10

Нью-Йорк в сочельник был именно таким, каким Александра представляла его себе в самых смелых, сказочных мечтах, рожденных старыми фильмами и потрепанными страницами рождественских романов. Улицы Верхнего Ист-Сайда, по которым они неспешно шли, держась за руки, были укутаны в девственно-белое снежное покрывало, которое приглушало звуки, делая городской шум далеким, почти нереальным. Снег, шедший всю ночь и прекратившийся лишь к полудню, лежал на карнизах старых особняков пушистыми шапками, искрился на ветвях голых платанов, обрамляющих авеню, и мягко хрустел под их ногами, оставляя цепочку следов — его, широких и уверенных, и ее, изящных и легких. Воздух был морозным и прозрачным, словно горный хрусталь, и пах дымом из каминных труб, горячими каштанами с тележки уличного торговца и той особенной, неуловимой магией, которая витает в воздухе лишь раз в году — в канун Рождества. Джордж, облаченный в элегантное темно-синее пальто и неизменный серый шарф, выглядел так, словно сошел со страниц модного журнала, но в его глазах сейчас плясали те самые, мальчишеские, задорные искорки, которые появлялись у него лишь в минуты наивысшего, незамутненного счастья. Он вел ее по городу, словно заправский экскурсовод — только не тот, скучный, что монотонно бубнит заученные даты и факты, а тот, что сам влюблен в каждый камень, в каждую подворотню, в каждую историю, которую рассказывает. И от этой его увлеченности, от того, как он жестикулировал, указывая на то или иное здание, как его голос то взлетал от восторга, то опускался до интимного, заговорщицкого шепота, у Александры каждый раз замирало сердце. — Смотри! — он указал на изящный фасад старого особняка, увитого гирляндами из настоящих еловых веток. — Вон в том доме когда-то жила Эдит Уортон. Помнишь, я рассказывал тебе? Она написала «Эпоху невинности». Я, признаться, не читал, но Льюис как-то подарил мне эту книгу, и я все собираюсь... — Он осекся, заметив ее улыбку, и смущенно потер переносицу. — Прости, я, наверное, утомил тебя своими рассказами. — Нисколько, — ответила она, сжимая его руку в своей и чувствуя, как тепло его ладони проникает сквозь шерстяную ткань перчаток. — Продолжай. Мне нравится слушать, как ты рассказываешь. У тебя глаза горят, как у ребенка, который только что нашел под елкой самый желанный подарок. Он засмеялся — тем самым, низким, хрипловатым смехом, от которого у нее всегда по спине бежали мурашки. Опустив на нее взгляд полный вселенской любви, он согласился: — Так и есть. Я нашел свой подарок, точнее… в это Рождество он нашел меня сам. Они прошли через Центральный парк — заснеженный, безмолвный, похожий на волшебный лес из скандинавской сказки, где каждое дерево было укутано в белую мантию, а каждый мостик, перекинутый через замерзший ручей, казался порталом в другое измерение. Джордж купил им по стаканчику горячего какао у тележки, и они, попивая густой, сладкий напиток, смотрели, как на катке Воллман-Ринк, под оглушительные звуки рождественских мелодий, кружатся пары: кто-то неуклюже, держась за бортики, кто-то с грацией профессиональных фигуристов. Джордж предложил Алекс тоже покататься, но она, бросив взгляд на свое все еще ноющее запястье, отказалась, и они просто стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели на этот праздник жизни. — Знаешь, — произнес он задумчиво, глядя на каток, — я в детстве обожал Рождество. Не из-за подарков — хотя их я тоже любил, конечно. А из-за этого вот... ощущения волшебства. Когда кажется, что воздух звенит, и все вокруг пропитано ожиданием чуда. А потом я вырос, и Рождество превратилось просто в выходной день в календаре. В повод купить подарки родным и разослать поздравительные открытки партнерам. Я думал, что это нормально. Что все так живут. Что волшебство для детей. А сегодня... — он повернулся