6

Солнце Мехико, даже октябрьское, не знает пощады. Оно врывается в незашторенные окна дерзким, золотистым потоком, не оставляя пространства для полутеней и утренней неги. Оно требует пробуждения, жизни, действия — всего того, что так свойственно этому городу, рожденному на руинах древней империи и никогда не знавшему покоя. И в то утро, первое утро после того, как они наконец переступили ту невидимую, трепетно оберегаемую черту, отделяющую платоническое обожание от физического единения, солнце светило особенно ярко, словно благословляя их союз. Алекс проснулась первой. Это было не резкое пробуждение от звонка будильника или городского шума, а медленное, тягучее всплытие из глубин блаженного, лишенного сновидений сна на поверхность реальности. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и первое, что она почувствовала, еще не открывая глаз, было тепло. Тепло, исходящее от тела, прижавшегося к ее спине. Тепло его дыхания, размеренного и глубокого, щекочущего затылок. Тепло его руки, тяжелой и надежной, покоящейся на изгибе ее талии, поверх смятой простыни. Она улыбнулась, не разжимая губ, и позволила себе несколько драгоценных мгновений просто быть. Просто чувствовать. Запах его кожи — мята, бергамот, что-то пряное, а теперь еще и едва уловимая, интимная нотка их общей, ночной близости. Вкус его губ, который, казалось, все еще оставался на ее собственных. Легкую, приятную истому во всем теле — не усталость, а скорее приглушенное эхо той бури страсти и нежности, что бушевала между ними несколько часов назад. Она вспомнила его руки, которые исследовали каждый изгиб ее тела с благоговением картографа, наносящего на карту неизведанные земли. Вспомнила его глаза — серо-голубые, в полумраке номера казавшиеся почти черными от расширенных зрачков, полные такого неприкрытого, обезоруживающего обожания, что у нее до сих пор перехватывало дыхание. Вспомнила его голос — низкий, хрипловатый, шепчущий ее имя, словно молитву, словно самое сокровенное заклинание. Она медленно, стараясь не потревожить его сон, повернулась в кольце его рук. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и его волосыю сейчас были в полном беспорядке — влажные после душа, который они принимали вместе глубокой ночью, они высохли, торча во все стороны забавными вихрами. Его мраморный профиль, такой совершенный, такой аристократичный при свете дня, сейчас казался удивительно юным и беззащитным. Тонкие губы были чуть приоткрыты, длинные ресницы — она впервые заметила, какие они у него густые и длинные — отбрасывали крошечные тени на щеки. Он спал так крепко и так доверчиво, словно ребенок, и при виде этой картины ее сердце наполнилось такой всепоглощающей, щемящей нежностью, что она едва не задохнулась. Она протянула руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провела по его щеке — по острой скуле, по линии подбородка, по мягкой впадинке у виска. Он не проснулся, только чуть нахмурился во сне и что-то неразборчиво пробормотал, придвигаясь к ней еще ближе. Она улыбнулась и, поддавшись внезапному порыву, коснулась губами его лба — невесомо, почти благоговейно. А потом, стараясь не шуметь, выбралась из постели. Простыня соскользнула с ее обнаженного тела, и утренний свет, льющийся в окно, заиграл на ее карамельной коже, превращая в расплавленное золото. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, как мышцы, утомленные, но счастливые, отзываются на каждое движение. Подошла к окну и выглянула наружу. Мехико просыпался — где-то внизу уже шумели машины, слышались крики уличных торговцев, звон колоколов далекой церкви. Город жил своей обычной, бурной жизнью, но для нее весь мир сейчас сузился до этой маленькой, залитой солнцем комнаты и мужчины, спящего в ее постели. Она надела его рубашку — ту самую, белую, льняную, которая вчера вечером была небрежно брошена на пол. Она была ей велика, доходила почти до середины бедра, и пахла им — тем самым, родным, сводящим с ума запахом. Она закатала рукава, застегнула несколько пуговиц и, ступая босыми ногами по прохладному кафельному полу, прошла в небольшую кухонную зону номера. Ей хотелось сделать для него кофе. Не потому, что он просил, и не потому, что это было нужно. Просто ей хотелось совершить этот простой, почти ритуальный жест заботы. Хотелось, чтобы он, проснувшись, почувствовал аромат свежесваренного кофе и понял: он дома, потому что с ней. И так будет всегда. Сен-Млё возилась с кофемашиной, пытаясь разобраться в ее сложном устройстве, когда услышала шорох за спиной. Она резко обернулась. Джордж сидел на кровати, протирая глаза, и вид у него был самый что ни на есть потерянный и сонный. Его волосы все так же торчали в разные стороны, на щеке от подушки остался красноватый след, и он, щурясь от яркого света, смотрел на нее с тем особенным, еще не до конца проснувшимся выражением, которое делало его удивительно трогательным. — Доброе утро, — с трепетной нежностью сказала девушка, улыбаясь, и от звука ее голоса, от вида ее фигуры в его собственной рубашке, подсвеченной утренним солнцем, его лицо озарилось ответной, еще сонной, но бесконечно счастливой и довольной улыбкой. — Доброе, моя бабочка, — голос Расселла был хриплым спросонья, низким, обволакивающим. Он откинулся на подушки, не сводя с нее глаз. — Ты в моей рубашке. Это самое прекрасное зрелище, которое я видел в своей жизни, если честно. Может мне снится? Александра звонко рассмеялась и, оставив кофемашину в покое, вернулась к кровати. Села на край, и он тут же потянулся к ней, обхватывая ее талию руками и утыкаясь лицом в ее живот. Она запустила пальцы в его растрепанные волосы, перебирая мягкие пряди, и на несколько блаженных мгновений в комнате воцарилась та самая, наполненная негой и покоем тишина, которая бывает только между очень близкими людьми. А потом Джордж вдруг замер. Она почувствовала, как напряглись мышцы его спины под ее ладонью. Он медленно поднял голову и посмотрел на нее. В его серо-голубых глазах, только что светившихся сонным счастьем, появилось выражение, которое она не сразу смогла распознать. Сначала ей показалось, что это тревога. Потом — что-то похожее на панику. А потом, когда он резко сел в постели, отстраняясь от нее и оглядывая комнату, словно в поисках чего-то жизненно важного, она поняла: это был ужас. Самый настоящий, леденящий душу ужас, смешанный с осознанием какой-то катастрофической ошибки. — Джордж? — осторожно позвала она, чувствуя, как ее собственное сердце начинает биться быстрее. — Что случилось? Он не ответил, лишь продолжал озираться по сторонам, его взгляд метался от смятой постели к прикроватной тумбочке, от тумбочки к своим брюкам, небрежно брошенным на пол. Его лицо, только что такое расслабленное и юное, застыло, словно мраморная маска, но в глазах плескалась самая настоящая буря. — Алекс,… Презерватив, — выдохнул он наконец, и это слово прозвучало так, словно он признавался в преступлении века. — Я... мы... вчера ночью. Я не... я забыл. Девушка смотрела на него, и до нее медленно, словно сквозь толщу воды, доходил смысл его слов. А когда дошел, она почувствовала, как уголки собственных губ начинают предательски подрагивать, поэтому прикусила губу, пытаясь сдержать улыбку, но это было выше ее сил, ибо старший выглядел, как ребенок забывший портфель и осознавший это на подходе к школе. Джордж, тем временем, уже вскочил с кровати и, совершенно не стесняясь своей наготы, заметался по комнате. Его движения, обычно такие выверенные и грациозные, сейчас были резкими, дергаными, полными отчаяния. Он схватил свои брюки, обшарил карманы, словно надеясь найти там забытый презерватив. Заглянул под кровать. Открыл ящик прикроватной тумбочки — пусто. — Этого не может быть, — бормотал он, и его голос, обычно такой низкий и уверенный, сейчас срывался на фальцет. — Я всегда... я никогда не забываю. Я просчитываю все до мелочей. Как я мог... Это же элементарная ответственность. Базовый инстинкт самосохранения. Как же я мог забыть? Расселл остановился посреди комнаты, запустил пальцы в свои и без того растрепанные волосы и уставился на Александру с таким выражением лица, словно только что осознал, что случайно запустил ядерную ракету. — Александра, — произнес он трагическим шепотом, — я подверг тебя риску. Непростительному, чудовищному риску. Я, который должен был защищать тебя от всего на свете, сам же... И тут младшая больше не могла сдерживаться. Смех, который она пыталась подавить, вырвался наружу — звонкий, переливчатый, заливший всю комнату. Она смеялась, запрокинув голову, и слезы выступили у нее на глазах, но это были слезы не обиды или страха, а чистой, незамутненной радости от абсурдности ситуации. Ее идеальный, высеченный из мрамора джентльмен, человек, который складывает носки по цветам и планирует свой день поминутно, стоит перед ней в чем мать родила, с волосами дыбом и выражением вселенской катастрофы на лице, потому что забыл о средствах предохранения в порыве страсти. Это было так нелепо, так трогательно и так... по-человечески, что она не могла не смеяться. Джордж замер, глядя на нее с недоумением и обидой. — Ты смеешься? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка уязвленного достоинства. — Я тут, между прочим, переживаю самый страшный момент в своей жизни после аварии в Австралии, а ты смеешься! — Прости, — выдавила она сквозь смех, вытирая слезы. — Прости, Джордж, но ты бы видел себя со стороны. Ты стоишь... в таком виде... и с таким лицом, словно наступил конец света. Это... это самое милое и самое смешное зрелище, которое я когда-либо видела. Девушка встала с кровати, подошла к нему и, все еще улыбаясь, обвила его шею руками, прижимаясь к его груди. Он был теплым, напряженным, и его сердце колотилось так громко, что она чувствовала его биение своей кожей. — А теперь, угомонись на пару секунд и послушай меня, мой мраморный паникер, — сказала она, глядя снизу вверх в его растерянные, полные тревоги глаза. — Я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Во-первых, я верю, что ты здоров, а во-вторых, я пью противозачаточные. Джордж глупо моргнул. Раз. Другой. Его мозг, этот мощный, аналитический процессор, казалось, завис, обрабатывая полученную информацию. — Что? — Противозачаточные, Джордж, — терпеливо повторила она, наслаждаясь выражением его лица, на котором ужас медленно сменялся осознанием, а осознание — огромным, всепоглощающим облегчением. — Таблетки. Я пью их уже несколько лет, по медицинским показаниям. Так что, если ты переживаешь, что я могу забеременеть от нашей волшебной, спонтанной и совершенно безответственной ночи, то можешь выдохнуть. Этого не случится. Шанс, конечно, есть… Но он ничтожно мал, даже фаза цикла не та. Он стоял, глядя на нее, и на его лице происходила та самая, завораживающая метаморфоза: мраморная маска трескалась, слоями, обнажая под собой живого, теплого, уязвимого человека. Его плечи, до этого напряженные и приподнятые, опустились. Дыхание, которое он, кажется, задерживал, вырвалось наружу долгим, прерывистым вздохом. А в глазах заплескалось такое безбрежное, такое искреннее облегчение, что у нее снова защипало в глазах — на этот раз уже от нежности. — Ты... ты уверена? — переспросил он хрипло, все еще не веря своему счастью. — То есть, абсолютно, на сто процентов? Ты не просто успокаиваешь меня, потому что я выгляжу как идиот? — Ты выглядишь как очень красивый идиот, — уточнила она, целуя его в подбородок. — Но нет, я не успокаиваю тебя. Я действительно пью таблетки. И да, я абсолютно уверена. Так что, пожалуйста, прекрати паниковать, надень что-нибудь и помоги мне разобраться с этой чертовой кофемашиной. Я невероятно хочу кофе. И хочу выпить его с тобой, глядя на то, как Мехико просыпается. Как тебе идея? Джордж молча обнял ее — крепко, порывисто, прижимая к себе так, словно боялся, что она исчезнет. Уткнулся лицом в ее волосы и замер, глубоко дыша. Она чувствовала, как постепенно замедляется бешеный ритм его сердца, как расслабляются мышцы, как напряжение уходит из его тела, уступая место блаженной, умиротворенной истоме. — Прости меня, — прошептал он в ее макушку. — Я вел себя как полный кретин. Просто... я никогда раньше не терял голову настолько, чтобы забыть о таких вещах. С тобой все иначе, Алекс. С тобой я перестаю быть тем самым расчетливым Джорджем Расселлом, который все держит под контролем. С тобой я становлюсь... просто мужчиной. Который хочет быть с тобой. Здесь и сейчас. Без оглядки на последствия. Младшая подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них больше не было паники. Только бесконечная, светлая нежность и что-то еще, похожее на обещание. Обещание того, что он никогда больше не позволит своему контролю и своим страхам встать между ними. — Это и есть любовь, Джордж, — абсолютно просто и тихо сказала она, словно это самая базовая вещь. — Терять голову. Забывать обо всем на свете. Делать глупости и смеяться над ними потом вместе. И я рада, что именно с тобой я могу быть такой. Без масок, без притворства, без просчитанных ходов. Просто... собой. Он поцеловал ее — нежно, трепетно, благодарно. И в этом поцелуе, таком простом и таком наполненном смыслом, было все: его раскаяние за глупую панику, его облегчение, его любовь и его обещание всегда, несмотря ни на что, быть рядом. А потом они, смеясь и перешучиваясь (точнее Алекс то и дело позволяла себе пускать шуточки в сторону такого Джорджа), отправились на кухню, чтобы наконец-то сварить тот самый кофе. И пока Джордж, уже успокоившийся и вернувший себе свой обычный, педантичный вид, колдовал над кофемашиной, объясняя Александре все тонкости процесса (она слушала вполуха, больше наслаждаясь звуком его голоса и видом его длинных пальцев, ловко управляющихся с рычажками и кнопками, позволяя себе на мгновение вспомнить, как они управлялись с ней ночью), она стояла, прислонившись к стойке, и смотрела на него. На его русые, растрепанные волосы, которые он успел кое-как пригладить. На его широкие плечи, обтянутые простой белой футболкой. На его тонкие губы, которые все еще хранили вкус ее поцелуя. И она думала о том, что именно такие моменты — неловкие, смешные, наполненные бытовыми пустяками — и есть та самая настоящая жизнь, о которой она мечтала. Жизнь, в которой нет места мраморным статуям и идеальным картинкам. Жизнь, в которой есть только он и она. И их общее, такое хрупкое и такое драгоценное счастье. Кофе был допит, но разговор не окончен. Эта простая истина витала в воздухе их номера, напоенного ароматом свежесваренной арабики и утренней свежестью, проникающей сквозь приоткрытое окно. Александра сидела в кресле у панорамного окна, поджав под себя босые ноги и кутаясь в его рубашку, которая теперь, после всех утренних перипетий, казалась ей самой уютной и родной вещью на свете. Джордж, уже облаченный в домашние брюки и простую белую футболку, сидел напротив, на краю кровати, и вертел в руках пустую кофейную чашку, словно пытаясь найти в ее фарфоровой глади ответы на какие-то свои, еще не высказанные вопросы. В комнате царила та особенная, наполненная взаимным доверием тишина, которая возникает между людьми, пережившими момент острой, обнажающей душу неловкости и вышедшими из него с еще более крепкой, более осознанной связью. Утренняя паника Джорджа, такая бурная и такая искренняя, уже стала частью их общей истории — тем самым воспоминанием, над которым они будут смеяться через годы, сидя где-нибудь на веранде собственного дома, и говорить: «А помнишь то утро в Мехико, когда ты испугался после нашего первого раза?» Но сейчас, в этом самом утре, осадок от этой паники еще не до конца растворился. И Александра, будучи женщиной чуткой и проницательной, улавливала в поведении Джорджа легкую, едва заметную тень — не вины, нет, скорее задумчивости. Словно ее признание о противозачаточных, успокоив его сиюминутный страх, открыло дверь в другую, гораздо более глубокую и сложную комнату их отношений. Комнату, в которую они еще не заходили. Комнату под названием «будущее». Она смотрела на него поверх края своей чашки — он сидел, слегка ссутулившись, устремив взгляд куда-то в пространство между ними, и его тонкие, четко очерченные губы были плотно сжаты, а брови чуть нахмурены. Этот знакомый ей жест — он всегда появлялся, когда Джордж погружался в глубокие размышления, просчитывал варианты, анализировал риски. Обычно это касалось гонок, стратегий, телеметрии. Но сейчас, она чувствовала, предмет его размышлений был куда более личным и куда более важным, чем любой гоночный уик-энд. Она решилась. Не потому, что хотела нарушить его уединение, а потому, что знала: иногда самый трудный разговор нужно начинать первой. Легко, почти игриво, но с той подспудной серьезностью, которую он, с его аналитическим умом, непременно уловит. — Знаешь, — произнесла она, растягивая слова и глядя на него с легкой, чуть лукавой улыбкой, — я, конечно, понимаю, что утро у тебя выдалось нервное. Но твоя реакция... она была такой бурной. Словно ты только что узнал, что твоя машина не прошла техосмотр перед самой гонкой. Он поднял на нее глаза, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на смущение. — Я просто... ответственный человек, Алекс. Я привык все контролировать. А тут я потерял контроль над самой важной сферой. — Самой важной? — она приподняла бровь, делая глоток кофе и продолжая игру. — Надо же. А я-то думала, что самая важная сфера для тебя — это давление в шинах или угол атаки переднего антикрыла. Он слабо улыбнулся, но улыбка вышла немного натянутой. — Не уводи разговор в сторону. Ты же понимаешь, о чем я. О тебе. О нас. О... последствиях наших действий. — О последствиях, — эхом повторила она, и ее голос стал чуть тише, чуть интимнее. Она поставила чашку на подоконник и, обхватив колени руками, посмотрела на него в упор. — Значит, ты так боишься этих последствий? Настолько, что готов был вызывать спасательную службу прямо в номер? Он нахмурился, улавливая изменение ее тона. — Я не