3

Тишина в каюте была осязаемой — густой, вязкой, как сироп из фиников, который Паскаль подавала к утреннему кофе. Александра сидела на краю огромной кровати, застеленной белоснежным египетским хлопком, и смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали. Мелкой, противной дрожью, которую она не могла унять, сколько ни сжимала их в кулаки и ни разжимала обратно. За окнами иллюминаторов сгущались сардинские сумерки — те особенные, южные, когда солнце падает за горизонт стремительно, словно проваливается в бездну, оставляя после себя лишь кровоточащую полосу заката и бархатную, удушливую темноту, полную стрекота цикад и далекого собачьего лая. С момента возвращения с пляжа прошло четыре часа. Четыре часа, наполненных фальшивыми улыбками, притворным смехом и мучительной, выматывающей игрой в «счастливую девушку Шарля Леклера». Она переоделась к ужину — выбрала простое, но элегантное платье цвета индиго. Девушка спустилась на палубу, где семья уже собралась за большим деревянным столом, уставленным блюдами с морепродуктами, свежими овощами и бутылками охлажденного верментино. Она заняла свое место рядом с Шарлем, позволила ему положить руку на спинку ее стула — жест, который раньше казался ей просто частью спектакля, а теперь обжигал кожу, словно клеймо. Она улыбалась, когда он накладывал ей в тарелку лучшие кусочки рыбы, заботливо сбрызнутые лимонным соком. Она смеялась над шутками Артура и поддерживала разговор с Паскаль о новой выставке в Пинакотеке Брера, которую та недавно посетила. Но внутри у нее все кричало. Кричало так громко, что она удивлялась, как никто за столом не слышит этого истошного, беззвучного вопля, разрывающего ее грудную клетку изнутри. Каждый раз, когда Шарль наклонялся к ней, чтобы что-то сказать, и его дыхание касалось ее виска, она вздрагивала, словно от удара током. Каждый раз, когда его зеленые глаза, полные надежды и невысказанной нежности, встречались с ее глазами, ей хотелось провалиться сквозь тиковую палубу, в прохладную, темную воду залива, лишь бы не видеть этой надежды, которую она не могла и не хотела оправдывать. Она думала о Джордже. О том, как он стоял перед ней на коленях на песке — не в буквальном смысле, но всем своим существом выражая готовность преклонить колени перед ее болью и ее прошлым. О том, как его пальцы, эти прекрасные, длинные пальцы, коснулись ее щеки, стирая слезу. О том, как его губы были в одном мгновении от того, чтобы накрыть ее собственные. И о том, как реальность, в лице приближающегося катера Шарля, разорвала этот хрупкий, эфемерный пузырь близости, оставив после себя лишь звенящую пустоту и горький привкус неслучившегося. Что, если бы Шарль не вернулся так рано? Что, если бы тот поцелуй состоялся? Она гнала от себя эти мысли, как назойливых мух, но они возвращались снова и снова, жужжа в ее сознании, не давая покоя. Она не знала, что страшнее: то, что поцелуя не случилось, или то, что он почти случился. Потому что, если бы он случился, обратной дороги уже не было бы. Она бы переступила черту, стала бы той, кем поклялась себе никогда не быть — предательницей, женщиной, которая за спиной у мужчины, пусть даже и бывшего возлюбленного, ныне фиктивного партнера, целуется с другим. Но она и так уже чувствовала себя предательницей. Ее мысли, ее желания, ее бессонные ночи, наполненные фантазиями о серо-голубых глазах и длинных пальцах — разве это не было предательством? Предательством не столько Шарля, сколько самой себя, той чистоты и честности, которые она всегда считала неотъемлемой частью своей натуры. Теперь, сидя в темноте своей каюты, она вдруг с пронзительной ясностью осознала: она потеряна. Заблудилась в лабиринте собственных чувств, где каждая тропинка вела либо к обрыву, либо в тупик. Она больше не знала, кто она. Девушка, которая когда-то любила Шарля всем сердцем и была готова простить ему все? Или та, чье сердце зажглось новым, пугающе сильным огнем при виде другого мужчины? Или, может быть, она — просто актриса, так долго игравшая роль, что забыла, где заканчивается маска и начинается ее настоящее лицо? Она поднялась с кровати и подошла к зеркалу в полный рост, висевшему на стене каюты. В тусклом свете ночника, отбрасывающем мягкие, золотистые блики, она разглядывала свое отражение. Карамельная кожа, казавшаяся в полумраке еще более темной и бархатистой. Огромные карие глаза, в которых сейчас, вместо привычного блеска, плескалась бездонная, вселенская тоска. Пухлые губы, которые она то и дело прикусывала от волнения, отчего они стали похожи на спелые, тронутые загаром вишни. И родинка. Проклятая, ненавистная с детства родинка на правом крыле носа, которую один мужчина, прижимая ее к груди в порыве страсти, даже не замечал, а другой, едва коснувшись ее пальцем, окрестил «подписью Бога». Она подняла руку и дотронулась до родинки. Кончик пальца ощутил легкую, почти незаметную шероховатость. Крошечный дефект на холсте ее лица. Но даже смотря этот дефект два таких разных, таких непохожих друг на друга мужчины выбрали Алекс. Почему? Что они видели в ней такого, чего она сама никогда не могла разглядеть? Может быть, они оба любили не ее, а тот образ, который сами себе придумали? Шарль — образ ещё совсем юной, идеальной, нежной, всепрощающей музы, которая своим присутствием делает его лучше, успешнее, спокойнее. А Джордж — образ хрупкой, загадочной бабочки, которую нужно поймать, защитить, посадить в золотую клетку и любоваться ею, сдувая пылинки с ее крыльев. От этой мысли ей стало холодно. Холодно и одиноко. Она отошла от зеркала, словно боясь, что ее отражение начнет задавать ей те же вопросы, на которые у нее не было ответов. Она снова села на кровать, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать ту себя, прежнюю, которая знала, чего хочет, и которая еще не была заражена этим мучительным, разъедающим душу вирусом сомнений. В дверь каюты тихо постучали. Три коротких, осторожных удара костяшками пальцев. Она вздрогнула и замерла, прислушиваясь. Сердце снова пустилось в бешеный галоп. Кто это? Джордж? Безумная, нелепая мысль, хотя такая желанная... Как он мог попасть на яхту? Шарль? Но Шарль обычно не стучал, он просто заходил. — Алекс? Ты не спишь? — голос Шарля за дверью звучал приглушенно и немного виновато. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — Нет, Шарли, не сплю. Входи. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась его фигура, подсвеченная тусклым светом из коридора. Он был в простой белой футболке и домашних шортах, его волосы, обычно уложенные, сейчас были мягкими и слегка растрепанными — такими, какими она любила их больше всего в те далекие, счастливые времена. В руках он держал две чашки, от которых поднимался тонкий, ароматный пар. — Я подумал, что ты, наверное, не можешь уснуть, — сказал он, проходя внутрь и осторожно прикрывая за собой дверь. — Ты сегодня была какая-то... далекая. Я принес тебе малиновый чай с медом. Как ты любишь. Он поставил чашки на небольшой столик у кровати и сел на край, на почтительном расстоянии от нее, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела и знакомый, родной запах — смесь цитрусового парфюма, соленого моря и чего-то еще, неуловимо «шарлевского», что когда-то было для нее синонимом дома и безопасности. Она взяла чашку в руки, согревая озябшие пальцы о горячий фарфор. — Спасибо, Шарли. Ты прав, я немного не в себе. Он не стал спрашивать «почему». Он просто сидел рядом, молча, и его присутствие, такое привычное, такое знакомое, вдруг вызвало у нее острый приступ ностальгии по тому времени, когда все было просто. Когда не было никаких фиктивных отношений, никакого Джорджа Расселла, никакой разрывающей душу двойственности. Когда были только они двое, их любовь, их планы на будущее, их смех по утрам и тихие, полные нежности ночи. — Помнишь нашу первую поездку в Тоскану? — вдруг спросил Шарль, словно прочитав ее мысли. Его голос был тихим, мечтательным, обращенным не столько к ней, сколько к тем воспоминаниям, что витали в воздухе между ними. — Тот маленький домик среди виноградников, где не было ни вай-фая, ни телефона, ничего, кроме нас двоих. Ты тогда сказала, что впервые в жизни чувствуешь себя по-настоящему свободной. Она помнила. Помнила каждую секунду той поездки. Помнила, как они гуляли босиком по теплой, прогретой солнцем земле, как он срывал для нее спелые гроздья винограда прямо с лозы, и сок тек по его пальцам, а она слизывала его, чувствуя на губах сладость и его соленый вкус. Помнила, как они занимались любовью на узкой, скрипучей кровати под самой крышей, и в открытое окно влетали ночные бабочки, привлеченные светом свечи, и кружили над их сплетенными телами, словно благословляя их союз. — Помню, — прошептала она, и ее голос предательски дрогнул. — Это было прекрасное время, Шарль. — Оно может вернуться, — он резко повернулся к ней всем телом, и его зеленые глаза в полумраке каюты горели тем самым, знакомым ей огнем. Огнем решимости, надежды и отчаянной любви. — Алекс, дорогая, я знаю, что я разрушил все. Знаю, что моя ошибка непростительна. Но я не перестану пытаться. Я не перестану доказывать тебе, что я изменился, что я стал другим человеком, я повзрослел. Ты — мой кислород, мой компас, моя путеводная звезда. Без тебя я просто машина, которая едет по кругу, не зная, куда и зачем. Он протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, накрыл ее ладонь, лежащую на колене. Его прикосновение было теплым, знакомым, но... чужим. Она смотрела на их переплетенные пальцы — его, сильные, немного шершавые, и ее, тонкие, с аккуратным маникюром, — и чувствовала, как в груди разрастается холодная, звенящая пустота. Там, где раньше при его прикосновении вспыхивал пожар, теперь была лишь зола, тепло которой испарялось. — Шарль, — начала она, и слова давались ей с трудом, словно каждое из них было острым осколком стекла, который нужно было вытолкнуть из горла. — Я не знаю, смогу ли я снова стать той Александрой, которую ты любил. Той девочки больше нет. Она умерла в ту ночь, когда я прочитала те сообщения. Сейчас же я… более недоверчивая, более... сломанная. И я не уверена, что ты любишь эту новую меня. Ты любишь призрак, воспоминание, образ, который сам себе создал. И который сам разбил. Он сжал ее руку сильнее, его лицо исказилось от боли. — Неправда. Я люблю тебя. Настоящую, любую. Со всеми твоими трещинами и шрамами. Я хочу быть тем, кто поможет тебе их исцелить, особенно взирая на то, что я виноват в их появлении, mon papillon. Дай мне шанс, Алекс. Один единственный шанс. Позволь мне доказать тебе, что я достоин твоего доверия. Она смотрела в его глаза, полные слез и мольбы, и чувствовала, как ее собственные глаза начинает щипать. Она любила его. Любила как друга, как близкого человека, который знал о ней все. Но той, прежней любви — страстной, всепоглощающей, до дрожи в коленях и бессонных ночей — больше не было. И она не знала, способна ли она вообще когда-нибудь снова испытать что-то подобное к нему. И тут, словно издевательская усмешка судьбы, в ее памяти всплыл другой образ. Серо-голубые глаза, смотрящие на нее с такой нежностью и голодом, что захватывало дух. Длинные пальцы, касающиеся ее щеки. Низкий, обволакивающий голос, произносящий: «Я болен тобой». И она поняла, что да, способна. Способна испытывать те же чувства, но не к Шарлю. К другому. К тому, кто приехал за ней на край света, кто назвал ее родинку подписью Бога и кто сейчас, возможно, сидит на террасе своей виллы и тоже смотрит на это же звездное сардинское небо, думая о ней. — Я не могу дать тебе ответ сейчас, Шарль, — прошептала она, отводя взгляд и высвобождая свою руку из его хватки. — Мне нужно время. Время, чтобы разобраться в себе. Пожалуйста, не дави на меня. Просто... будь рядом. Как друг. Он медленно кивнул, и в его глазах, вместе с болью, промелькнуло что-то похожее на облегчение. Она не сказала «нет». Она не оттолкнула его окончательно. Значит, надежда еще жива. — Хорошо, — тихо сказал он, поднимаясь с кровати. — Я смогу вернуть тебя. Спокойной ночи, mon petit papillon. Он наклонился и поцеловал ее в лоб — нежно, трепетно, почти по-отечески. Она закрыла глаза, чувствуя прикосновение его теплых губ к своей коже, и на мгновение ей показалось, что она снова в прошлом, в том самом домике в Тоскане, и все еще можно исправить. Но когда он вышел, и дверь за ним тихо закрылась, она открыла глаза и уставилась в темноту, понимая, что прошлое не вернуть. Что бы она ни решила, прежней жизни уже не будет. Сен-Млё легла на кровать, не раздеваясь, и долго лежала, глядя в потолок, по которому от света луны, проникающего сквозь иллюминатор, бегали серебристые блики, похожие на крылья ночных бабочек. Она думала о том, что завтра ей снова придется надевать маску, улыбаться, делать вид, что все в порядке. Но внутри этой маски теперь зияла огромная, кровоточащая рана, имя которой было «выбор». И этот выбор ей предстояло сделать самой, в полном одиночестве, потому что никто, ни Шарль, ни Джордж, ни даже она сама, не мог знать, что будет правильным.