к ней, и в его серо-голубых глазах, подсвеченных огнями катка, она увидела отражение того самого, детского, давно забытого восторга, — сегодня я снова его чувствую. Это волшебство. И все только благодаря тебе. Она не нашла, что ответить. Просто привстала на цыпочки и поцеловала его — быстро, невесомо, почти не касаясь губ, Расселл в ответ мягко и довольно улыбнулся и, взяв ее под руку, повел дальше, через парк, к Пятой авеню. Пятая авеню в сочельник была царством витрин. Каждый магазин, каждый бутик, каждый универмаг соревновался друг с другом в вычурности и великолепии рождественских декораций, превращая обычную прогулку в путешествие по сказочным мирам. У витрины Saks Fifth Avenue они задержались надолго — Сен-Млё, завороженная, разглядывала оживших кукол, танцующих под музыку Чайковского, а парень смотрел и думал о том, что ни одна, даже самая искусная витрина не сравнится по красоте с тем, как сияют ее огромные карие глаза, в которых отражаются тысячи разноцветных огоньков. Дальше был Rockefeller Center с его знаменитой, уходящей в небо гигантской елкой, сияющей тысячами огней. Вокруг толпились туристы со всего мира, звучала разноязыкая речь, смех, музыка, и они, затерявшись в этой толпе, чувствовали себя не знаменитостями, за которыми охотятся папарацци, а обычными влюбленными, затерянными в огромном, прекрасном, равнодушном к их славе городе. — Смотри, — привлекла его внимание Александра, указывая на витрину небольшого, спрятавшегося между гигантами букинистического магазинчика, мимо которого они проходили. — Какая прелесть! Они зашли внутрь, и девушка, забыв обо всем на свете, погрузилась в изучение старых, пахнущих пылью и временем фолиантов, стоящих на полках. Джордж наблюдал за ней из-за соседнего стеллажа, и его сердце наполнялось такой щемящей, такой всепоглощающей нежностью, что он едва мог различить происходящее от собственной, выдуманной в голове сказки. Она была в своей стихии — среди книг, среди искусства, среди тишины, нарушаемой лишь шелестом переворачиваемых страниц. Ее пальцы, тонкие и изящные, касались корешков с присущей ей благоговейной трепетностью. И он вдруг отчетливо, с кристальной ясностью понял, что именно эти моменты — не пафосные признания под звездами, не дорогие подарки и не светские рауты, а вот эти тихие, интимные, наполненные присутствием минуты — и есть то самое счастье, которое он так долго искал. Сен-Млё нашла старинное, в потертой кожаной обложке издание сказок Андерсена с иллюстрациями Артура Рэкхема и, сияя от радости, показала ему. — Смотри, какая красота! У меня была такая книга в детстве, только не такая старая, конечно. Я обожала «Дюймовочку». Знаешь, наверное, именно из-за этой сказки я так полюбила бабочек. Помнишь, там в конце Дюймовочка улетает с эльфом на спине ласточки, и на ней платье из лепестков, а за ней летят бабочки... Джордж, конечно, купил ей эту книгу, но секунды не думая. Несмотря на ее протесты, несмотря на уверения, что это слишком дорого, что она не может принять такой подарок. — Это не подарок, — сказал он, вкладывая сверток в ее руки. — Это инвестиция в нашу общую библиотеку. В наш будущий дом, помнишь? Эта книга займет там почетное место. Может быть… Джордж не договорил, ведь младшая прижала сверток к груди и посмотрела на него таким взглядом, что у него закончилось умение связывать речь. — Ты невыносим, Расселл. Ты знаешь об этом? — Знаю, — спокойно согласился он, наклоняясь и целуя чужой лоб. — Но ты все равно меня любишь. — Люблю, — прошептала она. — Очень сильно люблю. Они вышли из букинистического магазина, и морозный воздух, обжигающий после тепла и запаха старых книг, заставил их обоих поежиться. Александра покрепче прижала к груди сверток с книгой и взяла Джорджа под руку. Они уже собирались повернуть обратно в сторону отеля, когда