5

Маленькое кафе на углу Кингс-роуд, куда Джордж привел Александру, спасаясь от проливного дождя, называлось «The Velvet Cup» и принадлежало к той редкой породе лондонских заведений, которые, казалось, существуют вне времени и пространства. Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей, старыми книгами и едва уловимым ароматом сандалового дерева, исходящим от потемневших от времени деревянных панелей на стенах. Мягкий, приглушенный свет от настенных бра с тканевыми абажурами создавал атмосферу уютного, почти интимного полумрака, а из скрытых где-то под потолком динамиков лилась тихая, обволакивающая мелодия — что-то из репертуара Чета Бейкера, грустное и невыносимо прекрасное. Они вошли внутрь, мокрые насквозь, дрожащие от холода и переполняющих эмоций, и немногочисленные посетители — пара пожилых леди с чашками чая у окна да мужчина в твидовом пиджаке, уткнувшийся в газету, — проводили их удивленными, но не осуждающими взглядами. В Лондоне, городе, привыкшем к чудачествам и внезапным ливням, промокшая до нитки пара, смеющаяся и держащаяся за руки, была скорее частью местного колорита, чем поводом для скандала. Джордж усадил Александру за угловой столик, подальше от окон и любопытных глаз (хотя сейчас ему хотелось кричать и всем доказывать, что он влюблен в эту девушку), и, скинув свое промокшее пальто на спинку соседнего стула, отправился к барной стойке. Она смотрела ему вслед — на его высокую, плечистую фигуру в прилипшей к телу мокрой рубашке, на то, как он, склонившись к бариста, что-то тихо заказывает, жестикулируя своими длинными пальцами, — и чувствовала, как внутри нее разливается тепло, совершенно не связанное с температурой в помещении. Это было тепло узнавания. Тепло обретения. Тепло того самого, долгожданного «наконец-то», которое она так боялась произносить вслух, чтобы не спугнуть хрупкое счастье. Расселл вернулся с двумя высокими кружками, от которых поднимался ароматный пар, и большим шерстяным пледом, который, видимо, выпросил у сердобольной хозяйки. — Горячий шоколад с чили и корицей, — объявил он, ставя кружки на стол и заботливо укутывая тонкие женские плечи пледом. Его пальцы, все еще холодные от дождя, на мгновение задержались на них, и она почувствовала, как по телу пробегает знакомая, сладкая дрожь, отбиваясь внизу живота. — Лучшее средство от лондонской промозглости. Проверено годами. Алекс благодарно улыбнулась и обхватила кружку ладонями, впитывая живительное тепло. Сделала глоток — густой, пряный, чуть обжигающий напиток разлился по телу блаженной волной, прогоняя остатки холода и напряжения. Она посмотрела на Джорджа поверх края кружки. Тот сидел напротив, тоже укутанный в какую-то старую, но чистую кофту крупной вязки, которую ему одолжили вместе с пледом, и он, в этом нелепом, совершенно не вяжущемся с его обычным безупречным стилем наряде был удивительно, пронзительно красив. Его мокрые волосы, которые он попытался пригладить ладонью, торчали в разные стороны, придавая его мраморному лицу несвойственную ему мальчишескую беззаботность. На щеках, проступил легкий румянец — то ли от холода, то ли от пережитого волнения. А в глазах, устремленных на нее, плескалось такое неприкрытое, такое всепоглощающее обожание, что у Сен-Млё перехватило дыхание. — Джордж… О чем ты думаешь? — спросила она тихо, делая еще один глоток. — О тебе, — ответил он абсолютно легко и просто, без тени кокетства или игры, словно это самая очевидная вещь, вдобавок ещё и пожал плечами. — О том, как долго я ждал этого момента: сидеть с тобой в маленьком кафе, смотреть, как ты пьешь горячий шоколад, как пар оседает на твоих ресницах, как ты мне улыбаешься. Я боялся, что этот момент никогда не наступит. Что ты так и останешься для меня прекрасным, но недосягаемым миражом. Она смущенно опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает краска. — Я тоже боялась. Боялась, что ты не сможешь... прости, то есть, не захочешь разрушать свою жизнь ради меня. Что я просто интересный эксперимент для идеального британского джентльмена, которому наскучила его расписанная жизнь. Он, недолго думая, протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы, все еще прохладные, переплелись с ее тонкими, теплыми от кружки. Жест был простым, почти будничным, но в нем было столько интимности, столько обещания, что у нее защипало в глазах. — Ты не эксперимент, Алекс, — сказал он, и его голос прозвучал низко, серьезно, с той самой стальной ноткой, которая появлялась, когда он говорил о чем-то по-настоящему важном. — Ты — самое настоящее, что случилось со мной за очень, очень долгое время. Может быть, за всю мою жизнь. И я не боюсь разрушать старую жизнь. Я боюсь только одного — не построить с тобой новую. Они просидели в кафе до самого вечера. Говорили обо всем и ни о чем. О его любви к порядку и чистоте, над которой она нежно посмеивалась, представляя его с пылесосом в руках. О ее страсти к бабочкам и о том, как она в детстве мечтала стать энтомологом, но выбрала историю искусств. Они говорили о Шарле — осторожно, уважительно, и Джордж ни словом, ни жестом не выдал ревности или осуждения. Они говорили о Кармен — и здесь его лицо омрачилось, а в глазах промелькнула тень. — Я не горжусь тем, как все вышло, если честно, — сказал он, глядя в свою опустевшую кружку. — Я должен был расстаться с ней раньше. Задолго до того, как встретил тебя. Наши отношения были мертвы уже года два, но я держался за них из трусости, из привычки, из нежелания выносить жалких сор из избы. А потом появилась ты, и я понял, что больше не могу притворяться. Сегодня утром я сказал ей все как есть. Это было... тяжело. Она кричала, плакала, швырялась вещами. А потом, у выхода из ресторана, она поцеловала меня — на глазах у прохожих, на глазах у тебя, как выяснилось. Это был ее последний, отчаянный жест собственницы. Хотя какой там собственницы, она… — Джордж резко мотнул головой, вспоминая об измене, а может и изменах. Нет, он явно не хочет рассказывать об этом вот так, не сейчас. Не тогда, когда всё начинает налаживаться. — Ты думаешь, она смирится? — спросила Александра, и в ее голосе прозвучала тревога, которую она не смогла скрыть. Джордж покачал головой, и его тонкие губы сжались в жесткую линию. — Не знаю. Она гордая, и не привыкла проигрывать. Но я надеюсь, что со временем она успокоится и примет ситуацию. В конце концов, у нее есть своя жизнь, своя карьера, поклонники. Она не будет долго страдать по мне. Скорее, ее задевает сам факт того, что ее бросили, а не то, что она потеряла меня. Сен-Млё хотела верить в это. Очень хотела. Но где-то глубоко внутри, в том самом темном уголке души, который редко ошибается, она чувствовала смутную, необъяснимую тревогу, а ещё недоговоренность Джорджа. Словно тень, промелькнувшая на периферии зрения — вроде бы ничего нет, но осадок остается. Они покинули кафе, когда за окнами уже сгустились синие лондонские сумерки, а дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь мокрый, блестящий в свете фонарей асфальт и особую, звенящую свежесть в воздухе, с которой приятно смешивался дорогой парфюм Джорджа, заставляя Алекс то и дело прикрывать глаза в наслаждении. Расселл вызвал такси и отвез Александру в «Claridge's», но у входа в отель, вместо того чтобы попрощаться, он вдруг замялся, переминаясь с ноги на ногу, словно мальчишка на первом свидании. — Алекс… Я не хочу с тобой расставаться, — тихо признался он, и в его голосе было столько детской, незащищенной искренности, что у нее растаяло сердце. — Можно я поднимусь с тобой? Просто... посидеть, поговорить еще. Я обещаю вести себя как джентльмен. Девушка рассмеялась, и ее смех, чистый и переливчатый, эхом разнесся под сводами роскошного холла. — Я и не сомневаюсь в твоем джентльменстве, Джордж. Пойдем. Я закажу чай в номер, и ты расскажешь мне еще что-нибудь о своих педантичных привычках. Мне кажется, это бесконечно увлекательная тема, не так ли? — Хитрая улыбка расцвела на лице Сен-Млё, заставляя уже Джорджа покрыться пятнами от смущения. Такая Александра казалась ему чем-то неизведанным и ещё более желанным. Они поднялись в ее номер, и там, в тишине и уюте, за чашками ароматного «Эрл Грея», которые доставил рум-сервис, они продолжили свой бесконечный разговор. Сидели на диване, разделенные приличным расстоянием, но их пальцы то и дело соприкасались, а взгляды встречались и задерживались дольше, чем следовало. Воздух в номере, казалось, сгустился, стал плотным, напоенным тем особенным, пьянящим электричеством, которое возникает между двумя людьми, осознавшими свою взаимную притягательность, но еще не переступившими последнюю черту. Джордж ушел далеко за полночь, оставив ее стоять у окна и смотреть на огни ночного Лондона с глупой, счастливой улыбкой на губах. Она прижимала к груди подушку, на которой остался его аромат, что дурманил голову девушки, и чувствовала себя так, словно ей снова восемнадцать, и весь мир лежит у ее ног, полный чудес и обещаний.