***

Следующие три дня на Сардинии превратились для Александры в изощренную, утонченную пытку, достойную пера какого-нибудь декадентского писателя. Она существовала словно в двух параллельных реальностях, каждая из которых была по-своему мучительна. В первой реальности, дневной, солнечной и многолюдной, она была все той же Александрой Сен-Млё — обаятельной, улыбчивой, безупречной спутницей Шарля Леклера. Она загорала на палубе яхты, листала журналы по искусству, вела неспешные беседы с Паскаль о французской литературе и помогала Артуру совершенствовать его испанский, попутно смеясь над его ужасным произношением. Она позволяла Шарлю заботиться о себе — накидывать на плечи пашмину, когда вечерний бриз становился прохладным, наливать ей вино за ужином, брать за руку во время прогулок по узким, мощенным булыжником улочкам Порто-Черво. И с каждым таким жестом, с каждым прикосновением, она чувствовала, как внутри нее нарастает глухое, тошнотворное чувство вины. Вины за то, что она не может ответить ему тем же. Вины за то, что ее мысли, ее сердце, ее тайные желания принадлежат другому. Вины за то, что она продолжает эту комедию, давая ему ложную надежду. Но еще более мучительной была вторая реальность. Реальность ее внутреннего мира, в котором безраздельно властвовал Джордж Расселл. Она не видела его больше после того случая на пляже. Он исчез, словно призрак, растворился в раскаленном мареве сардинского лета. Но его присутствие ощущалось повсюду. В каждой тени, отбрасываемой пинией на песок, ей мерещился его высокий, плечистый силуэт. В каждом шорохе листвы, потревоженной ветром, ей слышался его низкий, обволакивающий голос. Она ловила себя на том, что постоянно, почти бессознательно, сканирует взглядом горизонт, береговую линию, палубы проплывающих мимо яхт, в поисках его фигуры. И каждый раз, не находя ее, испытывала острое, щемящее разочарование, смешанное с облегчением. Потому что, если бы она его увидела, она не знала, что бы сделала. Бросилась бы к нему? Убежала бы прочь? Застыла бы на месте, разрываясь между желанием и долгом? Она стала плохо спать. Ночами она лежала в своей каюте, прислушиваясь к дыханию моря, и прокручивала в голове каждое слово из их разговора на пляже, каждый жест, каждый взгляд. Она анализировала, препарировала, раскладывала на атомы их короткую, но такую насыщенную эмоциями встречу, пытаясь понять, что же на самом деле произошло. Было ли это минутной слабостью, вспышкой страсти, спровоцированной романтической обстановкой и их обоюдным одиночеством в толпе? Или же это было началом чего-то настоящего, глубокого, того, ради чего стоит рискнуть всем, что у нее есть? Да и… было ли у нее на самом деле что-то? Она вспоминала его слова: «Я никогда не причиню тебе боли». Звучало так твердо, так убедительно. Но разве не то же самое говорил ей когда-то Шарль? Разве не клялся он ей в вечной любви и верности, чтобы потом, в минуту слабости и отчаяния, разрушить все одним глупым, пьяным поступком? Откуда ей знать, что Джордж — другой? Что за его мраморным фасадом, за его безупречными манерами и джентльменским обаянием не скрывается такой же слабый, подверженный страстям и ошибкам человек, как и все остальные? Она знала его катастрофически мало для выводов. Только то, что видела в паддоке: его профессионализм, его сдержанность, его рассчетливость. И то, что он показал ей в галерее в Ницце: его способность тонко чувствовать искусство, его неожиданную нежность, его умение видеть красоту в том, что она сама считала недостатком. Но достаточно ли этого, чтобы доверить ему свое и без того искалеченное, едва зажившее сердце? Александра этого не знала. И это незнание разъедало ее изнутри, как кислота. На четвертый день после их встречи на пляже, ближе к вечеру, когда жара начала спадать и золотистый свет заходящего солнца окрасил все вокруг в мягкие, пастельные тона, Сан-Млё решила уйти с яхты одна. Шарль с Артуром уехали вглубь острова, чтобы посетить какую-то древнюю нурагическую крепость — ее, сославшись, что им с братом нужно побыть вдвоем и обсудить кое-что «по-мужски», не взяли. Паскаль отдыхала в своей каюте. Яхта была погружена в тишину, нарушаемую лишь криками чаек и плеском волн. Не долго думая, Алекс надела незамысловатое маленькое платье цвета лаванды, которое мягко колыхалось при ходьбе, взяла небольшую холщовую сумку с книгой и бутылкой воды и сошла на берег. Ей нужно было пройтись, проветрить голову, убежать от самой себя. Ноги сами понесли ее по знакомой тропинке, вьющейся среди зарослей олеандров и можжевельника, в сторону того самого дикого пляжа. Она не хотела признаваться себе, зачем идет именно туда. Говорила себе, что там просто красивее всего, что там тихо и безлюдно. Но где-то глубоко внутри, в том темном, потаенном уголке души, куда она боялась заглядывать, теплилась крошечная, стыдная, отчаянная надежда снова увидеть его. Но пляж был пуст. Только волны все так же лениво накатывали на белый песок, да ветер шелестел листьями пальм. Сен-Млё с облегчением и одновременно с горьким разочарованием выдохнула и села на большой, прогретый солнцем валун у кромки воды. Она смотрела на море, на то, как солнечная дорожка дробится на миллионы мерцающих осколков, и пыталась ни о чем не думать. И тут она снова почувствовала это. Запах. Мята, бергамот, что-то пряное и мускусное, а теперь еще и едва уловимая солнцезащитного крема. Он был здесь. Совсем рядом. Ее сердце подпрыгнуло к горлу, а затем рухнуло куда-то в пятки. Она медленно, словно во сне, повернула голову вправо. Он стоял у кромки воды, босиком, в простых светлых брюках, подвернутых до щиколоток, и белой рубашке с расстегнутым воротом, открывающим его загорелую шею. В руках он держал какой-то камешек, который задумчиво вертел в длинных пальцах. Он смотрел не на нее, а вдаль, на море, но по тому, как напряглась его спина, как застыла его фигура, она поняла, что он знает о ее присутствии. — Я надеялся, что ты придешь, — произнес он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, но в прозрачном, неподвижном воздухе пляжа каждое слово звучало отчетливо, словно удар колокола. — И боялся этого. Александра ничего не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри нее снова поднимается та самая горячая, томительная волна, смешанная с ледяным ужасом. Расселл повернулся и посмотрел на нее. Его невероятные глаза в лучах заходящего солнца казались цвета расплавленного серебра. В них не было того голода, что она видела в прошлый раз. Только бесконечная, вселенская грусть и что-то еще, похожее на смирение. — Я уезжаю завтра утром, Алекс, — сказал он, и каждое слово падало тяжелым камнем в звенящую тишину. — Я понял, что мое присутствие здесь — это сплошь эгоизм. Я приехал, чтобы быть ближе к тебе, но на самом деле я только усложняю твою жизнь, точнее вашу с Леклером. Ты запуталась, я вижу это по твоим глазам, не хочу быть еще одним источником твоей боли. Ты заслуживаешь покоя и заслуживаешь принять решение сама, без моего давления. Александра хотела что-то сказать, но горло сдавил спазм. Он сделал несколько шагов к ней, сокращая расстояние, но остановился на почтительном расстоянии, не пытаясь приблизиться вплотную. — Я не отказываюсь от своих слов, — продолжил