боюсь, я... — Ты не хотел бы ребенка, Джордж? — перебила она, и ее вопрос, произнесенный мягким, почти нежным голосом, повис в воздухе, словно тяжелое, бархатное полотно. — Я имею в виду, в принципе? Когда-нибудь? В далекой, туманной перспективе? Или сама мысль об этом вызывает у тебя желание бежать в горы и записываться в монахи? Он замер. Его серо-голубые глаза расширились, а кадык дернулся, когда он сглотнул. Она видела, как в его голове, в этом мощном, аналитическом процессоре, с бешеной скоростью проносятся мысли, как он пытается расшифровать ее интонацию, понять, шутка это или серьезный вопрос, требующий такого же серьезного ответа. И она, глядя на его замешательство, почувствовала легкий укол совести — но лишь легкий. Потому что этот разговор был нужен. Им обоим. И лучше начать его сейчас, в тишине их уединенного номера, чем потом, когда на них обрушится реальность. Он молчал долго. Так долго, что она уже начала жалеть о своем порыве, о том, что перевела их легкое утреннее подтрунивание в такое серьезное русло. Но затем он глубоко вздохнул, провел ладонью по своим все еще влажным после душа волосам и, отставив пустую чашку в сторону, посмотрел на нее — прямо, открыто, без тени своей обычной мраморной сдержанности. — Это... это очень важный вопрос, Александра, — начал он, и его голос прозвучал низко, спокойно, с той особой, тщательно выверенной интонацией, с какой он обычно говорил о вещах, имеющих для него первостепенное значение. — И я не хочу отвечать на него небрежно или поспешно. Ты заслуживаешь честного, продуманного ответа. Можно мне несколько минут, чтобы собраться с мыслями? Она кивнула, чувствуя, как ее собственное сердце начинает биться быстрее. Младшая не ожидала такого... такого серьезного подхода. Она думала, он отшутится, скажет что-то вроде «конечно, хочу, но лет через десять», и на этом тема будет закрыта. Но он, как всегда, превзошел ее ожидания. Он действительно собирался говорить с ней о детях. Здесь и сейчас. И от этого осознания по ее телу пробежала дрожь — не страха, а какого-то трепетного, благоговейного волнения перед той глубиной, которую он готов был ей открыть. Расселл поднялся с кровати и подошел к окну, встав рядом с ней, но глядя не на нее, а на просыпающийся Мехико, расстилающийся внизу. Солнце уже поднялось выше, и его лучи играли на его русых волосах, превращая их в расплавленное золото. Его профиль — точеный, греческий — был напряжен, но не враждебен. Скорее, сосредоточен, как у человека, готовящегося произнести очень важную речь. — Я много думал о будущем, — начал он, и его голос звучал глухо, словно он говорил сам с собой. — Не о том будущем, которое связано с контрактами, подиумами и чемпионскими титулами. А о том, которое наступает после. Когда гаснут прожектора, затихает рев трибун, и ты остаешься один в пустом боксе, глядя на свой болид, который еще час назад был центром вселенной, а теперь — просто груда металла и карбона. Я много раз представлял себе эту тишину. И каждый раз она пугала меня своей пустотой. Он повернулся к ней, и его серо-голубые глаза, эти холодные озера, сейчас были полны такого тепла и такой уязвимости, что у нее перехватило дыхание. — А потом появилась ты. И та тишина перестала быть пугающей. Потому что в ней была ты. Твой смех. Твой голос. Твои большие карие глаза, в которых я тону каждый раз, когда смотрю в них. И я понял, что мое будущее — это не болид, не трасса, не чемпионство. Мое будущее — это то, что за пределами. Я не хочу звучать слишком громко, но, возможно… это ты. Он сделал шаг к ней и опустился на корточки перед ее креслом, так что их лица оказались на одном уровне. Взял ее руки в свои, их пальцы переплелись. Его прикосновение было нежным, но твердым, словно он хотел передать ей через это касание всю серьезность своих следующих слов. — Я хочу детей, Алекс, — произнес он, и его голос дрогнул. — Но совсем не сейчас... Даже не через год. Сейчас мы только начали наш путь, и нам нужно время, чтобы узнать друг друга по-настоящему, построить наш общий фундамент, научиться жить вместе, делить быт, ссориться и мириться, путешествовать, просто быть вдвоем. Я хочу насладиться каждым мгновением нашей любви, прежде чем мы станем родителями. Потому что я знаю: когда появится ребенок, он станет центром нашей вселенной, и это правильно, это прекрасно, но та глава, где есть только мы вдвоем, — она бесценна. Я хочу прожить ее полностью, до последней страницы. Он замолчал, переводя дыхание, и его глаза, полные слез, которые он не пытался скрыть, смотрели прямо в ее душу. — Но если ты спросишь меня, вижу ли я нас через пять, семь, десять лет... я вижу. Я вижу дом. Не квартиру в Монако, не пентхаус в Лондоне, а настоящий дом. Где-нибудь в тихом месте, может быть, в английской деревне, или на юге Франции, или даже здесь, в горах Мексики. С садом, где будут расти чайные розы, пионы или лилии. С большой, светлой кухней, где ты будешь учить меня готовить свои мексиканские блюда. С гостиной, в которой будет камин и огромные книжные полки, заставленные твоими альбомами по искусству и моими старыми гоночными журналами. И я вижу детей. Наших детей. Мальчика и девочку. Или двух девочек. Или двух мальчиков. Это неважно. Важно, что у них будут твои глаза — огромные, карие, в которых отражается весь мир. И твоя улыбка — та самая, белоснежная, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. И, возможно, моя дурацкая педантичность и любовь к порядку, над которой ты так любишь смеяться. Он поднес ее руки к своим губам и поцеловал — каждую ладонь, каждый пальчик, нежно, благоговейно. — И когда я думаю об этой картине, Алекс, о доме, полном детского смеха и твоего голоса, мое сердце замирает от счастья и страха одновременно. От счастья — потому что это самое прекрасное, что я могу себе представить. От страха — потому что я до ужаса, до дрожи боюсь не справиться. Александра не могла не заметить, как собственное сердце бьется быстрее с каждой секундой. Вопрос, который, казалось, задала девушка в шутку, оказался для Джорджа серьезной пищей для размышления. И теперь она слушала его, и каждое его слово падало в душу, словно драгоценный камень, складываясь в мозаику того будущего, о котором она сама боялась даже мечтать. Он говорил о доме, о саде, о детях с ее глазами — и это было так конкретно, так осязаемо, так по-джорджевски продуманно и в то же время так пронзительно искренне, что она не могла сдержать слезинку, которая предательски скатилась по щеке. — Джордж, — прошептала она, высвобождая свои руки из его хватки и обхватывая ладонями его лицо — это прекрасное, и сейчас такое живое, такое теплое лицо. — Ты прав: не сейчас. Сейчас я хочу быть просто твоей. Узнавать тебя каждый день заново. Ссориться из-за пустяков и мириться. Путешествовать с тобой по всему миру, смотреть на закаты в разных уголках планеты и знать, что где бы мы ни были, наш дом — это мы сами. Я хочу насладиться этой главой. Полностью. Она притянула его лицо ближе и без раздумий поцеловала — нежно, трепетно, едва касаясь губами. — И когда мы будем готовы, тогда… мы станем родителями, да? Он прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. Его дыхание, все еще неровное после долгой, эмоциональной речи, смешивалось с ее дыханием. Они сидели так, в тишине, наполненной всем тем, что было сказано и что не нуждалось в словах. Солнце Мехико поднималось все выше, заливая комнату золотистым, ликующим светом. Где-то внизу шумел город, живущий своей обычной, бурной жизнью. А они, двое людей, нашедших друг друга в этом огромном, хаотичном мире, сидели, прижавшись лбами, и строили свое общее будущее. Не на песке сиюминутных страстей, а на прочном, выстраданном фундаменте взаимного уважения, честности и той самой любви, которая не боится трудных вопросов и долгих, серьезных разговоров. — Значит, договорились, — прошептал он наконец, не открывая глаз, и его тонкие губы тронула легкая, счастливая улыбка. — Сначала мы. Потом — они. — Договорились, — эхом отозвалась она, целуя его в уголок губ. — А теперь, мистер «я-все-просчитал-на-десять-лет-вперед», может быть, мы все-таки позавтракаем? Я умираю с голоду. И, кажется, в твоем идеальном плане на будущее ты забыл предусмотреть пункт «утренние тако для голодной бабочки». Он рассмеялся — тем самым, редким, открытым смехом, от которого у нее каждый раз пели ангелы в душе. — Прошу прощения, мисс Сен-Млё. Это непростительное упущение с моей стороны. Немедленно исправлю. Я знаю одно место за углом, где подают лучшие тако в Поланко. И, предвосхищая твой вопрос: да, я уже проверил их рейтинг на TripAdvisor и прочитал все отзывы. Четыре и восемь десятых звезды. Она закатила глаза, но в ее взгляде плескалось столько нежности, что никакие слова были не нужны. — Конечно, проверил. Ты безнадежен, Джордж Уильям Расселл. — Безнадежно влюблен в тебя, — парировал он, поднимаясь и протягивая ей руку. — И это единственная безнадежность, с которой я готов мириться до конца своих дней.