услышали оклик. — Извините! Прошу прощения, сэр, мэм! Они обернулись. Перед ними стоял молодой человек — лет двадцати пяти, с взлохмаченной, припорошенной снегом шевелюрой, в нелепой вязаной шапке с помпоном и с профессиональной фотокамерой на шее. Его лицо, раскрасневшееся от мороза, сияло той самой, открытой, дружелюбной улыбкой, которая свойственна людям, искренне влюбленным в свое дело. — Простите, что прерываю, — сказал он, чуть запыхавшись. — Я уличный фотограф. Снимаю портреты для социального проекта. Суть в том, что я дарю вам фотографию, но прежде чем ее отдать, прошу вас представиться друг другу. Знаете, как в первый раз. Говорят, это помогает людям вспомнить, с чего все начиналось. Заново влюбиться, так сказать. Не желаете поучаствовать? Александра и Джордж переглянулись. В его глазах она увидела ту самую, озорную искорку, которая говорила: «Давай! Это будет весело!». Поэтому Сен-Млё улыбнулась и кивнула. — Мы согласны, — сказала она фотографу. Тот просиял еще больше. — Отлично! Тогда встаньте вот сюда, на фоне этого особняка. Свет сейчас просто волшебный. Обнимите друг друга. Не смотрите в камеру — смотрите друг на друга. Вот так. Замечательно! Щелчок. Вспышка. И момент — тот самый, единственный, неповторимый, — застыл на матрице его камеры навсегда. Они на фотографии: она, смотрит на него снизу вверх, прижимая к груди сверток с книгой, снежинки запутались в ее темных волосах, на губах — та самая, белоснежная, сияющая улыбка; он, склонившись к ней, глядит на нее с тем выражением абсолютного, всепоглощающего обожания, которое не могут скрыть никакие мраморные маски. — Итак, — фотограф опустил камеру и, достав из кармана маленький блокнотик, приготовился записывать, — теперь, как мы и договаривались, представьтесь друг другу. Полными именами. Джордж повернулся к Александре, и на его лице, раскрасневшемся от мороза, появилась та самая, церемонная, чуть шутливая улыбка, с какой он обычно обращался к ней в моменты их первых, еще робких встреч. Он слегка поклонился и протянул ей руку, словно они действительно только что встретились. — Джордж Уильям Расселл, — произнес он, и его голос, низкий, бархатистый, прозвучал в морозном воздухе особенно отчетливо. — Гонщик. Педант. И безнадежно влюбленный в вас джентльмен, мисс. Она рассмеялась — тем самым, переливчатым, заразительным смехом, который, казалось, разогнал облака над их головами, — и, присев в шутливом реверансе, вложила свою ладонь в его. — Александра Малена Сен-Млё, — с мурчащим акцентом произнесла она, и ее имя, такое длинное, такое мелодичное, такое непривычное для англоязычного уха, прозвучало в тишине заснеженной улицы, словно строчка из старинного романса. И тут случилось то, чего она не ожидала. Джордж, все еще держа ее руку в своей, замер. Его улыбка, только что бывшая шутливой, вдруг стала задумчивее, словно он только что услышал нечто невероятно важное, нечто такое, что перевернуло его мир. Он смотрел на нее, но его взгляд был устремлен куда-то сквозь, словно он, услышав ее полное имя, увидел какую-то новую, еще не изведанную им грань ее личности. И прежде чем Александра успела спросить, в чем дело, Джордж, глядя куда-то в пространство между ними, тихо, почти беззвучно, произнес, словно пробуя эти слова на вкус: — Александра Малена Сен-Млё... — Он сделал паузу, и его голос, низкий, хрипловатый, был полон какого-то странного, почти благоговейного восхищения. — Боже, как же это шикарно звучит. Мелодично. Словно музыка. Словно... песня. Александра почувствовала, как краска заливает ее щеки. То ли от морозного воздуха, который к вечеру стал совсем ледяным, то ли от взгляда этого мужчины, который смотрел на нее так, словно впервые увидел. Она хотела что-то сказать, отшутиться, но слова застряли в горле. А Расселл, все еще пребывая в каком-то странном, мечтательном