Джордж, и его голос дрогнул, впервые за все время их знакомства. — Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Но я не буду больше маячить перед твоими глазами, смущая твой покой и терзая твою совесть. Когда ты будешь готова, когда ты разберешься в себе и в своих чувствах к нему... и ко мне... ты всегда знаешь, где меня найти и как, бабочка. Британец достал из кармана брюк что-то маленькое, блестящее, и протянул ей на раскрытой ладони. Это была брошь. Та самая брошь в виде бабочки, которую она заметила на лацкане его пиджака в Австрии. Тонкая, изящная работа: крылья, усыпанные мельчайшими голубыми сапфирами и бриллиантовой крошкой, мерцали в лучах заката, словно живые. — Я купил ее не для того, чтобы носить самому, — тихо сказал он. — Я купил ее для тебя. Просто ждал подходящего момента. Пусть она будет напоминанием. Не обо мне. О том, что даже самая хрупкая бабочка способна преодолеть любые расстояния, чтобы найти свой путь. Свой собственный, а не тот, который ей навязывают. Джордж взял ее безвольную, дрожащую руку и вложил брошь в ладонь. Его пальцы, теплые и сухие, на мгновение сжали женские. И в этом жесте, лишенном какой-либо страсти, было столько нежности, понимания и боли, что у Александры из глаз сорвались слезы. Слезы, которые она сдерживала все эти дни, все эти недели, все эти месяцы. Она плакала беззвучно, глядя на брошь в своей руке, и слезы катились по ее карамельным щекам, падали на лавандовую ткань платья, оставляя темные, соленые пятна. Она плакала о своей разбитой любви к Шарлю, о своем страхе перед новым чувством к Джорджу, о своей потерянности и одиночестве. Она плакала о той девочке из Мехико, которая стеснялась своей родинки и мечтала о прекрасном принце, не зная, что принцев будет двое, и оба принесут ей не только счастье, но и невыносимую боль выбора. Джордж не пытался ее утешить. Не пытался обнять, прижать к груди, стереть слезы. Он просто стоял рядом, молча, и смотрел на нее с тем же выражением бесконечной нежности и печали. Он понимал, что сейчас ей нужно не его присутствие, а его отсутствие. Что любые его действия только усугубят ее смятение. — Прощай, моя бабочка, — прошептал он наконец, и в его голосе послышалась такая тоска, что у нее разрывалось сердце. — Будь счастлива. С ним. Или без него. Главное, просто будь счастлива. Он развернулся и пошел прочь по песку, в ту сторону, откуда пришел. Джордж знал, что это действие, эти слова станут толчком для этой юной дамы, что нагло украла, как минимум, часть его сердца, хотя моментами закрадывалась мысль, что уже и целиком. Да и Рассел не сопротивлялся, он добротно вложил это сердце в мягкие карамельные руки. Его высокая, одинокая фигура, подсвеченная последними лучами заходящего солнца, становилась все меньше и меньше, заставляя сердце девушки разрываться на части. Алекс смотрела ему вслед сквозь пелену слез, сжимая в кулаке брошь с бабочкой, и чувствовала, как часть ее души уходит вместе с ним. Она не окликнула его. Не побежала за ним. Она осталась сидеть на камне, плача и глядя на море, которое равнодушно слизывало следы его ног с мокрого песка, стирая последние доказательства того, что он был здесь. Что он был в ее жизни. И теперь она осталась одна. Наедине со своей болью, своими сомнениями и выбором, который ей предстояло сделать. Когда солнце окончательно село, и небо над Сардинией окрасилось в глубокий, бархатисто-синий цвет, усеянный первыми звездами, она наконец поднялась с камня. Ноги затекли, спина болела, но она этого не замечала. Она медленно побрела обратно к яхте, сжимая в руке брошь, которая теперь казалась ей не символом свободы, а якорем, тянущим ее на дно. На палубе ее встретил Шарль. Блять, Шарль. Он только что вернулся, взволнованный и радостный, с горящими глазами. — Алекс! — воскликнул он, подбегая к ней. — Я так скучал! Как ты? Выглядишь уставшей. И ты что плакала? — Нет, — солгала она, пряча руку с брошью за спину. — Просто ветер был, песок в глаза попал, наверное... Все хорошо, Шарли. Пойдем ужинать, да? Она натянула на лицо свою коронную белоснежную улыбку и позволила ему взять себя под руку. И никто из сидящих за столом не заметил, что улыбка не коснулась ее глаз. Что в ее больших, карих глазах плескалась такая бездна боли и растерянности, что впору было писать картину под названием «Крушение бабочки». А где-то в порту Ольбии, в номере маленького отеля, Джордж Расселл собирал свой идеально уложенный чемодан. Его движения были четкими, выверенными, лишенными эмоций. Он складывал рубашку за рубашкой, брюки за брюками, аккуратно сворачивал ремни и укладывал обувь в специальные мешочки. Его лицо, отражавшееся в зеркале, было непроницаемым, словно мраморная маска. Но внутри, под этим мрамором, бушевал ураган. Он сделал то, что считал правильным в голове. Он дал ей свободу. Он убрал себя из уравнения, чтобы она могла спокойно разобраться в своих чувствах к Леклеру. Это было честно. По-джентльменски. Так, как поступил бы идеальный мужчина, коим он себя считал. Но сейчас, в тишине гостиничного номера, он ненавидел себя за это благородство. Ему хотелось выть, крушить мебель, бежать обратно на тот пляж, упасть перед ней на колени и умолять ее выбрать его. Но он не мог. Он обещал. Обещал ждать. И теперь ему оставалось только одно — ждать. Ждать и надеяться, что она, его прекрасная, хрупкая бабочка, пройдя через свою личную трансформацию, все же прилетит к нему.

***

Личный джет Шарля разрезал густую, словно вата, облачность над Ломбардией, и Александра, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора, смотрела, как внизу, в разрывах облаков, проплывают изумрудные квадраты рисовых полей и серебристые ленты оросительных каналов. Небольшой перерыв закончился. Райское, мучительное заточение на Сардинии осталось позади, утонуло в лазурных водах залива Кала-ди-Вольпе, растворилось в запахе олеандров и соли, исчезло вместе с последним отблеском заката на белом песке дикого пляжа. Она сжимала в руке брошь. Ту самую, с сапфировыми крыльями бабочки, которую ей дал Джордж перед тем, как уйти в сумерки, оставив ее одну на гранитном валуне, плачущую и растерянную. Холодный металл нагрелся от тепла ее ладони, и острые края крыльев чуть впивались в нежную кожу — она специально не убирала брошь в сумку, чтобы это легкое, почти неощутимое покалывание служило якорем, удерживающим ее в реальности. Реальности, где она больше не могла притворяться, что ничего не случилось. После его отъезда прошло десять дней. Десять дней, наполненных тишиной, морем и невыносимым, изматывающим присутствием Шарля, который, казалось, с каждым часом становился все нежнее, все заботливее, все отчаяннее в своих попытках пробиться сквозь броню ее отстраненности. Он больше не давил, не задавал вопросов, не требовал ответов. Он просто был рядом. Приносил ей утренний кофе на палубу, сваренный именно так, как она любила — с щепоткой корицы и каплей ванильного сиропа. Оставлял на ее тумбочке в каюте крошечные букетики полевых цветов, сорванных во время пробежек по окрестным холмам. Читал ей вслух по вечерам отрывки из «Маленького принца» — их общей любимой книги, той самой, которую они когда-то читали друг другу, лежа в обнимку на узкой кровати в тосканском домике. И