***

Возвращение в реальность после Мехико далось Александре труднее, чем она ожидала. Не потому, что реальность была плоха — напротив, их отношения с Джорджем, прошедшие через горнило того утреннего, обнажающего душу разговора, стали только крепче, глубже, осознаннее. Они научились слышать друг друга не только в моменты страсти и нежности, но и в тишине, в паузах между словами, в тех мелочах, из которых и состоит подлинная близость. Трудность заключалась в другом: в необходимости снова расставаться. Снова отпускать его на другой конец света, в шумный, пропитанный бензином и адреналином мир гонок, а самой оставаться в тишине своей маленькой студии в Монако, перебирая воспоминания, словно четки, и считая часы до его следующего звонка. Все это ощущалось Александрой как погружение в странный, сумеречный мир, где время текло иначе — то стремительно, сжимая дни в тугие, неразличимые комки, то мучительно медленно, растягивая минуты в вязкую, тягучую бесконечность. Она снова была одна среди акварельных рисунков, книг по искусству и того особого, едва уловимого запаха, который, казалось, все еще хранил следы его присутствия, хотя он улетел уже несколько дней назад. Она ловила себя на том, что постоянно прикасается к вещам, которые напоминали о нем — к броши с сапфировой бабочкой, лежащей в шкатулке, к его забытой футболке, которую она тайком забрала из отеля и теперь надевала по ночам, чтобы чувствовать его запах, к фотографиям в телефоне, которые она пересматривала бесчисленное количество раз, словно пытаясь оживить застывшие пиксели. Джордж улетел в Сан-Паулу через два дня после их судьбоносного разговора. Прощание в аэропорту Мехико было долгим и мучительным — он не мог оторваться от ее губ, она не могла разжать пальцы, вцепившиеся в лацканы его пиджака. Они стояли посреди шумного терминала, не замечая никого вокруг, и целовались так, словно пытались надышаться друг другом на все предстоящие дни разлуки. «Я буду звонить каждый вечер», — шептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. «Я буду ждать каждого звонка», — отвечала она, вдыхая его запах, чтобы сохранить его в памяти до следующей встречи. Сен-Млё, в свою очередь, пыталась наладить свою собственную жизнь в Монако. Она с головой погрузилась в работу — закончила наконец статью о влиянии футуризма на эстетику гоночных автомобилей, которая была принята в престижный искусствоведческий журнал, и начала новое исследование, посвященное мексиканскому мурализму. Она гуляла по набережной, встречалась с немногочисленными, но верными друзьями, ходила на выставки и в кино. Она старалась жить полной жизнью, не замыкаться в четырех стенах в ожидании его звонков. Но каждый вечер, ровно в то время, когда Расселл обычно освобождался, она уже сидела с телефоном в руках, и ее сердце замирало в сладком, томительном предвкушении. Их формат «private but not secret» работал — по крайней мере, так им казалось. Александра после Мексики не появлялась на гонках, и Джордж, следуя их договоренности, не афишировал их отношения после одноразового интервью на пресс-конференции, но и не скрывал их, когда его спрашивали напрямую. На вопрос одного из журналистов в Бразилии о его романе с бывшей невестой Шарля Леклера, он, чуть помедлив, ответил с той самой сдержанной, но теплой улыбкой, которая была его визитной карточкой: «Я очень ценю мою личную жизнь и предпочитаю не комментировать ее публично. Но я счастлив. Очень счастлив». Этого было достаточно, чтобы таблоиды взорвались новыми заголовками, но без конкретики, без «грязного белья», которое так любят смаковать. Кармен, вопреки опасениям Александры и Джорджа, вела себя на удивление тихо. Испанка, казалось, полностью погрузилась в свою карьеру — она давала интервью, участвовала в фотосессиях, запускала какую-то собственную линию косметики. Алекс, наблюдая за ней в лентах новостей, чувствовала странную смесь облегчения и смутной, необъяснимой тревоги. Слишком тихо. Слишком гладко. Хищники не уходят в спячку просто так. Они затаиваются перед прыжком. И ее интуиция, ее женское, обостренное годами жизни в мире интриг чутье, не обмануло ее. Первые звоночки прозвучали в пятницу, сразу после свободной практики Джорджа. Сначала это были почти незаметные, шепотом произнесенные комментарии в социальных сетях. Анонимные аккаунты, созданные буквально вчера, оставляли под фотографиями Алекс или постами с Джорджем в Instagram едкие, полные яда сообщения: «Интересно, сколько заплатил Расселл за ночную бабочку?», «Перелетела от Леклера к Расселлу — видимо, у британца кошелек толще», «Скромная искусствоведша, ага. Знаем мы таких скромниц, они по яхтам и гостиничным номерам скачут». Модераторы быстро удаляли эти комментарии, но они появлялись снова и снова, с разных аккаунтов, словно грибы после дождя. Александра старалась не обращать внимания. Она знала правила игры: в интернете всегда найдутся тролли и завистники, и лучшая стратегия — игнорировать их, не давать им той реакции, которой они жаждут. Она заблокировала несколько наиболее агрессивных аккаунтов и продолжила жить своей жизнью, убеждая себя, что это просто случайные всплески ненависти, неизбежные для любой публичной фигуры. Но Расселл, с его аналитическим умом и обостренным чувством справедливости, воспринял это иначе. Он позвонил ей, как только узнал, и его голос, обычно такой спокойный и ровный, звенел от с трудом сдерживаемого гнева. — Это не просто так всё, бабочка, — говорил он, и она слышала, как он меряет шагами свой гостиничный номер. — Я вижу паттерн. Эти комментарии слишком однотипные, слишком целенаправленные. Они бьют в одну точку: выставить тебя охотницей за деньгами, и прости, Господи… эскортницей. Это продуманная кампания, а не случайная активность хейтеров, понимаешь? — Джордж, ну кому это может быть нужно? — устало спрашивала она, хотя в глубине души уже знала ответ, просто не хотела верить. — Мы же никому не мешаем. Мы просто живем своей жизнью. В трубке повисла тяжелая пауза. А потом он произнес имя, которое она так боялась услышать: — Кармен. Думаю, что это она. Я знаю ее, Алекс. Она не сдалась бы так тихо, тем более, что были угрозы с ее стороны. Она просто сменила тактику. Теперь она бьет не по мне, а по тебе. И делает это исподтишка, в ее стиле. После этого разговора тревога Александры, дремавшая где-то на задворках сознания, вышла на поверхность и поселилась в ее груди постоянным, ноющим фоном. Она совсем перестала выходить из дома, ведь каждый угол маленького Монако теперь казался опасным, стала внимательнее следить за тем, что пишут о ней в прессе и социальных сетях, и с каждым днем замечала все больше и больше тревожных сигналов. Какие-то мелкие, бульварные издания, о существовании которых она раньше и не подозревала, начали публиковать заметки с «разоблачениями»: «Темное прошлое мексиканской красавицы: кто на самом деле Александра Сен-Млё?», «От постели к постели: любовные похождения новой пассии Расселла». Статьи были написаны грязно, с намеками и полуправдой, без конкретных фактов, но с таким расчетом, чтобы у читателя сложилось нужное впечатление. Она пыталась не читать, но не могла. Каждая такая заметка была словно удар ножом в ее и без того израненное самолюбие. Она, Александра, которая всю жизнь боролась с комплексами, которая стеснялась своей родинки, своего происхождения, своей «неидеальности», снова чувствовала себя загнанной в угол, униженной, оплеванной. Она плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы днем Джордж, если он вдруг позвонит, не услышал слез в ее голосе. Она не хотела, чтобы он волновался. Не хотела быть обузой, слабой, нуждающейся в защите. Но с каждым днем эта ноша становилась все тяжелее. В воскресенье вечером, когда она сидела в своей студии, тупо уставившись в экран ноутбука, где была открыта очередная грязная статья, ее телефон завибрировал. Она вздрогнула, ожидая увидеть имя Джорджа, но на экране высветился незнакомый номер. Она, поколебавшись, ответила. — Сеньорита Сен-Млё? — голос в трубке был женским, резким, деловитым. — Это журналистка издания «La Verdad». Мы готовим небольшой материал о вас и хотели бы задать несколько вопросов. В частности, нас интересует, как вы прокомментируете слухи о том, что ваши отношения с Шарлем Леклером были фикцией, призванной скрыть вашу истинную деятельность в качестве эскортницы для состоятельных клиентов спортивной отрасли? Александра почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Ее руки задрожали, а к горлу подступил комок тошноты. — Это ложь, — выдавила она, и ее голос прозвучал с той самой ноткой стали, которая выдавала весь негатив скопившийся в груди девушки. Но даже несмотря на эту ноту, голос звучал беспомощно. — Грязная, отвратительная ложь. У меня нет никаких комментариев для вашего издания. Она сбросила звонок и швырнула телефон на диван, словно он обжигал ей пальцы. Ее трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Вот оно. Началось. То, чего она боялась больше всего. Кармен перешла от шепота в социальных сетях к прямому, массированному удару через прессу. Она не знала, сколько просидела так, обхватив колени руками и раскачиваясь из стороны в сторону, когда телефон зазвонил снова. На этот раз это был Джордж. Она ответила, и, услышав его встревоженный голос, не выдержала и разрыдалась. — Бабочка, что случилось? — его голос был полон паники. — Я только что прочитал эту статью... эту мерзость, которую опубликовал какой-то испанский таблоид. Ты в порядке? Я вылетаю к тебе, не буду оставаться на брифинг после гран-при. — Нет! — выкрикнула она сквозь в трубку, всхлипывая. — Не надо, Джордж! У тебя только только завершилась гонка, тебе, как минимум, стоит отдохнуть немного, да и брифинг… Ты не можешь все бросить и прилететь из-за какой-то глупой статьи! Я в порядке, это просто шок. — Это не глупая статья, — его голос стал жестким, стальным. — Это спланированная атака на твою репутацию. На нашу репутацию. И я не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как тебя смешивают с грязью. Я вылетаю сегодня же. — Джордж, прошу тебя, — она попыталась взять себя в руки, вытерла слезы. — Я справлюсь. Я сильная. Ты же знаешь. Просто... это было неожиданно. Но я справлюсь. А ты должен быть там. Ты нужен команде. Ты борешься за чемпионство, в конце концов, так что сосредотачивайся и не думай обо мне, хорошо? Он долго молчал, и она слышала в трубке его тяжелое, неровное дыхание. Наконец, он произнес глухо: — Я позвоню своему адвокату. И пресс-атташе команды. Мы примем меры. Эта клевета не останется безнаказанной. И, Алекс... — его голос дрогнул, стал мягче, — пожалуйста, не читай эту грязь. Обещай мне. Выключи телефон, закрой ноутбук. Пойди погуляй, встреться с друзьями, посмотри глупую комедию. Все, что угодно, только не позволяй им залезть тебе в голову. Ты — чиста и я это знаю. И никакая клевета этого не изменит. Слышишь меня? — Слышу, — прошептала она, чувствуя, как по щекам снова текут слезы — на этот раз благодарности и небольшого секундного облегчения. — Спасибо, Джордж… Что мы обо мне… Поздравляю тебя с победой! Я горжусь тобой, гонка была прекрасна, ты доволен результатом? — Доволен, бабочка, но без тебя скучновато, хочу поскорее домой. — ответил он. — Завтра прилечу и мы все обсудим. У меня будет несколько дней до Лас-Вегаса. Мы проведем их вместе. И мы поговорим. Обо всем. Я не хочу, чтобы между нами оставались недомолвки, бабочка. К огромной, светлой любви, заполнившей сердце девушки до краев, примешивалась теперь и тревога — та самая, липкая, холодная тревога, которая поселилась в ней после первых грязных комментариев в сети и которая теперь, после звонка журналистки из «La Verdad», превратилась в постоянный, ноющий фон. Она боялась не за себя — к осуждению и сплетням она, выросшая в мире, где ее внешность и происхождение всегда были предметом обсуждения, привыкла. Она боялась за него. За Джорджа. За то, что эта грязь, эта клевета, это планомерное уничтожение ее репутации бросит тень и на него, повредит его карьере, его имиджу, его отношениям со спонсорами и командой. Она боялась стать для него обузой — той самой «токсичной» женщиной, от которой одни проблемы и скандалы. И еще она боялась, что он, увидев всю эту грязь, усомнится в ней. Не сейчас, не сразу. Но зерно сомнения, однажды посаженное, имеет свойство прорастать. А что, если он, читая эти статьи, эти гнусные намеки на ее «темное прошлое», начнет задаваться вопросами? А что, если он поверит, что она действительно была с Шарлем ради денег и статуса? Что ее любовь — лишь хорошо продуманный спектакль? Эти мысли, иррациональные, порожденные страхом и неуверенностью, мучили ее по ночам, заставляя ворочаться без сна и до боли сжимать в руках его футболку.

***

А тем временем в Лондоне, в своей квартире, Кармен Монтеро Мундт смотрела трансляцию гонки в записи. Она сидела в кожаном кресле, с бокалом красного вина в руке, и на ее губах играла тонкая, холодная улыбка. Она видела триумф Джорджа. И вместо того, чтобы чувствовать боль или сожаление, она чувствовала лишь холодную, расчетливую ярость. Он победил и каждая его улыбка, адресованная в камеру, были словно пощечина лично ей, Кармен. Он строил свое счастье на руинах их отношений, и он делал это так демонстративно, так... красиво, что это сводило ее с ума. Она отставила бокал и взяла телефон. Открыла галерею и снова, в сотый раз, просмотрела те самые фотографии — Джордж и Александра, целующиеся под лондонским дождем. Эти снимки, такие красивые, такие кинематографичные, то, чего у нее с Расселлом не было никогда. Ей нужно что-то, что уничтожит именно Александру. То, что сотрет ее в порошок. Для этого нужно нечто большее, чем слухи. Нужна история. Грязная, убедительная история, подкрепленная «свидетельствами» и «доказательствами». И она, Кармен, знала, как создать такую историю. У нее были связи в мире желтой прессы — журналисты, готовые за хорошие деньги написать все, что угодно. У нее были знакомые среди персонала отелей и ресторанов, которые могли «подтвердить», что видели Александру с разными богатыми мужчинами. Она открыла заметки на телефоне и пробежала глазами по своему плану. Он был расписан до мелочей: кому заплатить, что сказать, какие «доказательства» предоставить. Оставался последний штрих — выбрать момент. Момент, когда удар будет наиболее болезненным, наиболее разрушительным. И она знала, когда он наступит. Удар, который, как она надеялась, разрушит их хрупкое счастье раз и навсегда. Она подняла бокал и, глядя на экран телевизора, где Джордж стоял на подиуме, обливаясь шампанским, произнесла вслух, словно тост: — За вашу любовь, голубки. За вашу красивую, чистую, возвышенную любовь.

