, которую она сама для себя создала. Реальность, где она — девушка Шарля Леклера. Но теперь в этой реальности зияла огромная, пульсирующая трещина. И имя этой трещины было Джордж Уильям Расселл. Человек, который приехал за ней на край света, который назвал ее родинку подписью Бога и который почти поцеловал ее на пустынном сардинском пляже. Она коснулась пальцами своих губ, все еще ощущая фантомное тепло его дыхания, и закрыла глаза. Как же теперь жить дальше? Как смотреть в глаза Шарлю, который будет дарить ей свою нежность и надеяться на второй шанс? Как выбросить из головы эти серо-голубые глаза и низкий, обволакивающий голос, обещающий ждать ее вечность? Она не знала ответов. Знала только одно: той легкой, беззаботной бабочки, которая прилетела на Сардинию в поисках покоя, больше не существует. На ее месте родилось другое существо — с обожженными внезапными чувствами крыльями и сердцем, разрывающимся между долгом и желанием, прошлым и будущим, безопасностью и безумием. И это существо больше не могло делать вид, что ничего не происходит. Ей предстояло принять самое трудное решение в ее жизни.