трансе, вдруг добавил — тихо, словно размышляя вслух: — Интересно, как бы звучало... Александра Малена Расселл? — Он произнес это негромко, почти шепотом, но каждое слово упало в морозную тишину, словно тяжелая, драгоценная капля. Он, казалось, даже сам не до конца осознал, что только что сказал вслух. Но она услышала. Услышала и замерла на месте, чувствуя, как сердце сначала пропускает удар, а затем пускается вскачь, словно пытаясь догнать уходящий поезд. Ее глаза, огромные, карие, расширились от изумления и того самого, трепетного, щемящего предвкушения, которое рождается только в моменты, когда будущее вдруг приоткрывает свою завесу. Она смотрела на него — на его мраморный профиль, на заснеженные русые волосы, на длинные пальцы, все еще сжимающие ее ладонь — и не могла вымолвить ни слова. Джордж, словно очнувшись от своего транса, вдруг понял, что только что ляпнул. Его глаза, встретившиеся с чужими, расширились от ужаса и смущения. — Я... я не это имел в виду... То есть имел, но не сейчас... То есть... Черт, Расселл, ты идиот! — Он зажмурился и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него следы собственной неловкости. — Прости, Алекс. Это вырвалось случайно. Я просто задумался о том, как звучит твое имя, и мое подсознание... Нет, не слушай меня. Я несу чушь. Но младшая уже не слушала оправданий. Она смотрела на него — на этого мужчину, который только что, посреди заснеженной нью-йоркской улицы, невзначай, сам того не осознавая, примерил ей свою фамилию — и чувствовала, как внутри, где-то глубоко под сердцем, распускается огромный, теплый, сияющий цветок. Не страх. Не сомнение. А та самая, абсолютная, кристальная уверенность в том, что этот человек — ее судьба. Что он думает о ней не как о временной спутнице, не как о красивом аксессуаре к своей жизни, а как о будущей жене. О матери своих будущих детей. О той, с кем он хочет прожить всю оставшуюся жизнь. — Александра Малена Расселл, — повторила она медленно, но уверенно, словно пробуя эти слова на вкус, и ее губы, пухлые, покрасневшие от мороза, растянулись в белоснежной, счастливой улыбке. — Знаешь... звучит очень даже неплохо. Мне нравится. Старший замер, глядя на нее, и в его глазах сейчас плескалась целая вселенная: удивление, облегчение, радость и та самая, безбрежная, ничем не замутненная любовь. — Правда? — выдохнул он, все еще не веря своему счастью. — Ты не злишься? Я правда не планировал... — Я знаю, — она приложила палец к его губам, заставляя замолчать. — Именно поэтому это так и ценно. Ты не планировал. Ты просто... подумал об этом. О нас. О будущем. И это, — она привстала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, — это лучшее рождественское признание, которое я когда-либо слышала. Фотограф, все это время тактично делавший вид, что его здесь нет, наконец кашлянул, тактично напоминая о своем присутствии. — Эм... я не хочу прерывать этот прекрасный момент, но ваш снимок готов, — он протянул им Polaroid, на котором, медленно, словно по волшебству, проявлялось их изображение: двое влюбленных, застывших в объятиях под снегопадом. — И, если позволите... я видел много пар за время этого проекта. Но вы... вы берегите друг друга, короче. Джордж взял снимок и долго смотрел на него, не в силах оторваться. Потом аккуратно, словно величайшую драгоценность, убрал Polaroid во внутренний карман своего пальто — поближе к сердцу. — Обещаю, — сказал он, обращаясь то ли к фотографу, то ли к Александре, то ли к самой судьбе. — Я буду беречь ее. И они пошли дальше, держась за руки, по заснеженным улицам Манхэттена. Позади остались Rockefeller Center, Пятая авеню, букинистический магазинчик и уличный фотограф. А впереди — целая жизнь. И фамилия Расселл, которая прозвучала в этот сочельник как обещание, была запечатлена в сердце девушки.