***

Джордж прилетел в Ниццу поздним вечером следующего дня, когда небо над Лазурным берегом уже окрасилось в глубокие, бархатисто-синие тона, а огни аэропорта дробились в лужах, оставшихся после недавнего дождя. Александра встречала его в зале прилета, и когда она увидела его высокую, плечистую фигуру, выходящую из зоны таможенного контроля, ее сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, радостном ритме. Он был уставшим — под серо-голубыми глазами залегли тени, а русые волосы, обычно безупречно уложенные, были в легком беспорядке после долгого перелета. Но когда он увидел ее, стоящую с небольшим букетом, его лицо озарилось такой искренней, такой мальчишеской радостью, что все страхи и сомнения Алекс на мгновение отступили. Он подошел к ней, бросил сумку на пол и, не говоря ни слова, заключил в объятия — крепкие, отчаянные, словно боялся, что она исчезнет. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая родной, сводящий с ума запах — мята, бергамот, что-то пряное, а теперь еще и едва уловимый аромат самолетного кондиционера и усталости. И в этот момент, стоя посреди шумного зала прилета, не замечая никого вокруг, она почувствовала, как все трещины в ее душе, появившиеся за эти дни разлуки и тревог, начинают затягиваться. — Я скучал, — прошептал он в ее волосы, и его голос, хрипловатый от усталости и эмоций, был самым прекрасным звуком на свете. — Так скучал, что, кажется, разучился дышать. — Я тоже, — ответила она, чувствуя, как к горлу подступает комок. Джордж отстранился и посмотрел ей в глаза, и в его взгляде, таком знакомом и таком родном, она увидела не только любовь, но и ту самую, скрытую тревогу, которая мучила и ее. — Нам нужно многое обсудить, бабочка. Но не сейчас. Сейчас я просто хочу быть с тобой. Просто дышать с тобой одним воздухом. Они поехали в Монако, и всю дорогу, сидя на заднем сиденье такси, держались за руки, не в силах оторваться друг от друга. Их пальцы переплелись, и это простое, почти детское прикосновение говорило больше, чем любые слова. Она чувствовала тепло его ладони, его пульс, бьющийся в такт с ее собственным, и думала о том, что именно в такие моменты — тихие, лишенные пафоса и страсти, — и рождается настоящая близость. Дни, проведенные в княжестве, пролетели как одно мгновение, но это мгновение было наполнено такой плотностью чувств и событий, что, казалось, вместило в себя целую жизнь. Они не строили грандиозных планов, не ходили по ресторанам и светским мероприятиям. Они просто были вместе — в ее маленькой студии, где он, со своей педантичностью, немедленно навел идеальный порядок (она смеялась, наблюдая, как он складывает ее разбросанные книги ровными стопочками), на прогулках по набережной, где они, держась за руки, смотрели на закаты, окрашивающие море в немыслимые оттенки розового и золотого, в постели, где они, наконец, могли не торопиться, узнавая друг друга заново, с каждым прикосновением, с каждым поцелуем. И они говорили. Много, долго, иногда до рассвета. О том страхе, что поселился в них обоих после начала кампании по дискредитации Алекс. О его беспомощности — Джордж, привыкший все контролировать, не мог защитить ее от невидимого врага, бьющего исподтишка. О ее чувстве вины — ей казалось, что это из-за нее, из-за ее прошлого, из-за ее отношений с Шарлем, на них обрушился этот шквал грязи. — Это не твоя вина, — твердо сказал он, сидя напротив нее на диване и сжимая ее руки в своих. — Ты слышишь меня, Алекс? Ты не сделала ничего плохого. Ты просто... жила. Любила. Была собой. А то, что... — он запнулся, подбирая слово, и его тонкие губы сжались в жесткую линию, — ...есть женщина, не способная смириться с тем, что ее бросили, решила выместить свою злобу на тебе — это не твоя вина. Она слушала его и чувствовала, как по щекам текут слезы — не горькие, не отчаянные, а очищающие. Слезы облегчения от того, что он не винит ее. Что он видит правду. Что он, несмотря ни на что, с ней. Но женская интуиция все ещё чувствовала подвох. И он касался не только действий Мундт. — Я боюсь, Джордж, — призналась она шепотом. — Боюсь, что эта грязь прилипнет ко мне. Что люди будут смотреть на меня и видеть не меня, а тот образ, который она создала. Что ты... что ты устанешь от всего этого. От скандалов, от косых взглядов, от необходимости постоянно оправдываться. Он поднес ее руки к своим губам и поцеловал каждую ладонь, каждый пальчик — нежно, благоговейно. — Я никогда не устану от тебя, бабочка. И я пройду через любой ад, если в конце этого ада будешь ты.

***

В Лас-Вегас они решили полететь вместе. Он встретил их ослепительным, кричащим блеском, который после сдержанной, аристократичной красоты Монако казался почти вульгарным, но в то же время пьянящим, возбуждающим, обещающим приключения. Город греха, город, где все возможно, где стираются грани между реальностью и иллюзией, где можно быть кем угодно и делать что угодно, не оглядываясь на условности. И Александра, ступившая на раскаленный асфальт Стрипа под руку с Джорджем, чувствовала, как ее собственная душа, измученная неделями тревог и сомнений, отзывается на эту безумную, свободную энергию. Их поселили в роскошном отеле-казино, и их номер, расположенный на одном из верхних этажей, поражал воображение своей вычурной, почти театральной роскошью. Огромная кровать под балдахином, джакузи с видом на огни Стрипа, бар, уставленный хрустальными графинами. — Здесь мы можем быть только вдвоем, — сказал он, распахивая шторы и глядя на море огней внизу. — Никаких журналистов, никаких сплетен. Только ты и я. Она подошла к нему сзади и обняла, прижимаясь щекой к его спине. — Звучит как сказка. Только боюсь, что реальность все равно нас найдет. Он повернулся и, взяв ее лицо в свои ладони, посмотрел ей прямо в глаза. — Пусть находит. Мы встретим ее вместе. А сейчас... — его взгляд скользнул по ее фигуре, облаченной в простое, но элегантное платье черного цвета, и в его серо-голубых глазах зажегся тот самый, знакомый ей огонек, от которого у нее всегда подгибались колени, — сейчас я хочу, чтобы мы просто были счастливы. Здесь и сейчас. Гоночный уик-энд в Лас-Вегасе был особенным — не только потому, что это была относительно новая, яркая гонка в календаре, но и потому, что напряжение, скопившееся за последние недели, достигло своего пика. Джордж был собран, сосредоточен, словно сжатая пружина, и Александра, наблюдая за ним в паддоке, видела, как он борется с теми демонами, что терзали его изнутри. Незримое присутствие Кармен ощущалось повсюду: в косых взглядах некоторых журналистов, в шепотках за спиной, в тех самых грязных статьях, которые продолжали выходить, словно по расписанию. Александра держалась. Она улыбалась, когда камеры направлялись на нее, элегантно позировала в своих безупречных нарядах — сегодня на ней был брючный костюм изумрудного цвета, подчеркивающий ее цветотип, — и делала вид, что не замечает перешептываний. Однако внутри у нее все кипело. Страх, злость, обида — все это бурлило под маской светской невозмутимости, ища выхода. Но он себя так и не находил. С каждым мгновением юная девушка все больше мечтала спрятаться в глубине номера, а ещё лучше на краю света, где не будет ни интернета, ни людей. Вечер после медиа-дня должен был стать их временем. Временем, когда они, укрывшись от всего мира в роскошном номере с видом на ослепительный, кричащий неоном Стрип, могли бы наконец выдохнуть, забыть о грязных статьях, о шепотках за спиной, о незримом, но таком осязаемом присутствии Кармен, которое, словно ядовитый туман, проникало в каждую щель их, казалось бы, герметичного счастья. Но реальность, жестокая и неумолимая, распорядилась иначе. Сен-Млё не помнит, как они с Джорджем оказались снова в отеле, как принимали душ. Ее мгновенно потянуло за собой царство Морфея, заставляя тело и голову отдыхать. Только вот Джордж так и не смог отпустить себя. Весь этот проклятый медиа-день его донимали с этими блядскими слухами об Алекс. Кто-то, имея наглость, даже показал ещё одну статью. В этот раз более подробную. Расселл, понявший, что сон никак не настигает его, лишь оставил поцелуй на лбу младшей и, одевшись в прямые брюки с идеальной стрелкой и обычную рубашку, спустился в бар при отеле.