***

Тем временем, в нескольких милях от «Claridge's», в роскошном пентхаусе с видом на Гайд-парк, который она делила с Джорджем последние три года, Кармен Монтеро Мундт сидела в темноте своей гардеробной, похожей на будуар светской львицы, и смотрела на экран своего телефона. В комнате не горел свет — только холодное, синеватое свечение дисплея выхватывало из мрака ее лицо, искаженное гримасой, в которой смешались ярость, боль и ледяная, расчетливая решимость. На экране была фотография. Та самая, которую она сделала украдкой, стоя под козырьком аптеки на углу и наблюдая за сценой, разыгравшейся под проливным дождем. Джордж и эта девчонка, Александра, стояли посреди сквера, мокрые насквозь, и целовались. Не просто целовались — они впились друг в друга с той отчаянной, голодной страстью, которая бывает только у людей, долго сдерживавших свои чувства. Его руки обвивали ее талию, ее пальцы зарылись в его мокрые волосы. Дождь хлестал по их лицам, но они, казалось, не замечали ничего вокруг — только друг друга. Кармен сделала десятки снимков, пока стояла там, дрожа от холода и бешенства. Она нажимала на кнопку спуска снова и снова, словно одержимая, ловя каждый ракурс, каждое движение их губ, каждое прикосновение. И теперь, сидя в темноте, она пролистывала эти фотографии одну за другой, и каждая из них была словно удар ножа в ее гордое, самолюбивое сердце. Он бросил ее. Бросил ради этой... этой куклы с глазами Бэмби и родинкой на носу. Ради девчонки, которая притворялась невестой Леклера, а сама крутила шашни за его спиной. Ради тихони, которая строит из себя святую невинность, а на деле — обычная охотница за богатыми гонщиками. Кармен отложила телефон и закурила тонкую, длинную сигарету — привычка, от которой она, по настоянию Джорджа, почти отказалась, но которую позволяла себе в минуты крайнего стресса. Горьковатый, терпкий дым заполнил темную комнату, и в его клубах ее лицо, с заострившимися чертами и лихорадочно блестящими черными глазами, казалось лицом мстительного божества, изгнанного из рая. Она не будет устраивать истерик. Не будет звонить ему, умолять, угрожать. Она уже попробовала это сегодня — и потерпела сокрушительное поражение. Он смотрел на нее своими холодными, серо-голубыми глазами, в которых не было ни капли прежнего тепла, и спокойно, четко, словно зачитывал данные телеметрии, произнес: «Все кончено, Кармен. Я больше не люблю тебя, да, и я в курсе, что ты не была мне верна». И в этот момент она поняла: он не вернется. Никогда. Но это не значило, что она сдастся. О нет. Кармен Монтеро Мундт не из тех, кто зализывает раны в одиночестве, пока ее обидчики наслаждаются своим счастьем. Если она не может быть счастлива, то и они не будут. Это было ее кредо, ее жизненная философия, выкованная годами борьбы за место под солнцем в мире, где красивых женщин — пруд пруди, а по-настоящему успешных и влиятельных — единицы. Она снова взяла телефон и открыла галерею. Просмотрела все фотографии еще раз, внимательно, оценивающе. Вот этот кадр — самый удачный. Их лица видны отчетливо, несмотря на пелену дождя. Его руки на ее талии, ее губы, прижатые к его губам. Фон — серое лондонское небо, мокрые платаны, размытые огни фонарей. Идеальная, почти кинематографичная композиция. Слишком красивая, чтобы быть случайной. Слишком откровенная, чтобы ее можно было игнорировать. Она затушила сигарету в хрустальной пепельнице и, прищурившись, начала прокручивать в голове варианты. Можно было бы просто отправить эти фото в несколько крупных таблоидов — «Daily Mail», «The Sun», может быть, в какой-нибудь испанский «Hola!». Заголовок напрашивался сам собой: «Тайный роман в паддоке: невеста Леклера и бойфренд Кармен Монтеро застуканы за страстным поцелуем». Скандал был бы грандиозный. Репутация Александры, и без того подмоченная недавним разрывом помолвки, была бы уничтожена окончательно. Джорджа заклеймили бы как изменника и лицемера. Их «чистая, возвышенная любовь» была бы вываляна в грязи сплетен и домыслов. Но Кармен отмела этот вариант. Слишком просто. Слишком быстро. Скандал в прессе — это удар, но удар, от которого можно оправиться. Они выставят себя жертвами, дадут совместное интервью о «трудном пути к настоящей любви», и публика, падкая на красивые истории, рано или поздно их простит. Нет. Нужно что-то более изощренное. Что-то, что ударит по самому больному, что разрушит их изнутри, а не снаружи. Она долго сидела в темноте, перебирая в уме свои многочисленные связи в мире Формулы-1, в мире моды, в мире светской хроники. У нее были контакты журналистов, которые были ей обязаны. Были знакомые среди персонала команд, среди организаторов гонок, среди спонсоров. Были люди, которые за определенную плату или услугу могли сделать так, чтобы определенная информация дошла до нужных ушей в нужный момент. И был еще один человек, о котором она вспомнила с особой, мстительной радостью. Шарль Леклер. Бедный, обманутый, брошенный Шарль, который, по слухам, до сих пор сохнет по своей Александре и винит во всем себя. Что, если ему станет известно, что его «невеста» на самом деле ушла от него не потому, что «чувства остыли», а потому что уже давно крутила роман с его главным соперником? Как он отреагирует? Сможет ли он сохранить свое благородное молчание и дружеское расположение? Или в нем взыграет уязвленная гордость, и он сам станет источником скандала, который уничтожит и Александру, и Джорджа? Кармен улыбнулась в темноте — медленной, холодной улыбкой, от которой у любого, кто ее знал, побежали бы мурашки по коже. Это был план. Не идеальный, требующий осторожности и терпения, но многообещающий. Она не будет торопиться. Она будет ждать удобного момента — следующего Гран-при, какой-нибудь вечеринки в паддоке, случайной встречи. Она подберется к Шарлю, завоюет его доверие, станет для него сочувствующей подругой по несчастью. А потом, в нужный момент, аккуратно, словно невзначай, покажет ему эти фотографии. Или, еще лучше, сделает так, чтобы они попали к нему через третьи руки. И тогда посмотрим, как запоет эта сладкая парочка. Она встала, подошла к окну и отдернула тяжелую портьеру. За стеклом, внизу, расстилался ночной Лондон — море огней, машин, человеческих судеб. Где-то там, в номере роскошного отеля, ее бывший мужчина, возможно, прямо сейчас обнимает другую женщину, шепчет ей те же слова, что когда-то шептал ей, Кармен. При мысли об этом ее сердце сжалось в болезненном спазме. Но она подавила эту слабость. Она не будет плакать. Она будет действовать. Она снова взяла телефон и открыла приложение заметок. Быстро, пока мысли были свежи, набросала несколько пунктов:

1. Собрать компромат на Александру. Все, что можно найти: ее прошлое, связи, учеба, бывшие. Любая мелочь может пригодиться.

2. Войти в контакт с Шарлем. Ненавязчиво, через общих знакомых. Предложить «дружескую поддержку».

3. Ждать подходящего момента для удара. Не спешить. Время — мой союзник.