***

Она добрались до Верхнего Ист-Сайда, мерно шагая по заснеженным, притихшим улицам, сами не зная куда, — просто позволяя городу вести их за собой, сворачивая то в один переулок, то в другой, туда, где светили особенно яркие гирлянды, или где из окон старых особняков доносилась приглушенная рождественская музыка, или где воздух был особенно пропитан ароматом корицы и хвои. Время, казалось, замедлило свой бег, растягивая минуты в тягучий, золотистый мед, и Александра, шагая рука об руку с Джорджем, чувствовала себя частью какой-то старинной, прекрасной сказки — той самой, которую она так любила в детстве, засыпая над потрепанным томиком Андерсена. Ее мысли все еще кружились вокруг того, что случилось у букинистического магазина. «Александра Малена Расселл». Он произнес это так просто, так естественно, словно эти слова всегда жили в его голове и лишь ждали подходящего момента, чтобы сорваться с губ. И она, услышав их, не испугалась, хотя скажи ей подобное еще месяц назад, да что уж там, неделю назад, то Алекс схватил бы ужас. Сейчас же она почувствовала лишь глубокое, спокойное, ничем не замутненное счастье. Счастье знать, что этот прекрасный мужчина видит их будущее так же ясно, как видит траекторию своего болида на трассе. Что он думает о ней не как о временной спутнице, а как о жене. Младшая взглянула на британца украдкой, пока он, увлеченный, рассказывал ей что-то о Генри Клеве Фрике и его потрясающей коллекции живописи, которую они обязательно должны посетить. Его щеки раскраснелись от мороза, русые волосы, припорошенные снегом, выбились из-под шарфа, а глаза горели мальчишеским восторгом, который она так полюбила. Джордж выглядел счастливым. По-настоящему, беззаботно, абсолютно счастливым. И от осознания того, что она — одна из причин этого счастья, у нее каждый раз сердце сжималось. Резкое осознание, что она правда любит Джорджа в любом его проявлении, ударило где-то в районе солнечного сплетения. И да, она готова провести с ним остаток жизни. — Джордж, — мягко позвала она и прервала она его лекцию, и он, запнувшись на полуслове, посмотрел на нее с легким удивлением. — Спасибо тебе. — За что? — старший приподнял бровь, и на его тонких губах заиграла лукавая, почти кошачья улыбка. — За все, Джорджи. За то, что терпел мои сомнения. За... за эту сказку. — Она обвела рукой заснеженную улицу, сияющие гирлянды, старые особняки, укутанные в снег и подняла глаза на возлюбленного. — Я никогда не думала, что со мной может случиться такое. Что я могу быть так... счастлива и любима. Расселл резко остановился, потянув девушку на себя. Взяв ее личико в свои ладони, он посмотрел прямо в глаза Александре. — Это только начало, бабочка, — сказал он с некой обезоруживающей искренностью, которая пробрала ее до мурашек. — Я обещаю тебе, что впереди будет еще много-много такого счастья. Она хотела ответить, но в этот момент они оба услышали скрипучий, дребезжащий голос, раздавшийся откуда-то сбоку: — А ну-ка стойте, голубки! Они вздрогнули и обернулись. На старой, чугунной скамейке, засыпанной снегом, сидела крошечная, сгорбленная старушка. На ней было старомодное, но очень элегантное пальто из темно-зеленого сукна, отороченное по воротнику вытершимся мехом, на седых, словно иней, волосах красовалась смешная вязаная шапочка с помпоном, а из-под нее выглядывали живые, блестящие, удивительно ясные для ее возраста глаза — цвета выцветшего неба. В руках она держала большую деревянную трость, которой и указала куда-то над их головами. — Вы, милые мои, стоите прямо под омелой, — объявила она, и ее морщинистое лицо расплылось в лукавой, почти детской улыбке. — А это, знаете ли, неспроста. Джордж и Александра, как по команде, подняли головы. Над ними, свисая с изящного кованого фонаря, и вправду висела веточка омелы — перевязанная алой бархатной ленточкой, с мелкими, белыми, словно фарфоровыми ягодками, которые мерцали в свете уличных гирлянд, словно крошечные жемчужины. Откуда она здесь взялась, посреди Верхнего Ист-Сайда, было решительно непонятно, но выглядела она так, словно ее повесили специально для них. — Омела, — прошептала Александра, чувствуя, как уголки ее губ помимо воли ползут вверх. — Я слышала о традиции... — Традиция