***

Расселл вернулся в номер поздно, когда стрелки часов уже перевалили за полночь. Он не стал включать верхний свет — лишь тусклый, янтарный свет от ночника на прикроватной тумбочке разбавлял густую, вязкую темноту, в которой плавали, словно призраки, очертания мебели. Александра больше не спала. Она лежала в огромной, нелепо роскошной кровати, укутавшись в шелковую простыню, и смотрела в потолок, по которому, проникая сквозь неплотно задернутые шторы, бегали разноцветные блики от рекламных щитов Стрипа. Она слышала, как открылась дверь, как его шаги — тяжелые, неровные, совершенно не похожие на его обычную, пружинистую походку — пересекли гостиную и замерли где-то у барной стойки. Звякнуло стекло. Плеснула жидкость. Тишина. Она знала, куда он уходил. Знала, потому что, проснувшись около часа ночи от холода пустой постели рядом, не нашла его ни в гостиной, ни в ванной. Только короткое сообщение в телефоне, отправленное два часа назад: «Не спится. Пойду в бар внизу. Не жди». И она, прочитав эти сухие, лишенные привычной нежности строки, почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось и упало в бездонную, звенящую пустоту. Она не стала ему писать. Не стала звонить. Она просто лежала и ждала, глядя в потолок и прокручивая в голове все те ядовитые слова, что прочитала сегодня в очередной статье, присланной ей «заботливым» анонимным аккаунтом. «Александра Сен-Млё: от Шарля Леклера к Джорджу Расселлу — постельная карьера мексиканской охотницы за кошельками». И фотографии. Те самые, из Лондона, где они целуются под дождем. Только теперь, снабженные подписями, превращающими их самый сокровенный, самый чистый момент в грязную сделку. Она села в постели, когда услышала его шаги, приближающиеся к спальне. Он вошел — высокий, плечистый, но в этот момент какой-то сломленный, потерянный. Его русые волосы были в беспорядке, белая рубашка, еще утром безупречно отглаженная, теперь помята и расстегнута у ворота, обнажая загорелую шею и ключицы. В руке он держал стакан с янтарной жидкостью — виски, судя по запаху, который волной докатился до нее. Он остановился в дверном проеме, опершись плечом о косяк, и посмотрел на нее. В тусклом свете ночника его лицо казалось жестким, неподвижным, с плотно сжатыми тонкими губами и тенями, залегшими под серо-голубыми глазами. Но в этих глазах, в этих холодных озерах, которые она так хорошо изучила, плескалось нечто, от чего у нее перехватило дыхание. Не привычная нежность. Не усталость. Там была буря. Там была боль. Там была та самая, тщательно скрываемая, но прорвавшаяся наружу ревность и сомнение, которые она так боялась в нем увидеть. — Ты не спишь, — констатировал он, и его голос, низкий, хрипловатый, был лишен каких-либо интонаций. Просто утверждение факта. — Проснулась от пустоты рядом… Ждала тебя, — ответила она так же ровно, но внутри у нее все дрожало. Она подтянула колени к груди, обхватывая их руками, словно пытаясь защититься от того, что, как она чувствовала, сейчас произойдет. — Ты пил. — Пил, — он кивнул и, оттолкнувшись от косяка, прошел в комнату. Поставил стакан на тумбочку с глухим стуком и сел на край кровати, на максимальном расстоянии от нее, не глядя в ее сторону. Его спина, обтянутая тонкой тканью рубашки, была напряжена, словно натянутая струна. — Мне нужно было подумать. Разобраться в себе. — Ну и как, Джордж Уильям, разобрался? — в ее голосе, помимо воли, проскользнула горечь. Она уже проклинала и ненавидела себя за этот тон, но ничего не могла поделать. Слишком много всего накопилось. Слишком долго она носила в себе этот страх, эту неуверенность, это зерно сомнения, посеянное Кармен и теперь, кажется, давшее свои ядовитые всходы. И причем не только у нее, но и у Джорджа. Он резко повернулся к ней, и в его взгляде, брошенном исподлобья, она увидела подтверждение своих худших опасений. Там, в глубине его глаз, наряду с болью и страстью, плескалось оно — чертово сомнение. Крошечное, но такое убийственное сомнение. — Я читал эти статьи, Александра, — произнес он, и каждое его слово падало тяжелым, ледяным камнем. — Все, что выходят в последние дни. Я читал, что они пишут о тебе. О твоем прошлом. О твоих отношениях с Шарлем. О том, как ты... как ты перебираешься от одного богатого мужчины к другому. Я прекрасно знаю, что это ложь. Знаю, — он ударил кулаком по матрасу, и она вздрогнула. — Но эта ложь, она... она проникает в мозг, понимаешь? Она как червь, который точит изнутри. Я смотрю на тебя, на твою красоту, на твою нежность, и я думаю: а что, если? Что, если я — просто очередная ступенька в твоей карьере? Что, если ты уйдешь от меня так же, как ушла от Шарля, когда найдешь кого-то более успешного, более богатого, более... — Замолчи! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на крик, полный боли и ярости. Она вскочила с кровати, и простыня соскользнула с ее тела, оставляя в тонкой шелковой ночнушке, но она, в этот момент, даже не заметила этого. Алекс стояла перед ним — обнаженная, дрожащая, с пылающими щеками и глазами, полными слез, которые она сейчас напрочь отказывалась проливать. — Как ты смеешь? Как ты смеешь, после всего, что между нами было сомневаться во мне? После того, как я разорвала помолвку с Шарлем, человеком, который боготворил меня, ради тебя? Ради того, чтобы быть с тобой, терпеть эту грязь, эти сплетни, эти косые взгляды? Как ты смеешь? Он тоже встал. Резко, стремительно, оказавшись вплотную к ней. Его глаза, полные той же ярости и той же боли, впились в ее. Он был пьян — она чувствовала запах виски, смешанный с его обычным дорогим парфюмом, — но не настолько, чтобы не контролировать себя. Скорее, алкоголь снял ту мраморную маску, за которой он так тщательно прятал свои истинные чувства, и теперь перед ней стоял не идеальный джентльмен, а живой, уязвимый, разъяренный мужчина. — Потому что я боюсь, Алекс! — прорычал он, и его голос, низкий, вибрирующий, заполнил всю комнату, а в этих больших серых глазах застыла влажная пелена. — Боюсь потерять тебя! Боюсь, что ты исчезнешь так же внезапно, как появилась, оставив меня с этой... этой пустотой, которая была во мне до тебя и которую, я знаю, ничто больше не заполнит! Ты — мой кислород, Алекс, и от одной мысли, что я могу тебя лишиться, я схожу с ума, как самый конченный идиот! Он схватил ее за плечи — не грубо, но властно, притягивая к себе. Его пальцы впились в ее кожу, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать об этой ночи. Она совершенно не сопротивлялась, лишь смотрела в его глаза, в эти бездны, полные отчаяния и желания, и чувствовала, как ее собственное тело, вопреки разуму, вопреки обиде и гневу, откликается на его близость. Ее соски, касающееся его твердой груди даже через тонкую шелковую ткань, напряглись и затвердели. Между ног, там, где еще минуту назад была лишь пустота и холод, разлилось предательское, горячее тепло. — Ты — мой, — прошептала она, и ее голос, срывающийся, полный слез и страсти, был самым честным признанием, на которое она была способна. — Слышишь? Только мой. И я никуда не уйду от тебя. Джордж не ответил словами. Вместо этого он впился в ее губы поцелуем — жестким, требовательным, совершенно не похожим на те нежные, трепетные поцелуи, которые она так любила. Это были наказание, утверждение права собственности, отчаяние — всё в одном флаконе. Его язык, горячий, властный, проник в ее рот, сталкиваясь с ее языком, подчиняя, требуя ответа. И Александра ответила с той же яростью, с той же голодной страстью, запуская пальцы в его растрепанные волосы и притягивая его голову еще ближе, словно хотела