каждая такая мелочь, каждый жест, полный невысказанной любви и надежды, ранил ее сильнее, чем самый жестокий упрек. Потому что она видела, как он старается. Видела, как он изменился. Тот Шарль, который полтора года назад в приступе пьяного отчаяния искал утешения в объятиях другой женщины, казалось, умер. На его месте был новый Шарль — повзрослевший, осознавший цену своей ошибки, готовый положить весь мир к ее ногам, лишь бы она снова посмотрела на него теми же глазами, что и прежде. И она, к своему ужасу, не могла ему этого дать. Не могла заставить свое сердце откликнуться на ту любовь, которая когда-то была для нее воздухом. Там, где раньше цвел пышный сад, теперь простиралась выжженная земля, и лишь редкие, чахлые ростки нежности к нему, как к другу, пробивались сквозь пепел. А в центре этой выжженной земли, словно мираж, сиял другой образ. Образ мужчины с греческим профилем, серо-голубыми глазами цвета зимнего неба и голосом, от которого у нее подгибались колени. Мужчины, который назвал ее родинку подписью Бога, который приехал за ней на край света, а потом ушел, подарив ей свободу и бабочку с сапфировыми крыльями. Она думала о нем постоянно. Не о его прикосновениях, не о почти случившемся поцелуе — эти мысли она гнала прочь, боясь утонуть в них окончательно. Она думала о его словах. О том, как он сказал: «Я не хочу быть еще одним источником твоей боли». О том, как он, сжимая ее руку, произнес: «Когда ты будешь готова, ты знаешь, где меня найти». И о том, как его голос дрогнул на слове «прощай». Эта дрожь в голосе идеального Джорджа Уильяма Расселла, который всегда контролировал все, включая собственные эмоции, сказала ей больше, чем любые признания. Она показала, что за фасадом хладнокровия и джентльменской сдержанности скрывается живой, чувствующий, уязвимый человек, который тоже боится. Боится быть отвергнутым, боится причинить боль, боится любить. И это осознание наполняло ее странной, горьковатой нежностью. Она не была одинока в своем смятении. Он тоже страдал. Тоже ждал. Тоже надеялся. — Алекс? Ты что уснула? Голос Шарля, сидящего в соседнем кресле, вырвал ее из глубокого омута мыслей. Она моргнула, отлепляясь лбом от стекла, и повернула голову. Он смотрел на нее с тревогой и заботой, и его зеленые глаза, опушенные густыми ресницами, казались в полумраке салона особенно яркими, почти изумрудными. На его коленях лежал раскрытый планшет с данными телеметрии — даже на отдыхе он не мог полностью отключиться от гонок. — Нет, просто задумалась, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной и натянутой. — Смотрела на облака. Они сегодня такие красивые, словно взбитые сливки. Он улыбнулся в ответ, и его улыбка, открытая и искренняя, на мгновение осветила его лицо, делая его похожим на того прежнего, беззаботного Шарля, в которого она когда-то влюбилась. — Ты всегда видела красоту в простых вещах. За это я тебя и полюбил. Ты научила меня замечать то, что я раньше пропускал мимо. Она отвела взгляд, не в силах выдержать теплоту, льющуюся из его глаз. Вместо ответа она сжала в кармане легкого льняного жакета брошь с бабочкой, и острые края снова кольнули ладонь. Этот укол был отрезвляющим, напоминающим о том, что ее сердце больше не принадлежит человеку, сидящему рядом. Александра будет рядом, но как друг. Как партнер по спектаклю. А внутри, в том тайном, потаенном уголке души, куда не было доступа никому, кроме нее самой, она будет думать о другом. О том, что где-то там, в паддоке автодрома, она снова увидит его. Джорджа. И от одной этой мысли ее сердце заходилось в бешеном, неровном ритме, а ладони становились влажными.

***

Брошь с сапфировой бабочкой лежала на дне ее шкатулки для украшений — той самой, обитой потертым бархатом цвета увядшей розы, которую она привезла еще из родительского дома в Мехико. Александра открывала ее каждое утро, доставая серьги или браслет, и каждый раз ее пальцы натыкались на прохладный металл крыльев, усыпанных мерцающими каплями синевы и алмазной пыли. Она никогда не доставала брошь. Ни разу не надела ее. Но и выбросить, спрятать, отдать кому-то — не могла. Эта вещица стала ее тайным талисманом, молчаливым свидетелем того, что случилось на сардинском пляже, и постоянным, ноющим напоминанием о человеке, который ушел, оставив после себя лишь запах кедра, бергамота и эту хрупкую, драгоценную бабочку. После возвращения с Сардинии жизнь Александры вошла в привычное, почти механическое русло. Календарь Формулы-1, этот безжалостный маятник, неумолимо отсчитывал дни до следующего Гран-при. Они с Шарлем вернулись в Монако, в их общую, идеально обставленную квартиру с видом на порт Эркюль, и спектакль под названием «идеальная пара» продолжился. Только теперь, после всего, что было сказано и не сказано на яхте, после его признаний и ее уклончивых ответов, эта игра стала для нее еще более невыносимой. Каждое утро, просыпаясь в своей постели (они по-прежнему спали раздельно, и это было единственное, что спасало ее рассудок), она слышала, как Шарль на кухне варит ей кофе — ровно такой, как она любит: с щепоткой корицы и каплей ванильного сиропа. Он ставил чашку на поднос, добавлял свежий круассан из булочной на углу и приносил ей в комнату с такой заботливой, почти собачьей преданностью в зеленых глазах, что у нее каждый раз сжималось сердце от жалости и чувства вины. Она видела, как он старается. Видела, как он изменился — стал спокойнее, мудрее, внимательнее. Тот порывистый, иногда эгоистичный мальчишка, который когда-то разбил ей сердце, превратился в мужчину, готового положить весь мир к ее ногам в обмен на один лишь шанс. Он больше не давил на нее, не требовал ответов, не устраивал сцен ревности. Он просто был рядом. Тихо, ненавязчиво, но постоянно. Как воздух. Как гравитация. И от этого его присутствия, наполненного невысказанной надеждой, ей становилось только тяжелее. Она чувствовала себя злодейкой, которая держит в заложниках сердце хорошего человека, не в силах ни отпустить его, ни принять. А по ночам, когда Шарль уезжал на симулятор в Маранелло или допоздна сидел над данными телеметрии, она доставала из шкатулки брошь с бабочкой. Она держала ее в ладонях, чувствуя, как холодный металл нагревается от тепла ее кожи, и смотрела на игру света в сапфировых крыльях. Она вспоминала его глаза — серо-голубые, цвета неба перед грозой. Вспоминала его голос, низкий, обволакивающий, произносящий: «Прощай, моя бабочка». И каждый раз ее грудь сдавливало такой острой, такой пронзительной тоской, что она задыхалась. Тоской не по мужчине, которого она едва знала. Тоской по тому чувству полета, которое она испытала рядом с ним. По тому ощущению, что она — не просто красивая картинка, не просто WAG, не просто девушка с родинкой на носу, которую нужно стесняться. Рядом с ним она впервые за долгое время почувствовала себя... собой. Настоящей. Несовершенной, но оттого еще более ценной. Но Джордж ушел. Ушел, поступив так благородно, так по-джентльменски, что она не могла его за это даже винить. Он просто дал ей свободу. Пространство и Время. И теперь она должна была использовать это время, чтобы принять решение. Вот только решение никак не приходило. Вместо этого внутри нее росла и ширилась звенящая, ледяная пустота.