Она сохранила заметку и заблокировала телефон. Завтра она начнет действовать. А пока... пока она нальет себе бокал самого дорогого шампанского, которое осталось в их — теперь уже только ее — квартире, и выпьет за свою будущую победу. Потому что в этой игре, как и в любви, и на войне, победитель получает все. А она, Кармен Монтеро Мундт, не привыкла проигрывать.

***

Возвращение в реальность всегда дается труднее, чем погружение в сказку. Сказка не требует объяснений, не знает компромиссов, не ведает усталости от компромиссов. Реальность же, напротив, соткана из тысяч мелочей, каждая из которых способна либо укрепить хрупкое счастье, либо разрушить его до основания. И Александре, стоявшей в то октябрьское утро посреди безупречно чистой гостиной Джорджа с чашкой остывшего кофе в руках, предстояло шагнуть из их уютного лондонского кокона в большой, шумный, полный чужих глаз и острых языков мир. Мир, который не прощает ошибок и с жадностью голодного зверя набрасывается на любую слабость. Джордж сидел за барной стойкой, отделяющей гостиную от кухни, и, склонившись над ноутбуком, просматривал расписание оставшихся гонок сезона. Его пальцы порхали над клавиатурой с той же отточенной грацией, с какой они касались ее щеки прошлым вечером, и Александра, наблюдавшая за ним из своего кресла, поймала себя на мысли, что могла бы смотреть на него бесконечно. На то, как хмурятся его брови, когда он вчитывается в данные. На то, как его губы беззвучно проговаривают названия городов. На то, как утренний свет, пробивающийся сквозь панорамные окна, играет в его волосах, превращая их в расплавленное золото. Он почувствовал ее взгляд и поднял голову. Его серо-голубые глаза, эти холодные озера, в которых она так боялась утонуть и в которых теперь, к своему удивлению, находила лишь тепло и покой, встретились с ее карими глазами Бэмби. Легкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ. — Ты смотришь на меня так, словно пытаешься запомнить каждую черточку, — произнес он, и в его низком, обволакивающем голосе послышалась теплая, ласковая насмешка. — Я никуда не исчезаю, бабочка. По крайней мере, пока что. — Пока, — эхом отозвалась она, и слово это тяжелым камнем упало в тишину комнаты. Потому что за ним, этим коротким «пока», скрывалась неприятная, но неизбежная правда: через три дня он улетит в Сингапур, на следующий этап чемпионата. А она... она уедет в Монако. Не потому, что не хочет ехать с ним. А потому, что они оба, после долгого, мучительного разговора, длившегося почти до рассвета, пришли к одному и тому же выводу: им нужно время. Время, чтобы их отношения, такие внезапные, такие хрупкие, окрепли вдали от посторонних глаз. Время, чтобы Кармен, чья тень незримо нависала над ними, успокоилась и приняла неизбежное. Время, чтобы паддок, эта огромная, беспощадная машина по перемалыванию репутаций, привык к мысли, что Джордж Расселл и Александра Сен-Млё — больше не чужие друг другу люди. — «Private but not secret», — произнес он тогда в кафе, а вчера в темноте спальни, и его пальцы, переплетенные с ее, чуть сжались, подчеркивая важность этих слов. — Мы не будем прятаться по углам, как напуганные подростки. Но и выставлять все напоказ, кормить эту проклятую машину сплетен — тоже не будем. Пусть привыкают постепенно. Пусть видят нас вместе — на ужинах, на мероприятиях, иногда в паддоке. Но без громких заявлений, без интервью о «новой любви». Просто... будем собой. Рядом друг с другом. Она согласилась. Не потому, что хотела прятаться — о нет, в глубине души ей хотелось кричать о своей любви на весь мир, выгравировать его имя на небесах, чтобы каждая звезда знала, кому принадлежит ее сердце. Но разум, ее воспитанный годами учебы и наблюдений за человеческой природой, подсказывал, что Джордж прав. Слишком много факторов, слишком много хрупких связей, которые легко разрушить одним неосторожным движением. Кармен, все еще числящаяся его официальной девушкой в глазах многих, хотя фактически они расстались. Шарль, чье сердце все еще кровоточило, и чье благородное молчание не стоило испытывать на прочность. Семьи, спонсоры, команды — целая экосистема, в которой они оба существовали и которая требовала уважения. Поэтому она отправится в Монако. Будет ждать его возвращения из Сингапура, из Остина. А потом, возможно, прилетит к нему в Мехико на гран-при — ее родной город, где ей будет легче дышать, где она будет под защитой своей семьи и где их появление вместе будет выглядеть естественно, почти неизбежно. — Эй, — его голос вырвал ее из задумчивости. Расселл уже стоял рядом, отставив ноутбук в сторону, и смотрел на нее сверху вниз с той смесью нежности и тревоги, от которой у нее всегда сжималось сердце. — О чем же ты думаешь, моя бабочка? У тебя такое лицо, словно ты прощаешься со мной навсегда. Она покачала головой и, поставив чашку на столик, потянулась к нему, обвивая руками его талию и прижимаясь щекой к его груди. Под тонкой тканью домашней футболки она слышала ровное, уверенное биение его сердца — ее новый любимый звук. — Я думаю о том, как буду скучать, — прошептала она, вдыхая его запах, который уже стал для нее синонимом спокойствия. — И о том, что мне, наверное, пора возвращаться в Монако. Он запустил пальцы в ее густые, шоколадные волосы и принялся медленно, нежно их перебирать, и от этого простого, почти медитативного движения по ее телу разлилось блаженное тепло. — Я буду звонить тебе каждый вечер, — пообещал он. — И каждое утро. И присылать фотографии всего, что вижу, чтобы ты была рядом со мной, даже за тысячи миль. А когда прилечу в Мехико... ты покажешь мне свой город. Настоящий, не туристический. Тот, где ты выросла, хорошо? — Договорились, — улыбнулась она, поднимая к нему лицо. — Только обещай мне одну вещь, Джордж. — Все, что угодно. — Будь осторожен. Будь осторожен с самим собой. Не позволяй всему этому... давлению, сплетням, косым взглядам... разрушить то, что мы только начали строить. Я знаю, как ты умеешь замыкаться в себе, прятаться за своей мраморной маской. Обещай, что не будешь прятаться хотя бы от меня. Джордж очень долго смотрел в ее огромные, карие, полные тревоги и надежды глаза, и в его взгляде происходила та самая, завораживающая метаморфоза — лед таял, обнажая под собой бездонную, обжигающую глубину чувств. — Обещаю, — сказал он наконец, и его голос прозвучал низко, хрипловато, с той особой, почти клятвенной интонацией, которая не терпит возражений. — Обещаю, что буду честен с тобой. Что бы ни случилось. И обещаю, что никакая Кармен, никакие сплетни, никакие преграды не заставят меня отказаться от тебя. Он наклонился и поцеловал ее — нежно, трепетно, едва касаясь губами ее губ. В этом поцелуе не было страсти, не было голода. Было лишь бесконечное, щемящее обещание. Обещание того, что эта разлука — лишь короткая пауза перед долгой, счастливой симфонией их совместной жизни.