слиться с ним воедино, раствориться в нем без остатка. Его руки, отпустив ее плечи, заскользили по ее телу, заползая под надоедливую ткань пижамы, которая сейчас была лишней — жадные, грубоватые, исследующие каждый изгиб с той собственнической требовательностью, которой она раньше в нем не знала. Он сжал ее грудь, и она застонала ему в рот — не от боли, а от того острого, пьянящего удовольствия, которое рождалось от этой смеси грубости и страсти. Его большие пальцы терзали ее соски, скручивая, сжимая, посылая разряды электричества прямо в низ живота. Она выгнулась в его руках, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его возбуждение, твердое, горячее, упирается в ее живот сквозь ткань брюк. Он оторвался от ее губ и, тяжело дыша, посмотрел ей в глаза. Его зрачки были расширены, почти полностью поглотив радужку, и в них, в этих бездонных черных колодцах, она видела отражение своего собственного, такого же безумного желания. — Я хочу тебя, — прорычал он, и в его голосе не было и тени той джентльменской сдержанности, к которой она привыкла. Только чистая, неконтролируемая похоть. — Хочу так, что мне больно. Хочу взять тебя так, чтобы ты забыла всех, кто был до меня. Чтобы ты помнила только меня. Только мои руки на твоем теле. Только мой запах. Только мой голос. — Так возьми, — выдохнула она, и ее собственный голос, хриплый, полный желания, прозвучал как вызов. Как разрешение и даже больше — мольба. — Покажи мне, Джордж, докажи самому себе, что я только твоя. Убедись в этом. Он не заставил себя ждать. Резким движением он развернул ее спиной к себе и толкнул к кровати. Она упала на шелковые простыни, и прежде чем успела опомниться, он уже был на ней — тяжелый, горячий, подавляющий своей массой. Его руки, грубые и требовательные, раздвинули ее бедра, и она, инстинктивно, приподняла таз, подставляясь ему, предлагая себя. Она слышала, как звякнула пряжка его ремня, как зашуршала ткань спускаемых брюк, и ее сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало все остальные звуки. А потом он вошел в нее, не став церемониться с бельем, просто сдвинув тонкую ткань стринг в бок. Одним мощным, глубоким, почти жестоким толчком, который вырвал из ее горла сдавленный крик — не от боли, хотя ее тело, не готовое к такому стремительному вторжению, отозвалось вспышкой острого ощущения, а от того самого, темного, животного наслаждения, которое рождается на грани боли и экстаза. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и она чувствовала, как он пульсирует внутри нее — твердый, горячий, заполняющий ее до предела. Его дыхание, тяжелое, прерывистое, обжигало ее затылок. Его руки, сжимающие ее бедра, оставляли на карамельной коже следы, которые завтра превратятся в синяки. — Моя, — прорычал он ей в ухо, и от этого единственного слова, полного собственнической, почти животной ярости, по ее телу пробежала дрожь наслаждения. — Только моя. Повтори это. — Твоя, — послушно выдохнула она, выгибая спину и насаживаясь на него еще глубже. — Только твоя, Джордж. И он начал двигаться. Не нежно, не медленно, как в их первые, полные трепета и узнавания ночи. Он брал ее жестко, ритмично, с той самой необузданной страстью, которая копилась в нем все эти дни, подогреваемая ревностью, страхом, неуверенностью. Каждый его толчок был глубоким, мощным, достигающим той самой точки внутри нее, от которой ее зрение застилало белой пеленой, а из горла вырывались хриплые, сдавленные стоны. Она вцепилась пальцами в шелковые простыни, сминая их, и двигалась в такт его движениям, встречая каждый его выпад, принимая его целиком, без остатка. Он наклонился над ней, и его губы, горячие, влажные, коснулись ее уха, шепча грязные, развратные слова, от которых ее тело содрогалось в сладких конвульсиях. Его голос, низкий, хриплый, вибрировал в самом ее естестве. — Ты создана для меня, бабочка. Только для меня. И я никому, никогда тебя не отдам. Его рука скользнула между их телами и нашла ее клитор — набухший, пульсирующий, жаждущий прикосновений. Его пальцы, грубые, требовательные, принялись терзать его в такт своим мощным, глубоким толчкам, и она закричала — громко, не сдерживаясь, не думая о том, что их могут услышать в соседних номерах. Весь мир сузился до этой точки, до этого момента, до этого мужчины, который брал ее с такой яростной, отчаянной страстью, словно пытался вытрахать из них обоих всю боль, все сомнения, всю ту грязь, что скопилась за последние недели. Сен-Млё кончила первой. Оргазм накрыл ее внезапно, словно взрыв — мощный, ослепительный, вырывающий из ее груди долгий, хриплый крик, переходящий в сдавленные всхлипы. Ее тело выгнулось дугой, сжимаясь вокруг него в ритмичных, неконтролируемых спазмах, и она чувствовала, как он, ощутив ее пульсацию, ускоряется, вбиваясь в нее с еще большей силой. А потом, с низким, гортанным стоном, который прозвучал как ее имя, он излился в нее — горячо, обильно, заполняя ее до самого дна, и она, ощущая его дрожь, его судорожные, последние толчки, чувствовала, как по ее щекам текут слезы — не боли, не обиды, а катарсиса. Блядского, но нужного очищения. Джордж рухнул на нее, тяжело дыша, и они лежали так несколько долгих, наполненных биением сердец и прерывистым дыханием мгновений. Его вес, прижимающий ее к матрасу, был приятной, успокаивающей тяжестью. Его запах — виски, пот, мускус их общей страсти — окутывал ее, словно кокон. Она запустила пальцы в его влажные, растрепанные волосы и нежно, успокаивающе перебирала их, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как расслабляются его мышцы. Наконец, он приподнялся на локтях и перекатился на бок, а после посмотрел ей в глаза. Его лицо, все еще хранящее следы недавней бури, было открытым, уязвимым. В серо-голубых глазах больше не было ни сомнения, ни ярости. Только бесконечная, всепоглощающая нежность и легкая тень стыда за свою несдержанность. — Прости меня, — прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным. — Я был груб… позволил своим страхам взять верх. Я никогда не должен был сомневаться в тебе. Но… Она приложила палец к его губам, заставляя замолчать, а сама устало улыбнулась. — Тшш, — прошептала она, и ее голос, все еще дрожащий после пережитого, был полон нежности. — Ты здесь, со мной. И ты мой. Это все, что имеет значение. Мы обязательно обсудим все, только не сейчас. Ты пьян, а я устала. Поэтому предлагаю принять душ и лечь спать, да? Он поцеловал ее палец, а потом, медленно, благоговейно, накрыл ее губы своими — на этот раз нежно, трепетно, словно прося прощения за свою недавнюю грубость и обещая, что такое больше не повторится. И она, отвечая на его поцелуй, знала, что это не так. Что их любовь — это не только нежность и розовые лепестки. Это еще и бури, и ссоры, и моменты отчаяния. И именно это делает ее настоящей. Они лежали в тишине, прижавшись друг к другу, и разноцветные огни Лас-Вегаса плясали на потолке, словно безмолвные свидетели их примирения. А где-то далеко, в Лондоне, в своей скучной и пустой квартире, Кармен дописывала последние строки своего дьявольского плана, не подозревая, что та самая буря, которую она так тщательно сеяла, только что укрепила их любовь. Но даже если бы знала, это не остановило бы ее. Напротив — придало бы ее мести еще более извращенную сладость. Ведь разрушать счастье, такое огромное, такое всепоглощающее, гораздо интереснее, чем воевать с тенями. Но это было еще впереди. А сейчас, в этом номере, под ослепительным неоном Вегаса, были только они двое. И их любовь, прошедшая через горнило сомнений и вышедшая из него закаленной, словно дамасская сталь.