***

Гран-при Нидерландов и Бельгии прошли для нее словно в тумане. Она исправно посещала паддок, улыбалась камерам, носила элегантные наряды, подобранные с тем безупречным вкусом, который так ценили модные обозреватели. Она стояла в глубине гаража «Феррари» в наушниках, делая вид, что поглощена гонкой, но ее взгляд, помимо воли, каждый раз выхватывал из мельтешения красок и скоростей серебристый силуэт болида «Мерседес» под номером 63. Она видела Расселла на подиуме в Зандворте — он стоял на второй ступени, облитый шампанским, с непроницаемым, мраморным лицом, и до награждения Алекс видела, как Кармен, его эффектная, смуглая Кармен, висела у него на шее, протягиваясь через ограждение, сверкая белозубой улыбкой. Алекс смотрела на них с трибуны, и ее пальцы до боли сжимали программку гонки. После Зандворта Мундт, как ни в чем не бывало, подошла к ней в паддоке и, взяв под руку, принялась щебетать о новой коллекции Bvlgari, думая что Сен-Млё будет интересно. Она была оживлена, весела, и в ее черных, как маслины, глазах не было и тени подозрения. Александра слушала ее, механически кивая, и думала о том, какой же искусной актрисой она сама стала за эти полтора года. Впрочем, Кармен, при всей своей проницательности, была слишком поглощена собой, чтобы заметить тень, пробегающую по лицу «подруги» при упоминании имени Джорджа. Но Кармен все же узнала. Не о чувствах Александры, а о том, что Джордж был на Сардинии. Это случилось случайно, как всегда и бывает в подобных историях. В Бельгии, на ужине для пилотов и их спутниц, один из общих знакомых, английский журналист, с которым Джордж поддерживал приятельские отношения, обмолвился в разговоре с Кармен: «А как тебе Сардиния? Джордж говорил, вы чудесно провели время?». Кармен, на мгновение замерев с бокалом шампанского в руке, бросила быстрый, острый взгляд на Джорджа, который стоял в другом конце зала, беседуя с Тото Вольффом. Ее лицо не изменилось, она лишь чуть прищурилась, словно кошка, почуявшая мышь. «О, да, — пропела она с ослепительной улыбкой, — это был райский уголок. Джордж такой романтик, ты же знаешь, устроил мне сюрприз». Вечером, в их гостиничном номере, когда Джордж вышел из душа, вытирая свои русые волосы полотенцем, Кармен сидела на кровати, скрестив свои подкаченные смуглые ноги, и смотрела на него с тем особенным, изучающим выражением, которое он так хорошо знал. Британец сразу понял: что-то произошло. Она не кричала, не швырялась предметами, не закатывала истерик. Это было не в ее правилах — устраивать скандалы, когда можно было действовать тоньше, хитрее. Она была хищницей, а хищники не распугивают добычу громким рыком. — Значит, Сардиния, — произнесла она, растягивая слова, словно смакуя их вкус. — Ты ездил на Сардинию без меня. И, насколько я понимаю, не один. Джордж замер на мгновение, его длинные пальцы сжали полотенце. Он мог бы солгать, придумать нелепую историю про друга Марко, про необходимость уединения перед второй половиной сезона. Но он был слишком честен для этого. И, возможно, слишком устал от лжи. — Я ездил на Сардинию один, Кармен, — сказал он на выдохе ровным, спокойным голосом, вешая полотенце на спинку стула. — Мне нужно было подумать. О многом. — Подумать значит, — она кивнула, и ее черные глаза сверкнули в полумраке номера. — Понятно. И о чем же ты думал, mi amor? О своей английской тоске? О том, как тебе надоела твоя девушка, которая требует внимания? Или, может быть, о ком-то другом? О какой-нибудь... бабочке, которую ты упоминал в интервью? Последнее предложение она произнесла почти шепотом, но оно прозвучало как удар хлыста. Джордж вздрогнул, и его глаза на мгновение выдали его с головой. Кармен заметила этот проблеск. Она всегда была наблюдательна, когда дело касалось ее собственности. А Джорджа она считала своей собственностью. Своим самым ценным, самым статусным приобретением. — Я не знаю, о чем ты, — ответил он, отворачиваясь к гардеробу и начиная аккуратно складывать вещи, чтобы хоть чем-то занять свои руки. — Не знаешь, — снова эхом повторила она. — Конечно, не знаешь. Ты вообще многого не знаешь, Джорджи. Например, того, что я не собираюсь тебя отпускать. — Она поднялась с кровати и бесшумно, словно пантера, подошла к нему сзади. Ее руки легли на его плечи, горячие, требовательные. — Ты мой. Мы пять лет вместе. Мы построили это. Мы — самая успешная пара в этом чертовом цирке. И я не позволю какой-то... случайности разрушить то, что у нас есть. Она прижалась к его спине, ее губы коснулись его шеи — там, где бился пульс. Раньше от этих прикосновений у него загоралась кровь. Теперь он чувствовал только холод. Холод и усталость. — Кармен, — начал он, пытаясь мягко высвободиться. — Тшш, — прошептала она, не отпуская. — Не говори ничего. Просто помни: я здесь. Я всегда буду здесь. И я умею бороться за свое. Ты еще вспомнишь, почему выбрал меня. Она отпустила его и, развернувшись, грациозной походкой направилась в ванную, оставив Джорджа стоять посреди комнаты с ощущением, что его только что не предупредили, а вынесли приговор. Отсроченный, но неотвратимый. Он не боялся ее. Он боялся того, что эта война на истощение ранит ту, единственную, кого он хотел защитить больше всего на свете.

***

Сентябрь в Монце — это всегда нечто особенное. Это не просто гонка, это священнодействие, языческий ритуал, на который стекаются десятки тысяч паломников, облаченных в алые цвета «Феррари». Воздух здесь пропитан не только выхлопными газами и запахом жареных сосисок, но и чем-то почти мистическим — духом великих побед, трагедий, легенд, что витают под кронами вековых деревьев Королевского парка. Для любого гонщика победа в Монце за рулем красного болида — это не просто победа. Это посвящение в сан божества. Это бессмертие. И Шарль Леклер, как самый преданный пилот Феррари, чувствовал эту энергию каждой клеточкой своего существа. Александра приехала в Монцу в пятницу утром, одна — Шарль был уже на трассе с командой. Она вышла из такси у входа в паддок, одетая в элегантное платье-футляр цвета пудровой розы, которое подчеркивало ее карамельную кожу и роскошные бедра, но при этом выглядело строго и изысканно. Волосы она собрала в низкий, гладкий пучок, открывая изящную линию шеи и родинку на носу, которую сегодня решила не прятать. В ушах поблескивали скромные жемчужные серьги, а на запястье красовался тонкий золотой браслет. Она была воплощением той самой «тихой роскоши», которую так ценили итальянцы. Но внутри у нее все дрожало. Она знала, что он здесь. Джордж Расселл. И она не знала, как сможет выдержать этот особенный уик-энд, видя его, но не имея возможности подойти, ведь именно здесь все камеры будут устремлены на нее и Леклера постоянно. Она прошла в моторхоум «Феррари», поприветствовала знакомых механиков, обменялась любезностями с пресс-атташе. Шарль, увидев ее, просиял