***

Сингапур встретил Джорджа удушливой, влажной жарой, от которой перехватывало дыхание и липла к телу одежда. Ночная гонка, проходящая под ослепительным светом прожекторов, всегда была для него особым испытанием — не столько физическим, сколько психологическим. Смещение ритмов, искусственный день посреди тропической ночи, постоянный гул кондиционеров в боксах и гостиничных номерах — все это выбивало из колеи, требовало предельной концентрации. Но в этот раз к привычным трудностям добавилась новая, куда более изматывающая: тоска по Александре. Она улетела в Монако за день до его отлета в Сингапур. Они прощались в аэропорту Хитроу — он, сжимающий в руках ее хрупкие плечи, и она, смотрящая на него своими огромными, влажными от сдерживаемых слез глазами. «Я позвоню когда прилечу, хорошо?», — прошептала она, и он, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижал ее к себе, вдыхая запах ее волос, ее кожи, стараясь запомнить каждую ноту этого аромата, чтобы потом, долгими одинокими ночами в отелях, воссоздавать его в своей памяти. Теперь, стоя на балконе своего номера в «Marina Bay Sands» и глядя на футуристический пейзаж города-сада, расцвеченный миллионами огней, он чувствовал, как эта тоска разъедает его изнутри, словно кислота. Он скучал по ней так остро, так мучительно, что это причиняло почти физическую боль. Скучал по ее смеху, такому переливчатому, заразительному. По ее манере прикусывать пухлую нижнюю губу, когда она задумывалась. По родинке на крыле носа, которую она наконец перестала прятать и которая теперь казалась ему самой прекрасной точкой на карте его вселенной. Он достал телефон и открыл их переписку. Последнее сообщение от нее, присланное час назад: фотография заката над портом Монако и подпись: «Красиво, но без тебя — лишь бледная копия настоящей красоты. Скучаю, моя мраморная скала». Он улыбнулся, перечитывая эти слова, и его пальцы уже набирали ответ, когда в дверь номера постучали. Он вздрогнул, оторвавшись от экрана. Стук был резким, требовательным, совершенно не похожим на вежливое постукивание обслуживающего персонала. Он подошел к двери, глянул в глазок и почувствовал, как все внутри него сжимается в тугой, холодный комок. За дверью, скрестив руки на груди и сверкая своими черными, как маслины, глазами, стояла Кармен. Он открыл дверь, но не отошел в сторону, приглашая войти, а остался стоять в проеме, загораживая собой вход. — Доброй ночи, Кармен. Что ты здесь забыла, могу узнать? Мы, кажется, все обсудили в Лондоне. Она окинула его взглядом — с головы до ног, медленно, оценивающе, и на ее ярко накрашенных губах заиграла та самая, знакомая ему улыбка, в которой было больше яда, чем меда. Она была одета в легкое платье черного оттенка, которое подчеркивало каждый изгиб ее смуглого, тренированного тела. Но в ее глазах, в этих черных безднах, плескалось что-то такое, от чего у него по спине пробежал холодок. Не страсть, не боль, не обида. Холодный, расчетливый интерес хищника, изучающего свою жертву перед последним, смертельным броском. — Расслабься, Джорджи, — пропела она, растягивая слова с той особой, испанской тягучестью, которая когда-то сводила его с ума, а теперь вызывала лишь глухое раздражение и похлопала ладошкой по британской груди. — Я не собираюсь устраивать сцен. Просто пришла пожелать удачи перед гонкой. Мы же цивилизованные люди, в конце концов. Или ты уже забыл, что я все еще числюсь твоей девушкой во всех официальных списках? Пока мы не дали официальное заявление, я, пожалуй, воспользуюсь моментом появиться в свете в данной роли. — Оо… Это очень легко исправить на самом деле, — сухо ответил он. — Одно заявление для пресс-службы, и все формальности будут улажены, а теперь можешь проваливать, окей? — О, я не сомневаюсь, — она усмехнулась, и в ее смехе послышался звон битого стекла. — Но зачем торопиться? Пусть публика немного погадает, посплетничает. Это подогревает интерес, знаешь ли. И к тебе, и ко мне. А интерес публики — это деньги, контракты, реклама. Тебе ли, с твоим аналитическим умом, этого не понимать? Он сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он ненавидел, когда она говорила этим тоном — снисходительным, покровительственным, словно она знала о жизни что-то такое, чего он, со всей своей педантичностью и правильностью, никогда не постигнет. — Блять… Чего ты хочешь, Кармен? — спросил он прямо, устав от этой игры в кошки-мышки. — Говори прямо и уходи. У меня завтра гонка, и мне нужно отдыхать. Она перестала улыбаться. Ее лицо, такое красивое и такое хищное, застыло, словно маска. — Я хочу, чтобы ты знал, Джордж: я не сдалась. Я уважаю твой выбор — пока. Но это не значит, что я исчезну из твоей жизни. Я буду рядом. И твоя эта... бабочка... пусть привыкает к моему присутствию. Потому что я — часть твоей истории. Она развернулась на каблуках и, не дожидаясь ответа, пошла прочь по коридору, цокая по мраморному полу. Он смотрел ей вслед, и в его груди, рядом с раздражением, росло и крепло ледяное, липкое чувство тревоги. Она что-то задумала. Что-то большее, чем просто демонстративное присутствие. И он, со всем своим аналитическим умом, пока не мог понять, что именно.

***

В Монако, в своей маленькой студии в Фонвьее, Александра пыталась наладить новую жизнь. Она разобрала вещи, перевезенные из квартиры Шарля, развесила на стенах свои акварельные рисунки с бабочками, расставила книги по искусству на небольшой полке. Каждое утро она просыпалась с мыслью о Джордже, и каждую ночь засыпала с его голосом в ушах — он звонил, как и обещал, из Сингапура, рассказывал о тренировках, о духоте, о том, как скучает. Она слушала его, улыбалась, смеялась, но после каждого звонка, оставшись одна в тишине, чувствовала, как на душе скребут кошки. Тревога, поселившаяся в ней после рассказа о визите Кармен, не отпускала. Она знала Кармен. Знала ее яркую испанскую натуру, ее гордость, ее неумение проигрывать. И то, что испанка так спокойно — по крайней мере, внешне — восприняла разрыв, казалось Александре неестественным, пугающим. Хищники не уходят тихо. Они затаиваются. И ждут. Гран-при Сингапура она смотрела по телевизору, сидя на диване в своей студии, укутавшись в плед. Она видела Джорджа на стартовой решетке в своем серебристом болиде. Видела, как он боролся, как обгонял соперников, как финишировал на почетном первом месте. И видела, как после гонки, в паддоке, к нему подошла Кармен — эффектная, в легком черном брючном костюме свободного кроя, — и что-то сказала ему на ухо, нагнувшись через ограждения, прежде чем удалиться с ослепительной улыбкой. Камера выхватила лицо Джорджа в этот момент: его скулы напряглись, тонкие губы сжались в жесткую линию. Он ничего не ответил, лишь проводил ее взглядом, полным холодной ярости. И Александра, глядя на это, почувствовала, как ее собственное сердце сжимается от бессильной злобы. И ревности? Она не поехала в Остин. Джордж просил ее, но она, поддавшись голосу разума, отказалась. Слишком рано, сказала она себе. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Пусть сначала пройдет этот сезон, пусть уляжется пыль, пусть Кармен привыкнет к своему новому статусу «бывшей». Он не настаивал, хотя она слышала в его голосе разочарование. Вместо этого он присылал ей бесконечные фотографии: вот он на трассе в Остине, вот ковбойские сапоги, купленные на местном рынке, вот закат над техасскими холмами, окрашенный в немыслимые оттенки оранжевого и пурпурного. «Здесь красиво, но без тебя — лишь бледная копия», — писал он, повторяя ее собственные слова, и она улыбалась сквозь грань тоски, чувствуя, как расстояние между ними, измеряемое тысячами миль, парадоксальным образом делает их ближе. В Остине случилось то, чего они оба опасались. Один из американских таблоидов, известный своей любовью к «желтым» сенсациям, опубликовал короткую заметку с размытой фотографией: Джордж и Александра, выходящие из лондонского кафе «The Velvet Cup» в тот самый дождливый вечер. Заголовок гласил: «Новая пассия Расселла? Бывшая невеста Леклера замечена с британским гонщиком». Заметка была короткой, без подробностей, но сам факт ее появления заставил Александру похолодеть. Она позвонила Джорджу, и он, судя по голосу, был в ярости. — Это она, — сказал он, не называя имени. — Больше некому. Она предупреждала меня в Сингапуре, что будет рядом, что не исчезнет. И вот, пожалуйста. — Но это же глупо, — возразила Александра, пытаясь унять дрожь в голосе. — Что она выигрывает? Эта заметка — пшик, на нее никто не обратит внимания. — Это только начало, бабочка, — мрачно ответил он. — Она прощупывает почву. Смотрит на реакцию. Готовит что-то более серьезное. Я в этом уверен. И он оказывался чертовски прав. Пять лет не прошли даром.