традицией, — перебила ее старушка, поудобнее устраиваясь на скамейке и явно приготовившись к долгому рассказу, — но мало кто знает, откуда она пошла. А я знаю. Я, может, и старая, но память у меня крепкая, — она постучала себя тростью по виску и подмигнула им. — Хотите, расскажу? Джордж, который все еще держал Александру за руку, бросил на нее быстрый, вопросительный взгляд. Она едва заметно кивнула — ей вдруг безумно захотелось услышать эту историю, здесь, сейчас, посреди заснеженного Нью-Йорка, в сочельник, стоя под веткой омелы с мужчиной, которого она любила больше жизни. — Мы с радостью послушаем, — сказал он, слегка поклонившись старушке с той самой, свойственной ему галантностью, которая всегда трогала Александру до глубины души. Старушка просияла, словно ей только что вручили самый желанный подарок, и, сложив руки на набалдашнике трости, начала. Ее голос, дребезжащий и тихий, вдруг стал удивительно выразительным, напевным, словно она читала древнюю, давно забытую сагу: — Давным-давно, в те времена, когда боги еще ходили по земле, а в лесах жили эльфы и духи, был у богини любви Фригг сын по имени Бальдр. И был он так светел, так добр и так прекрасен, что все живое на земле поклялось Фригг никогда не причинять ему вреда. Все деревья, все травы, все звери и птицы дали эту клятву. Все, кроме одного — маленького, невзрачного растеньица, которое росло высоко на ветвях дубов, не касаясь земли. Омелы. Фригг не заметила ее, не взяла с нее клятвы, и коварный бог Локи воспользовался этим. Он сделал стрелу из веточки омелы и вложил ее в руку слепого бога, который, не ведая, что творит, поразил прекрасного Бальдра прямо в сердце. Старушка замолчала, переводя дыхание, и тишина, повисшая над заснеженной улицей, была такой густой и звенящей, словно весь мир замер, слушая ее рассказ. Даже снег, казалось, перестал идти. — Горе Фригг было безмерно, — продолжила она, и ее голос дрогнул, словно она сама была той безутешной матерью. — Она оплакивала сына три дня и три ночи, и слезы ее, падая на омелу, превращались в белые, сияющие ягоды. И случилось чудо — магическая сила растения, смешанная с силой материнской любви, вернула Бальдра к жизни. Он воскрес, прекрасный, как прежде, и радость богов была безгранична. А Фригг, в знак своей благодарности, благословила омелу и поклялась: отныне каждый, кто пройдет под ее ветвями, получит поцелуй — как знак того, что любовь сильнее смерти, что она способна воскрешать и дарить вечную жизнь. Старушка замолчала и, переведя взгляд с Александры на Джорджа, улыбнулась им — той самой, мудрой, всепонимающей улыбкой, какой, наверное, улыбались своим внукам древние старухи-сказительницы. — Так-то, голубки, — сказала она уже своим обычным, скрипучим, но теплым голосом. — А теперь я вижу: вы стоите под омелой. И я вижу — вы любите друг друга. Так поцелуй же свою даму под ветвями, мальчик! Не заставляй ждать. Будет вам вечная любовь, да брак в грядущем году. Уж я-то в этом толк знаю, поверьте. Александра почувствовала, как краска заливает щеки. Она повернулась к Джорджу и увидела, что он смотрит так, словно кроме нее во всем мире ничего не существует. В его серо-голубых глазах, подсвеченных огнями гирлянд и отражающих белые ягодки омелы над их головами, плескалось целое море. И в этом бескрайнем водоеме чужих очей девушка тонула добровольно, желая изучить вдоль и поперек. — Ты слышала, что сказала эта мудрая леди, — прошептал Расселл, и уголки тонких губ тронула лукавая, но бесконечно нежная улыбка. — Брак в следующем году. Звучит как предсказание. — Ты же не веришь в предсказания, — самодовольно прошептала Сен-Млё в ответ, но ее губы уже сами тянулись к его, а руки легли на чужие плечи, чувствуя под тканью пальто тепло его тела. — В это я готов и хочу поверить, — шепотом ответил он, наклоняясь к ней. — Я сделаю всё, чтобы это предсказание сбылось, Алекс. И под веточкой омелы, перевязанной алой лентой, под снегом, который снова начал тихо, неслышно падать с темнеющего неба, под скрипучий, довольный смешок старой женщины на скамейке, они поцеловались. Это был нежный, трепетный, полный обещания поцелуй — тот самый, что, согласно легенде, дарит вечную любовь и воскрешает из мертвых. И