и, подойдя, быстро поцеловал в висок — ритуальный жест для камер, которые вездесущими мухами вились вокруг. Но его глаза, его зеленые глаза, светились такой неподдельной радостью и таким предвкушением, что у нее екнуло сердце. Что-то было в его взгляде. Что-то большее, чем просто радость от ее присутствия. Какая-то тайна, которую он явно скрывал и которая пугала ее до чертиков. — У меня очень хорошее предчувствие, Алекс, — прошептал он ей на ухо, пока они позировали для очередного фото. — Невероятно хорошее. Эта гонка будет особенной. Она лишь улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой. Женский внутренний компас тревожно забился, стрелка заметалась, не находя севера. Она не знала, что он задумал, но интуиция, ее женская, обостренная годами жизни в мире интриг и притворства интуиция, кричала об опасности. А потом, около полудня, когда она сидела в уголке гостевой зоны «Феррари», пытаясь сосредоточиться на чтении статьи о влиянии футуризма на современный дизайн, к ней подошел один из ассистентов команды. В руках он держал нечто, от чего у Александры перехватило дыхание, а сердце сначала остановилось, а затем забилось с утроенной силой. Это был букет. Огромный, невероятный, захватывающий дух букет из красных роз. Но не обычных, какие дарят на день рождения или в знак внимания. Это были розы особого, редкого сорта — «Блэк Баккара», с лепестками такого глубокого, насыщенного алого цвета, что они казались почти черными в своей сердцевине, словно бархат, пропитанный кровью и страстью. Их было ровно двадцать пять. Букет был перевязан простой, но элегантной черной лентой из натурального шелка, и к нему не прилагалось никакой записки. Александра взяла цветы дрожащими руками, и ее ноздрей коснулся густой, пьянящий, чуть терпкий аромат, от которого закружилась голова. Она знала. Она сразу поняла, от кого они. Шарль никогда не дарил ей красные розы. Он знал, что она предпочитает что-то более нежное и естественное. Эти розы были криком, были признанием в любви, которая не смеет произнести свое имя вслух. Эти розы были от него. От Джорджа. Она подняла глаза и, словно под гипнозом, посмотрела в сторону моторхоума «Мерседес». Сквозь стеклянные двери она увидела его. Джордж стоял внутри, разговаривая с инженером, но его взгляд, его пронзительный взгляд был устремлен прямо на нее. На одно бесконечное, мучительное мгновение их глаза встретились. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел, и в его взгляде было все: и боль разлуки, и тоска, и обещание, данное на сардинском пляже, и молчаливый вопрос, на который у нее не было ответа. А потом он отвел глаза, словно ничего не произошло, и вернулся к разговору с инженером. Кармен, стоявшая рядом с ним и что-то увлеченно рассказывавшая, заметила этот мимолетный обмен взглядами. Она не подала виду. Только ее пальцы, унизанные золотыми кольцами, сжали плечо Джорджа чуть сильнее, чем следовало. Она не знала наверняка, кому предназначались розы, которые она видела в руках ассистента «Феррари». Но ее женское чутье, ее инстинкт собственницы, безошибочно определил направление угрозы. И она поклялась себе, что сделает все, чтобы эта угроза исчезла. Александра же, спрятав пылающее лицо за алыми лепестками, быстро ушла в дальнюю комнату отдыха, где никого не было. Она поставила букет на столик и долго смотрела на него, чувствуя, как по щекам катятся слезы — беззвучные, горячие, соленые. Она не знала, плачет ли она от счастья, что он помнит, что он думает о ней, или от отчаяния, что их разделяет непреодолимая пропасть обязательств, чужих ожиданий и ее собственной нерешительности. И тут, глядя на эти роскошные, чувственные, почти живые цветы, на то, как их бархатные лепестки наслаиваются друг на друга, создавая иллюзию бесконечной глубины, она вдруг задумалась. В голове возникла модель туфель. Туфли на тонкой, головокружительной шпильке, где по каблуку, от самой набойки к пятке, вилась изящная роза — бутон, распускающийся прямо на заднике, словно выросший из самого тела обуви. Это было так дерзко, так по-итальянски страстно, и в то же время так соответствовало ее собственному, скрытому от посторонних глаз темпераменту. Идея вспыхнула в ее мозгу мгновенно, словно молния. Она достала телефон и нашла контакт своего знакомого, молодого, но невероятно талантливого обувного дизайнера из Милана, с которым она познакомилась на одной из выставок. «Марко, — написала она, — мне нужна твоя помощь. Срочно. Это вопрос жизни и смерти. Ты можешь сделать для меня туфли, которые я проэскизирую? Но я хочу, чтобы розы были точь-в-точь как на прикрепленном фото. Цвет, форма лепестков, этот глубокий, бархатный оттенок. Успеем к воскресенью?» Ответ пришел через несколько минут: «Для тебя, bella Alexandra, я достану луну с неба. Пришли мне точные размеры и фото роз. К утру воскресенья они будут у тебя. Но ты должна мне рассказать, кто тот счастливчик, что вдохновил тебя на такое безумие». Она улыбнулась сквозь слезы и отправила ему несколько крупных планов букета и эскиз туфель. Алекс не собиралась никому ничего рассказывать. Это был ее секрет. Ее маленький бунт и способ сказать ему, не говоря ни слова: «Я тоже помню и это взаимно». Оставшиеся дни до гонки прошли в лихорадочном ожидании. Александра старалась избегать мест, где могла случайно столкнуться с Джорджем или, что еще хуже, с Кармен. Она пряталась в гараже «Феррари», ссылаясь на плохое самочувствие, и выходила только на обязательные мероприятия. Букет красных роз она перевезла в свой гостиничный номер и поставила в вазу у изголовья кровати. Каждую ночь она засыпала, вдыхая их пьянящий аромат, и ей снились серо-голубые глаза и длинные, чувственные пальцы, касающиеся ее щеки. В субботу вечером, когда Шарль после квалификации, в которой он завоевал поул-позицию при оглушительном реве тифози, уехал на брифинг, в ее номер постучали. Курьер доставил большую, элегантную коробку, перевязанную черной лентой. Открыв ее, она ахнула. Туфли были произведением искусства. Тончайшая замша цвета слоновой кости, идеально подходящая под ее платье, и на каждой пятке, там, где каблук встречался с задником, распускался великолепный, чувственный бутон алой розы. Лепестки были выполнены из тончайшего шелка, окрашенного вручную, и имели тот самый глубокий, бархатный, почти черный в сердцевине оттенок, что и розы от Джорджа. Они были провокационными и в то же время невероятно изысканными. Кричащими о страсти, но шепчущими о тайне. Идеальными. Она примерила их и прошлась по номеру. Туфли сидели как влитые, и каждый шаг отзывался в ней волной головокружительной, почти эротической энергии. Она представила, как завтра, в день гонки, наденет их. И он увидит. Он обязательно увидит и поймет, что она приняла его безмолвный дар и ответила на него своим собственным, таким же безмолвным, но красноречивым языком цветов и красоты.