***

Гран-при Мехико был для Александры особенным. Не только потому, что это был ее родной город, где каждый камень, каждый запах, каждый оттенок неба отзывались в душе щемящей ностальгией. Но и потому, что она наконец решилась: она поедет туда. Будет рядом с Джорджем. Познакомит его со своей семьей — с мамой, которая жила в их старом доме в районе Койоакан, с младшей сестрой, учившейся на дизайнера. Покажет ему свой Мехико — не тот, туристический, с открыток, а настоящий, живой, полный красок, звуков, запахов, контрастов. Джордж прилетел в Мехико за два дня до начала гоночного уик-энда. Сен-Млё встречала его в аэропорту, и когда он вышел из зоны прилета — уставший после долгого перелета, но с горящими при виде нее глазами, — она, забыв обо всех своих страхах и сомнениях, бросилась к нему и повисла у него на шее. Он подхватил ее, закружил, и они стояли так посреди шумного, многолюдного зала, не замечая никого вокруг, и целовались — жадно, голодно, словно пытаясь наверстать каждую секунду разлуки. — Я правда скучал, — выдохнул он, отрываясь от ее губ и зарываясь лицом в ее волосы. — Так скучал, что, кажется, забыл, как дышать без тебя. — Я тоже, — прошептала она, прижимаясь к нему всем телом, впитывая его тепло, его запах, его присутствие. — Больше никаких долгих разлук, Джордж, если ты не против. — Против? — он отстранился и посмотрел на нее с таким неподдельным изумлением, что она рассмеялась. — Алекс, я мечтал об этом с того самого дня, как увидел тебя под дождем в Спа. Как я могу быть против? Они поселились в небольшом, но очень уютном бутик-отеле в районе Поланко, подальше от суеты паддока и вездесущих папарацци. Джордж настоял на том, чтобы оплатить номер — «Это меньшее, что я могу сделать для женщины, которая согласилась терпеть мое общество», — пошутил он, и она, смеясь, согласилась. Дни до гонки пролетели как одно мгновение. Она возила его по городу — показывала древние пирамиды Теотиуакана, где они, взявшись за руки, поднимались по крутым ступеням к вершине, и ветер трепал их волосы, а внизу расстилалась Долина смерти, величественная и безмолвная. И да, стоит отметить, что Алекс за рулем — ещё одна картина, которую Расселл готов был запечатлеть на огромном полотне. Девушка водила его по колоритному рынку Сан-Хуан, где он с восторгом пробовал экзотические фрукты, названия которых не мог выговорить, и где она, смеясь, покупала ему яркие, расшитые вручную сомбреро, которые он, к ее удивлению, с гордостью примерял и даже носил. Они гуляли по парку Аламеда, ели тако с пылу с жару у уличных лотков, пили мескаль в маленьком, спрятанном во двориках баре, и говорили, говорили, говорили без остановки, словно боясь, что время, отведенное им на эту идиллию, истечет слишком быстро. Знакомство с семьей Александры прошло намного лучше, чем она могла мечтать. Ее мама, женщина с теплыми карими глазами и такой же, как у дочери, карамельной кожей, приняла Джорджа с распростертыми объятиями. Она, конечно, слышала о разрыве дочери с Шарлем и, как любая мать, переживала. Но увидев, как сияют глаза ее Александры, когда она смотрит на этого высокого, обходительного британца, сеньора успокоилась. Она усадила их за стол, заставленный домашними блюдами — моле поблано, тамалес, энчиладас, — и Джордж, всегда такой сдержанный и умеренный в еде, ел с таким аппетитом и так искренне нахваливал каждое блюдо на своем Английском, смешанным со все еще ломаным испанским, что сеньора растаяла окончательно. — Он очень хороший, mijita, — сказала она Александре позже, когда они мыли посуду на кухне вдвоем. — Я вижу, как он на тебя смотрит. Так смотрят только раз в жизни. Береги его и себя. — Я знаю, мама, — прошептала Александра, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я постараюсь. Но идиллия не могла длиться вечно. Гоночный уик-энд в Мехико, с его безумной энергией, с ревущими трибунами, заполненными страстными мексиканскими болельщиками, с особым, праздничным настроением, витающим в воздухе, вернул их в реальность. Александра появилась в паддоке в пятницу — в простом, но элегантном белом платье, расшитом по подолу яркими, алыми цветами, которое подчеркивало ее карамельную кожу. Волосы она уложила в мягкие волны, а на лицо, как всегда, не нанесла почти никакой косметики, позволяя своей естественной, колоритной, местной красоте говорить самой за себя. Родинка на носу, ее маленький бунт против стандартов, сияла, словно крошечная звездочка. Она шла по паддоку, держась за руку Джорджа, и чувствовала на себе десятки взглядов и вспышки камер. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с удивлением, кто-то — с плохо скрываемым осуждением. Но она, впервые за долгое время, не пряталась. Она шла с гордо поднятой головой, и ее белоснежная улыбка освещала все вокруг. Она была там, где хотела быть. С тем, с кем хотела быть. И весь мир мог это видеть. Кармен они встретили у входа в моторхоум «Мерседес». Испанка стояла, опершись о стену, и разговаривала с одним из механиков. Увидев их, она прервала разговор и медленно, с той самой хищной грацией, повернулась к ним. Ее черные глаза скользнули по их переплетенным пальцам, и на ее губах заиграла ледяная улыбка. — О, какая трогательная картина, — произнесла она, и ее голос, сладкий, словно патока, был пропитан ядом. — Джорджи и его маленькая бабочка. Решили выйти в свет? Смело. Очень смело. Особенно учитывая, что некоторые люди в этом паддоке еще помнят, кому эта бабочка принадлежала всего пару месяцев назад. Александра почувствовала, как рука Джорджа напряглась, сжимая ее руку чуть ли не до хруста. Он хотел что-то ответить, но она мягко сжала его пальцы, останавливая. — Здравствуй, Кармен, — сказала она спокойно, глядя испанке прямо в глаза и улыбаясь. — Надеюсь, у тебя все хорошо. Желаю и тебе удачного уик-энда. И, не дожидаясь ответа, она потянула Джорджа за собой, вглубь моторхоума. Она чувствовала спиной жгучий взгляд Кармен, но не обернулась. Пусть смотрит и впитывает тот факт, что теперь, по крайней мере рядом с этим моторхоумом, ей лучше не появляться.

***

Тем же вечером, в номере отеля, когда Джордж уехал на обязательный командный ужин, а Александра, уставшая от эмоций дня, принимала ванну, ее телефон зазвонил. Номер был незнакомым, мексиканским. Она, поколебавшись, ответила. — Александра? Это Мартин, знакомый Шарля. Мы виделись пару раз в Монако, — голос в трубке был мужским, вежливым, но с нотками напряжения. — Слушай, тут такое дело... Я не хотел тебя беспокоить, но мне кажется, ты должна знать. Шарлю сегодня передали кое-что. Какой-то конверт. Я случайно видел, как он его открывал. Там были фотографии. Твои и... этого британца, Расселла. Вы целуетесь под дождем. Шарль очень расстроился. Он ушел к себе и не хочет ни с кем разговаривать. Я просто подумал, что тебе стоит быть в курсе. Она быстро поблагодарила Мартина и отключилась, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки. Кармен. Это могла быть только она. Зачем? Чтобы ранить его? Чтобы настроить против нее? Чтобы спровоцировать скандал? Она сидела в остывающей воде, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри нее разрастается холодная, липкая паника. Шарль. Ее бедный, благородный Шарль, который и так страдал, который отпустил ее с такой болью и таким достоинством. Что он сейчас чувствует? Думает ли, что она лгала ему все это время? Что их расставание было спектаклем, а на самом деле она просто перебежала от одного гонщика к другому? Она должна была поговорить с ним. Объяснить. Не оправдываться — ей не в чем оправдываться, — но дать ему понять, что он не был для нее просто ступенькой, трамплином к Джорджу. Что их история была настоящей, важной, и что ее решение уйти было продиктовано не желанием быть с другим, а невозможностью продолжать лгать себе и ему. Она нашла его номер и после долгих колебаний нажала кнопку вызова. Гудки тянулись бесконечно. Наконец, когда она уже почти сбросила, он ответил. — Алекс, — его голос был глухим, уставшим, лишенным привычных жизнерадостных интонаций. — Я знал, что ты позвонишь. — Шарль, — она сглотнула комок в горле. — Я... я хочу, чтобы ты знал: я не хотела, чтобы ты узнал об этом вот так. Через какие-то грязные фотографии, подброшенные в конверте. Это низко и подло. — Я знаю, — тихо ответил он. — Я знаю, кто это сделал. Кармен. Она... она пыталась использовать меня. Думала, что я, ослепленный ревностью, начну мстить, разрушу вашу репутацию. Она просчиталась. Александра замерла, не веря своим ушам. — Ты... ты не злишься? В трубке послышался тяжелый, прерывистый вздох. — Я очень злюсь, Алекс. Но не на тебя. И даже не на Расселла. Я злюсь на себя. За то, что потерял тебя. За то, что когда-то совершил ту ошибку, которая разрушила все. Я злюсь на судьбу, которая свела тебя с ним, а не со мной. Но я не злюсь на тебя за то, что ты выбрала быть счастливой. Ты имеешь на это право. И... — он замолчал на мгновение, и она услышала, как дрожит его голос, — я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье не со мной. Ты заслуживаешь этого, Алекс. Слезы беззвучно потекли по ее щекам, смешиваясь с водой в ванне. Она не могла вымолвить ни слова. Только слушала, как он, ее бывшая любовь, ее друг, человек, которому она причинила столько боли, говорит ей слова прощения и поддержки. — Береги себя, papillon, — сказал он наконец. — И береги его. Если он сделает тебе больно, я... я не знаю, что сделаю. Но, кажется, он хороший парень. Для британца. — В его голосе послышалась слабая, грустная усмешка. — Прощай, Алекс. И будь счастлива. — И ты береги себя, Шарли, не знаю сколько должно пройти времени, чтобы вылечить твои раны, но я уверена, что ты справишься. — голос Сен-Млё дрожал от переизбытка эмоций, ей хотелось столько всего сказать и рассказать Леклеру. Но он отключился, даже не дав ей попрощаться. Она осталась сидеть в ванне, прижимая телефон к груди, и слезы все текли и текли, смывая с души остатки вины и страха. Шарль простил ее. Более того — он дал ей свое благословение. И это было самым ценным подарком, который она когда-либо получала. В то время, когда Джордж вернулся в номер, она, уже успокоившаяся, но все еще с покрасневшими глазами, рассказала ему обо всем, сидя в гостиной. Он выслушал молча, и его лицо, обычно такое бесстрастное, потемнело от гнева. — Она не остановится, — сказал он наконец, и его голос прозвучал низко, угрожающе. — Раз ее план с Шарлем провалился, она придумает что-то еще. Мы должны быть готовы. К чему угодно. Я, чтобы улучшить наше положение, дал небольшое интервью на пресс-конференции. Рассказал «волшебную историю чистой любви», ибо Вольфф готов был разорвать меня на куски за то, что я не предупредил его о новых отношениях и желании показать миру, что могу даже невесту у соперника увести. Блять. Прозвучало хуево, прости, я просто сам на… — Я знаю, все хорошо, — прошептала она, прижимаясь к его плечу и плавно провело пальчиками по груди, вырисовывая незамысловатые узоры. — Но сейчас... сейчас я просто хочу забыть обо всем. О Кармен, о паддоке, о сплетнях. Хочу, чтобы были только мы, м? Как считаешь? Он обнял ее, притягивая ближе, и уткнулся лицом в ее волосы. — Так и будет, бабочка, — прошептал он. — Обещаю тебе. Мы пройдем через это. Ночь в Мехико опустилась на город стремительно, словно бархатный занавес, скрывающий дневную суету и обнажающий интимную, трепетную суть вещей. И в ту ночь, в тишине их гостиничного номера, вдали от любопытных глаз и злых языков, они впервые стали близки по-настоящему. Не в порыве страсти, не под влиянием момента, а осознанно, трепетно, словно завершая долгий, мучительный путь навстречу друг другу. За окнами их гостиничного номера, расположенного на одном из верхних этажей бутик-отеля в Поланко, мерцали миллионы огней — живое, дышащее море света, простирающееся до самого горизонта, где темнели горы, окутанные легкой, призрачной дымкой. В комнате царил мягкий, приглушенный полумрак, создаваемый лишь одиноким торшером в углу, чей абажур из слюды отбрасывал на стены теплые, золотистые блики, похожие на крылья гигантских ночных бабочек. Александра стояла у окна, все еще завернутая в пушистый белый халат после ванны, и смотрела на город своего детства, чувствуя, как внутри нее борются два противоречивых чувства: щемящая, горьковатая грусть от разговора с Шарлем и огромная, всепоглощающая нежность, переполнявшая сердце при мысли о мужчине, который сейчас, она знала, смотрит на нее из глубины комнаты. Она не оборачивалась, но кожей, каждым нервным окончанием ощущала его присутствие, его взгляд — обжигающий, ласкающий, полный того самого безмолвного обожания, от которого у нее всегда подгибались колени. Джордж действительно стоял, прислонившись плечом к дверному косяку спальни, и смотрел на ее силуэт, подсвеченный огнями ночного Мехико. На ней был простой белый халат, но в том, как мягкая ткань обрисовывала плавный, женственный изгиб ее бедер, в том, как спускалась с одного плеча, обнажая карамельную кожу и изящную линию ключицы, в том, как ее темные, все еще влажные после ванны волосы тяжелой, блестящей волной спадали на спину, было столько невыразимой, почти мучительной красоты, что у него перехватывало дыхание. Он смотрел на нее и думал о том, что никогда, ни в одной картинной галерее мира, ни на одной фотографии, ни в одном сне не видел ничего прекраснее. Она была живым воплощением искусства — того самого, о котором она так страстно рассказывала ему в Ницце. И он, всегда считавший себя ценителем прекрасного, только сейчас, в этот самый момент, понял, что такое истинное, всепоглощающее восхищение. — Иди ко мне, — прошептал он, и его голос, низкий, хрипловатый от переполнявших его эмоций, разорвал тишину комнаты, словно звук виолончели. Она медленно, словно во сне, повернулась к нему. Их взгляды встретились, и в ее огромных, карих глазах, в которых отражались огни ночного города, он увидел то же самое, что чувствовал сам: желание, нежность, легкий трепетный страх и безграничное, абсолютное доверие. Алекс сделала шаг к нему, затем другой, и ее босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. С каждым шагом расстояние между ними сокращалось, и воздух в комнате словно сгущался, становился плотным, напоенным электричеством и ароматом ее кожи — ваниль, белый мускус, что-то неуловимо цветочное. Пионы. Когда она оказалась в шаге от Джорджа, он протянул руку и кончиками пальцев коснулся ее щеки. Провел по скуле, спустился к подбородку, очертил контур ее пухлых губ. Его прикосновение было легким, почти невесомым, словно он боялся, что она — мираж, который исчезнет при малейшем давлении. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна, Алекс, — произнес он, и его глаза сейчас горели тем самым внутренним огнем, который она так мечтала увидеть. — Каждое утро, просыпаясь, я думаю о тебе. Каждую ночь, засыпая, я вижу твое лицо. Твои глаза, твои губы, эту совершенную родинку, — его большой палец нежно коснулся крыла ее носа, и она, повинуясь инстинкту, чуть прикрыла глаза, — которая делает тебя не просто красивой женщиной, а произведением искусства. Живым, дышащим, чувствующим. Она не ответила словами. Вместо этого она подалась вперед и сама поцеловала его — нежно, трепетно, едва касаясь губами его тонких, четко очерченных губ. Он ответил ей с той же нежностью, но уже через мгновение поцелуй углубился, стал более требовательным, более голодным. Его руки скользнули по ее плечам, стягивая белый халат, который мягко, словно лепесток, упал к ее ногам, обнажая ее тело — то самое, которым он так восхищался издалека все эти долгие месяцы. Он отстранился всего на мгновение, чтобы посмотреть на девушку. Сен-Млё стояла перед ним обнаженная, лишь в тонком кружевном белье, которое почти ничего не скрывало, и в мягком, золотистом свете торшера ее карамельная кожа сияла, словно натертая драгоценным маслом или золотом. Его взгляд медленно, благоговейно скользил по ее телу: от изящных ключиц, над которыми он мечтал провести губами, к тонкой талии, которую так хотелось обхватить ладонями, и ниже — к роскошным, женственным бедрам, плавно переходящим в стройные, бесконечно длинные ноги. Она была соткана из противоречий: хрупкость и сила, невинность и страсть, ангельская чистота и земная, манящая женственность. — Боже мой, Алекс, — выдохнул он, и его голос дрогнул от переполнявшего его восхищения. — Ты... ты совершенна. Каждая линия, каждый изгиб… Она смотрела на него, чувствуя как умение дышать забывается, на этого мужчину, высеченного из мрамора, который сейчас, перед ней, терял свою легендарную сдержанность, становясь живым, уязвимым, настоящим. Его глаза горели, дыхание сбилось, а пальцы, длинные и чувственные, дрожали, когда он начал расстегивать пуговицы своей рубашки — медленно, одну за другой, не отрывая взгляда от ее лица. Она видела, как под тонкой тканью проступают рельефные мышцы его груди и живота — результат долгих, изнурительных тренировок. Видела, как играют желваки на его скулах от сдерживаемого желания. И она чувствовала, как внутри нее самой разгорается пожар — тот самый, который она так долго пыталась потушить доводами разума, но который теперь, выпущенный на свободу, грозил поглотить их обоих без остатка. Он скинул рубашку, и та упала на пол, присоединяясь к халату. Затем он избавился от брюк, оставшись лишь в боксерах, и она наконец смогла увидеть его тело во всей красе — широкие плечи, узкие бедра, длинные, мускулистые ноги и ту самую, идеальную осанку, которая делала его похожим на греческого бога. Он был прекрасен. Но не холодной, отстраненной красотой мраморной статуи. А живой, теплой, дышащей красотой мужчины, который смотрел на нее так, словно она была центром его вселенной. Он шагнул к ней, и теперь они стояли вплотную, соприкасаясь обнаженной и горячей кожей. От этого контакта по телу Александры пробежала дрожь — сладкая, томительная, предвкушающая. Его руки легли на ее талию, и она почувствовала жар его ладоней, их силу и в то же время невероятную нежность. Он наклонился и поцеловал ее в шею — туда, где бился пульс, быстрый, лихорадочный, выдающий ее волнение. Его губы, мягкие и теплые, прокладывали дорожку из поцелуев вниз, к ключицам, к плечам, и каждое прикосновение отзывалось в ней новой волной жара, концентрирующегося где-то внизу живота. — Джордж... — прошептала она, и ее голос, срывающийся, полный желания и мольбы, был единственным, что она могла сейчас произнести. — Алекс…, — ответил он, поднимая голову и заглядывая в ее глаза. — Позволь мне сделать то, о чем я мечтал все эти долгие, бесконечные месяцы. Он подхватил ее на руки — легко, словно она ничего не весила, — и понес туда, где на огромной кровати, застеленной белоснежным бельем, их ждала та самая близость, о которой они оба грезили, но которую так долго откладывали. Он опустил ее на прохладные простыни и на мгновение замер, стоя над ней и глядя сверху вниз с выражением, в котором смешались обожание, благоговение и едва сдерживаемая страсть. — Я хочу видеть тебя всю, — сказал он, и его пальцы потянулись к застежке ее бюстгальтера. — Каждую деталь, каждую родинку, каждый изгиб. Я хочу изучить тебя, как самую драгоценную картину в коллекции. Александра не противилась. Она доверяла ему полностью, без остатка, как не доверяла ни одному мужчине в своей жизни. Девушка позволила ему снять с нее последние предметы одежды, и теперь лежала перед ним обнаженная, распахнутая, уязвимая и в то же время невероятно сильная в этом своем состоянии. Расселл смотрел на нее, и его взгляд, скользящий по ее телу, был почти осязаемым — она чувствовала его на своей груди, на животе, на бедрах, и каждое такое невидимое прикосновение заставляло ее выгибаться навстречу, искать большего. — У тебя родинка не только на носу, — вдруг произнес он с той особой, хрипловатой интонацией, которая сводила ее с ума. Его палец коснулся крошечной темной точки на ее левом бедре, чуть ниже изгиба талии. — Вот, еще одна. И здесь, — его губы последовали за пальцем, оставляя влажный, горячий след на ее коже, — на внутренней стороне запястья. Ты словно карта звездного неба. И я хочу исследовать каждое созвездие. Она тихо застонала, когда его губы сомкнулись вокруг ее соска — нежно, трепетно, но с той скрытой, нарастающей страстью, которая заставляла ее выгибаться ему навстречу, запускать пальцы в его волосы, притягивая ближе, еще ближе. Он ласкал ее грудь, переходя от одной к другой, и его руки тем временем скользили по ее телу, изучая, запоминая, даря наслаждение. Он гладил ее живот, ее бедра, ее ноги, и каждое прикосновение было словно обещанием того, что еще впереди. Он целовал ее тело, спускаясь все ниже и ниже. Его губы прокладывали дорожку из влажных, горячих поцелуев по ее плоскому животу, задерживаясь на особенно чувствительных местах, заставляя ее вздрагивать и тихо постанывать. Его язык очерчивал контуры ее пупка, а пальцы тем временем нежно поглаживали внутреннюю сторону ее бедер — ту самую нежную, чувствительную кожу, прикосновения к которой отзывались в ней волнами мучительного, сладкого предвкушения. Он поднял голову и посмотрел на нее. Его глаза, в полумраке спальни казавшиеся почти черными от расширенных зрачков и в них, помимо страсти, было что-то еще — вопрос, молчаливое прошение разрешения, трепетное уважение к ее границам. — Можно? — прошептал он, и его пальцы, которые она так хорошо помнила по прикосновениям к своему лицу, замерли у самого чувствительного места, излучая тепло, но не касаясь. Алексардра не могла ответить словами — горло перехватило от желания и нежности. Она лишь кивнула, прикрывая глаза, и почувствовала, как его пальцы, осторожные, нежные, начинают свое медленное, томительное исследование. Сначала один палец — он скользнул по влажным, горячим складкам, едва касаясь, словно художник, делающий первый, самый осторожный набросок на девственно чистом холсте. Она вздрогнула всем телом, и из ее груди вырвался тихий, прерывистый стон. Он замер и его взгляд, устремленный на ее лицо, ловил каждое движение, каждую тень эмоций. — Ты такая влажная, — прошептал он, и в его голосе было столько благоговейного удивления, словно он прикасался к величайшей святыне. Его палец продолжил свое движение, скользя вдоль ее складочек, размазывая влагу, изучая каждый изгиб, каждую чувствительную точку. Он нашел ее клитор — крошечный, напряженный бугорок — и коснулся его с той же невероятной, трепетной осторожностью, делая круговые движения, от которых ее бедра начинали непроизвольно двигаться, ища большего трения. — Джордж... — выдохнула она, и ее руки вцепились в простыни. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста», бабочка? — спросил он, и в его голосе послышалась та самая, легкая, дразнящая хрипотца, от которой у нее все внутри переворачивалось. — Скажи мне, чего ты хочешь. Я хочу слышать твой голос и знать, что тебе нравится. — Я хочу... больше, — прошептала она, с трудом подбирая слова сквозь пелену нарастающего наслаждения. — Хочу почувствовать тебя внутри. Он повиновался, но естественно не полностью, сначала он подготовит даму, как полагается. Его палец, скользкий от ее собственной влаги, медленно, очень медленно проник внутрь. Она ахнула, чувствуя, как ее мышцы сжимаются вокруг него — горячие, тесные, жаждущие большего. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть к этому вторжению, и его большой палец тем временем продолжал ласкать ее клитор — нежно, ритмично, в такт ее учащенному дыханию. — Вот так, Алекс, — прошептал он, и в его голосе слышалось восхищение, смешанное с едва сдерживаемой страстью. — Я чувствую, как ты сжимаешься, и ты даже не представляешь, как это сводит меня с ума. Он начал двигать пальцем — медленно, осторожно, входя и выходя, и каждое его движение сопровождалось новым всплеском наслаждения, расходящимся волнами от самой сердцевины ее существа. Она стонала, уже не сдерживаясь, и ее бедра двигались в такт его руке, насаживаясь на его палец, требуя большего, глубже. — Еще, — выдохнула она. — Я хочу еще. Джордж осторожно добавил второй палец, и теперь Сен-Млё чувствовала, как он растягивает ее — медленно, бережно, но настойчиво. Ощущение наполненности, смешанное с легкой, приятной растяжкой, заставило ее застонать громче. Его пальцы двигались внутри, скользя по самым чувствительным точкам, а большой палец продолжал ласкать клитор, и этот двойной стимул возносил ее к вершинам наслаждения, о которых она даже не подозревала. Он наклонился и поцеловал ее бедро — нежно, трепетно, и его губы, теплые и мягкие, оставили влажный след на ее карамельной коже. Затем его губы переместились выше, к самому центру ее желания, и она почувствовала, как его язык, горячий и влажный, касается ее клитора в то время, как его пальцы продолжают свою ритмичную, сводящую с ума работу внутри нее. Она вскрикнула, и ее руки вцепились в его волосы, притягивая ближе, прижимая к себе. Расселл ласкал младшую языком — нежно, но настойчиво, чередуя круговые движения с легкими, дразнящими посасываниями, и его пальцы тем временем продолжали двигаться, то ускоряясь, то замедляясь, доводя ее до исступления. — Джордж... — прошептала она, чувствуя, как внутри нее нарастает та самая, неудержимая волна. — Джордж, я сейчас кончу... Он не остановился. Напротив, его движения стали более интенсивными, более целенаправленными, и его язык, и его пальцы работали в унисон, подталкивая ее к самому краю. И когда она наконец сорвалась — с громким, протяжным криком, выгнувшись дугой на постели, — он продолжал ласкать Александру, продлевая наслаждение, впитывая каждую судорогу женского тела, каждый звук, срывающийся с пухлых губ. Только когда последние волны оргазма отступили, и она, обессиленная, дрожащая, распласталась на простынях, он поднял голову и посмотрел на нее. Его губы блестели от ее влаги, а в глазах горел тот самый, первобытный огонь, который обещал, что это — лишь начало. — Теперь ты готова, — прошептал он, и его голос, низкий, хрипловатый, был полон интимного очарования, которое могло заставить упасть на колени, если бы он только заикнулся об этом. И Алекс, все еще плывущая на волнах пережитого наслаждения, но уже чувствующая, как внутри снова разгорается желание — еще более острое, еще более требовательное, — лишь кивнула, раздвигая бедра шире. Сен-Млё чувствовала, как внутри нее нарастает напряжение, как желание, копившееся все эти месяцы, достигает своего пика. Она хотела его. Всего, полностью, без остатка. Она хотела почувствовать его внутри себя, стать с ним единым целым, раствориться в нем без следа. — Пожалуйста, Джордж, — прошептала она, и ее голос, сорванный, умоляющий, был полон той самой отчаянной, неприкрытой нужды, которую она больше не могла и не хотела скрывать. — Я не хочу больше ждать. Он посмотрел ей в глаза. В его взгляде, затуманенном страстью, она увидела тот же самый голод, ту же самую мольбу. Он быстро избавился от последней преграды между ними — своих боксеров, — и она наконец увидела его полностью, во всей его мужской силе и красоте. Он был возбужден, и вид его желания, направленного на нее, заставил ее собственную плоть сжаться в сладком, томительном предвкушении. Он навис над ней, опираясь на локти, и их лица оказались совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своих губах, видела, как расширены его зрачки, как блестит испарина на его лбу. Он был прекрасен в своей страсти. Ее мраморный принц, который наконец-то ожил. — Я люблю тебя, Александра, — впервые прошептал он, и эти слова, простые и вечные, прозвучали для нее самой прекрасной музыкой. — Я люблю тебя больше, чем гонки, больше, чем победы, больше, чем саму жизнь. Ты — мое все. — И я люблю тебя, — ответила она, и слезы, непрошеные, счастливые, навернулись на ее глаза. — Никогда не думала, что смогу чувствовать настолько сильное чувство ещё когда-нибудь…. Он накрыл ее губы — глубоко, страстно, кусая и оттягивая нижнюю губу, выбивая стон из груди младшей, и в этот момент она почувствовала, как он медленно, нежно, но неумолимо входит в нее. Она ахнула, выгнулась ему навстречу, и ее тело, такое податливое, такое готовое, приняло его с той естественностью, словно они были созданы друг для друга. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и она чувствовала, как он дрожит, сдерживая себя, как сильно бьется его сердце, прижатое к ее груди. — Все хорошо? — прошептал он, и в его голосе было столько заботы, столько нежности, что у нее перехватило горло. — Да, — тихо и хрипло выдохнула она, обвивая его ногами, притягивая ближе, глубже. И он начал двигаться. Медленно, плавно, словно танцуя с ней самый интимный, самый прекрасный танец в их жизни. Каждое его движение отзывалось в ней волной наслаждения, растекающейся от самого центра ее существа к кончикам пальцев. Она двигалась вместе с ним, подстраиваясь под его ритм, и их тела, сплетенные воедино, казалось, разговаривали на своем собственном, древнем языке, не нуждающемся в словах. Он целовал ее лицо, ее шею, ее плечи, шептал ее имя, словно молитву, и каждое его прикосновение, каждый звук его голоса приближали ее к той самой вершине, с которой она боялась сорваться, но к которой так стремилась. Александра чувствовала, как внутри нее нарастает напряжение — сладкое, мучительное, невыносимое. Она цеплялась за его плечи, за его спину, оставляя на коже следы ногтей, и ее дыхание становилось все более частым, прерывистым. — Джордж… я… — прошептала она, и ее тело начало сотрясать мелкой дрожью. — Отпусти себя, — прошептал Джордж, обжигая дыханием губы девушки, ускоряясь. И она отпустила. Мир вокруг взорвался миллионами ярких вспышек, ее тело выгнулось дугой, и она закричала — громко, освобожденно, не сдерживаясь. Волны оргазма накатывали одна за другой, и она плыла на них, чувствуя, как он следует за ней, как его собственное тело напрягается в последнем, мощном толчке, и как его стон, низкий, гортанный, сливается с ее криком. Он рухнул на нее, обессиленный, и она приняла его вес с радостью, чувствуя, как его сердце, бьющееся в унисон с собственным, постепенно замедляется, успокаивается. Они лежали так долго, сплетенные воедино, не в силах пошевелиться, не желая разрывать эту хрупкую, интимную связь. Его дыхание щекотало ее шею, его пальцы лениво перебирали ее влажные от пота волосы, и она, прижимаясь к нему всем телом, чувствовала себя самой счастливой, самой защищенной, самой любимой женщиной на свете. — Это было... — начал он, но замолчал, словно не в силах подобрать слова. — Да, — прошептала она, и ее губы растянулись в блаженной, счастливой улыбке. — Я знаю. У меня тоже нет слов. Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. Его серо-голубые глаза, все еще затуманенные пережитой страстью, светились такой нежностью, такой любовью, что у нее снова защипало в глазах. Он наклонился и поцеловал ее — нежно, благодарно, обещая этим поцелуем все, что только можно обещать. Она притянула его к себе ближе, укрывая их обоих одеялом, и они заснули, сплетенные в объятиях, под мерный шум далекого города и тихое, убаюкивающее биение сердец друг друга. А за окнами гостиничного номера Мехико продолжал жить своей бурной, шумной жизнью, не подозревая, что в одной из его комнат только что родилось нечто гораздо более важное, чем все гонки, все победы и все скандалы вместе взятые. Родилась настоящая, выстраданная, всепобеждающая любовь. А где-то в другом отеле Мехико, в своем номере, заставленном цветами и дорогим шампанским, Кармен Монтеро Мундт сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Ее план с Шарлем провалился. Этот жалкий, слабый Леклер оказался не способен на настоящую мужскую ярость. Он предпочел роль благородного страдальца. Ну что ж. Она учтет это. В ее арсенале еще много оружия. И следующее будет направлено не на то, чтобы рассорить их с бывшими, а на то, чтобы уничтожить саму репутацию Александры. Выставить ее не жертвой обстоятельств, не талантливым искусствоведом, а расчетливой охотницей за деньгами и славой. Эскортницей, прыгающей из постели одного богача в постель другого. У нее были связи среди мексиканских папарацци, среди журналистов желтой прессы. Она знала, как создать нужную «утку», как подтасовать факты, как подкупить нужных людей, чтобы они дали «нужные» комментарии. Она улыбнулась своему отражению — медленной, холодной улыбкой. Битва проиграна, но не война. И она, Кармен, не привыкла проигрывать войны.