***

Воскресенье в Монце выдалось именно таким, каким и должно быть идеальное гоночное воскресенье: ослепительно солнечным, жарким, наполненным гулом трибун, окрашенных в море алого цвета, и тем особенным, электрическим напряжением, которое предшествует великим свершениям. Александра надела платье Dolce&Gabbana черного цвета с принтом алых роз и новые туфли. Когда она вышла из машины у входа в паддок, несколько фотографов, заметив ее, одобрительно засвистели и защелкали затворами камер. Их объективы жадно ловили каждую деталь ее образа, но особенно — эти провокационные, прекрасные в своей дерзости алые розы на каблуках. Девушка шла по паддоку, чувствуя себя так, словно ступает по раскаленным углям. Каждый взгляд, брошенный на ее ноги, отдавался в ней дрожью. Она искала глазами его. И нашла. Джордж стоял у входа в моторхоум «Мерседес», облаченный в свою гоночную экипировку, и разговаривал с личным тренером. Когда она проходила мимо, их взгляды снова встретились. Она замедлила шаг, давая ему возможность рассмотреть. Его взгляд скользнул по ее фигуре, опустился к туфлям, к алым розам на каблуках, и она увидела, как его зрачки расширились, а на скулах заиграли желваки. Он понял. Все понял. Его тонкие губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но сдержался, только его пальцы, сжимавшие планшет с данными, побелели от напряжения. Она едва заметно кивнула ему — легкий, почти невесомый кивок, который мог сойти за случайное движение головы, — и прошла дальше, в красный гараж «Феррари», где ее ждал Шарль. Леклер, увидев ее, замер. Он смотрел на нее во все глаза, и в них читалось такое яркое восхищение, смешанное с какой-то новой, непривычной для нее решимостью. Он взял ее за руки, сжал их и прошептал: «Ты сегодня невероятная. Самая красивая женщина на свете. Я выиграю для тебя эту гонку, mon amour. Обещаю». И прежде чем она успела что-то ответить, его уже позвали механики. Девушка тяжело вздохнула, а в голове крутилась одна мысль, что этот образ составлен не для него. Не для этого монегаска, что видел в ней свою куклу и идеальную партнершу для игр на камеру. Этот образ составлен для британца, который с отдельной теплотой в голосе произносил «бабочка». А странное предчувствие беды и тревожность заставляли сердце биться быстрее обычного постоянно. Эта странная решимость в Леклере сегодня пугала Александру до костей. Гонка превратилась в триумф. Шарль вел безупречно, словно им управляла неведомая высшая сила. Каждый его обгон, каждый пройденный поворот был точен и выверен, как удар хирургического скальпеля. Тифози на трибунах ревели, создавая тот непередаваемый гул, от которого вибрировал воздух и дрожала земля. И когда клетчатый флаг взвился над трассой, возвещая о победе красного болида под номером 16, Монца взорвалась. Море алых флагов, слезы счастья на глазах механиков, объятия, крики, сирены — все смешалось в едином порыве экстаза. Алекс, стоя на балконе гаража, тоже плакала. Плакала от облегчения, от радости за Шарля, от гордости. Но где-то глубоко внутри, под этим слоем искренних, но чужих эмоций, ее сердце сжималось от холодного, липкого страха. Предчувствие, мучившее ее все эти дни, достигло своего апогея. Она видела, как Шарль, выбравшись из кокпита, срывает шлем и поднимает руки к небу, к этим тысячам орущих, обожающих его людей. Она наблюдала, стоя в толпе под подиумом, как он идет к самой высокой ступени, и на его лице, на этом родном, знакомом до каждой черточки лице, сияет не просто радость победы, а что-то гораздо большее. Что-то пугающее. Церемония награждения прошла как в тумане. Шампанское, гимн Италии, объятия с командой. Александра стояла в толпе гостей у подножия, сжимая в руках клатч, и смотрела на него снизу вверх. А потом Шарль, получив свой трофей и выпив шампанского из огромной бутылки, сделал то, чего никто не ожидал. Он не стал прыгать и обливать всех вокруг, как это обычно бывает. Он аккуратно поставил бутылку и подошел к ограждению, сначала поприветствовав каждого фаната, а после отправил воздушный поцелуй Сен-Млё, отчего все взгляды устремились на хрупкую девушку, которая в данную секунду мечтала скрыться от всего мира. Блять. Только не это. После подиума Шарль, оказавшись внизу, стал давать интервью. — Сегодня самый счастливый день в моей жизни! — прокричал он, и его голос, разнесся над притихшей в ожидании Монцей. — Я выиграл самую важную гонку в своей карьере, здесь, перед вами, моей семьей! Но эта победа — не главное. Главное — человек, ради которого я это сделал. Человек, который все эти годы был моим светом, моей опорой, моим смыслом. Человек, без которого я не представляю своей жизни. Он обернулся на Александру, которая стояла где-то вдалеке. Его зеленые глаза горели тем самым, знакомым ей до боли огнем, и она, парализованная ужасом, не могла пошевелиться, не могла убежать, не могла даже закричать. Он подозвал ее рукой и прижался к ней вплотную, и вокруг них мгновенно образовалось кольцо из десятков камер, микрофонов и любопытных, восторженных лиц. Шарль опустился перед ней на одно колено. Прямо на асфальт паддока, усыпанный конфетти и пролитым шампанским. В его руке появилась маленькая коробочка из красного сафьяна, которую он открыл, и на солнце ослепительно сверкнуло кольцо — огромный, безупречный бриллиант огранки «кушон» в окружении россыпи более мелких камней. Толпа ахнула. Тишина, повисшая над паддоком, была такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом. — Александра Малена Сен-Млё, — произнес Шарль, и его голос, полный любви, надежды и мольбы, дрожал. — Ты — моя жизнь. Я знаю, что я совершал ошибки, знаю, что причинил тебе боль. Но я клянусь тебе, здесь, перед всем миром, что я посвящу всю свою оставшуюся жизнь тому, чтобы сделать тебя самой счастливой женщиной на земле. Я люблю тебя. Выходи за меня. Мир вокруг Алекс сузился до одной точки — до этого кольца, сверкающего в его руке, и до его глаз, полных слез и отчаянной надежды. Она чувствовала на себе взгляды тысяч людей. Слышала, как где-то рядом всхлипывает Паскаль, как выкрикивают ее имя тифози. Видела, как камеры наезжают, ловя каждое ее движение, каждую эмоцию на ее лице. И в этот момент, в эту самую секунду, она поняла, что попала в ловушку. В идеальную, золотую, усыпанную бриллиантами ловушку, из которой нет выхода. Она не могла отказать ему здесь. Не могла покачать головой и убежать, оставив его стоять на коленях перед всем миром, уничтожив его карьеру, его репутацию, его сердце. Она была актрисой в этом спектакле, и публика ждала своего счастливого финала. Ее взгляд, полный отчаяния, на мгновение метнулся в сторону, поверх голов, туда, где в тени моторхоума «Мерседес» стоял он. Джордж. Он смотрел на нее, и его мраморное лицо было белее мела. В его серо-голубых глазах застыла такая боль, такая вселенская мука, что у нее перехватило горло. Но он не шелохнулся. Не сделал ни шага. Он просто смотрел, как завороженный, на эту сцену, которая разыгрывалась перед ним словно в замедленной съемке. И она, вернув взгляд к Шарлю, к его умоляющим зеленым глазам, к кольцу, которое он держал в дрожащих пальцах, сделала единственное, что могла сделать. То, чего от нее ждали все. То, что было «правильно». То, что убивало ее саму. Она улыбнулась. Той самой ослепительной, белоснежной улыбкой, которую так любили фотографы. И тихо, почти беззвучно, одними губами, произнесла то слово, которое эхом разнеслось по всему паддоку, подхваченное восторженным ревом толпы: — Да. Шарль, с глазами, полными слез счастья, надел кольцо на ее безымянный палец — холодный, тяжелый ободок, который обжег ее кожу, словно каленое железо и клеймо. Он вскочил на ноги, подхватил ее на руки и закружил под оглушительный рев трибун, под вспышки сотен камер. А она, обнимая его за шею и продолжая улыбаться, смотрела поверх его плеча туда, где только что стоял Джордж. Но его уже не было. Только пустое место в тени моторхоума «Мерседес» и одинокая, примятая трава на том месте, где он стоял. Слезы неконтролируемо хлынули по щекам юной девы, но кому какое дело, ведь теперь она невеста Шарля Леклера. Это слезы счастья, именно так осмыслят эту картину в светской хронике. Именно так это видят люди. Но только двое знают, что эти слезы — горечь и боль, которую высказать невозможно. Толпа ликовала. Шарль, ее жених, плакал от счастья. А Александра Сен-Млё, самая прекрасная WAG паддока, девушка с глазами Бэмби и родинкой на носу, чувствовала только одно: как внутри нее, в том самом месте, где когда-то билось ее сердце, медленно, неумолимо, лепесток за лепестком, осыпается и умирает алая роза. Роза, которую она так и не смогла ему подарить.