Александра, закрыв глаза и растворяясь в его тепле, чувствовала, что именно сейчас, в этот самый миг, в ней воскресает что-то, что долгое время было мертво — вера в чудеса. Вера в то, что любовь действительно способна победить все: страх, сомнения, время, расстояние. Даже смерть. Когда они наконец оторвались друг от друга, старушка на скамейке удовлетворенно кивнула и, тяжело опираясь на трость, поднялась. — Вот и славно, — сказала она, поправляя свою смешную шапочку. — А теперь идите, детки. У вас впереди целая жизнь. И помните, что я вам сказала: вечная любовь — она не в сказках, она здесь, — она постучала себя по груди, туда, где билось сердце. — Берегите ее. И друг друга. С Рождеством вас. — С наступающим, — хором ответили они, и старушка, еще раз кивнув, медленно, чуть прихрамывая, побрела по заснеженной улице, пока ее фигура не растворилась в сгущающихся сумерках, словно она была не реальным человеком, а посланницей самой Фригг, явившейся к ним в эту волшебную ночь, чтобы закрепить все события сочельника. Алекс задумчиво смотрела ей вслед: — Как ты думаешь, она была настоящей? — прошептала она, не оборачиваясь к Джорджу. — Я не знаю, — ответил он, притягивая девушку к себе ближе. — Но я знаю, что после такого поцелуя мы просто обязаны пожениться в следующем году. Иначе нарушим все законы мифологии. Этой пылкой уверенностью в будущем Расселл вызвал у младшей звонкий смех, словно та все еще не верила в происходящее. — Я подумаю над этим, мистер Расселл. Но, знаешь, — она привстала на цыпочки и чмокнула его в уголок губ, — кажется, богиня Фригг и та старушка уже все решили.

***

Вечер сочельника окутал Манхэттен густыми, бархатистыми сумерками, в которых огни города сияли особенно ярко, словно драгоценные камни, рассыпанные по черному бархату небес. Джордж и Александра, уставшие, но переполненные той особенной, тихой эйфорией, которую приносит лишь долгая прогулка по зимнему городу в компании любимого человека, медленно брели по Пятой авеню обратно к своему отелю. Ее голова принималась к его плечу, а рука Джорджа обнимала за талию, и они шли в ногу, сами того не замечая, словно их тела, утомленные, но счастливые, давно уже жили в едином ритме, который не требует слов. В холле отеля их встретило тепло, пахнущее хвоей, корицей и дорогим парфюмом, и огромная, украшенная серебристыми шарами и живыми цветами ель, возвышающаяся до самого потолка. Портье, элегантный мужчина с бакенбардами, приветствовал их вежливым поклоном, и британец, проходя мимо, вдруг остановился и, обернувшись к Александре, сказал с той самой, мальчишеской, заговорщицкой улыбкой, которую она так любила: — Я знаю, что ты устала. Но у меня есть еще одна идея. Последняя на сегодня. Обещаю. Алекс, уже предвкушая горячую ванну и мягкий халат, почти вымученно простонала в ответ что-то неразборчивое, но он уже тянул ее за руку обратно к выходу. — Всего на полчаса, бабочка. Нельзя встречать Рождество в гостиничном номере, каким бы роскошным он ни был. Это против всех законов! — Но Джоооордж, — устало окликнула его Александра, — Давай помедленней, пожалуйста. — Бабочка, у нас всего 20 минут до Рождества! Может мне тебя на руки взять? — быстрые ладони старшего уже переместились на чужую талию, заставляя Сен-Млё упереться руками. — Ну уж нет! Ещё спину сорвешь со мной на руках таскаться, поэтому просто пообещай мне массаж в горячей ванне, — взглянув снизу-вверх и быстро поморгав, в шутку выдвигает свое условие Александра, но серо-голубой, пронзительный взгляд лишь блестит в ответ, а тонкие губы растягиваются в улыбке. — Для тебя все, что угодно, маленькая госпожа, но сначала Рождество! — окончательно отрезает Расселл и тянет француженку за руку к выходу, параллельно пытаясь словить такси. Они вновь оказались в Рокфеллер-центре, который в наступающую рождественскую ночь был не просто площадью — он был сердцем города, бьющимся в такт тысячам огней, отражающихся в заснеженных тротуарах и в глазах людей, собравшихся здесь со всего мира. Огромная ель, сияющая, словно упавшая с небес звезда, возносилась к темному, бархатному небу, на котором, казалось, сами ангелы зажгли свои самые яркие свечи. Музыка — негромкая, обволакивающая, льющаяся откуда-то из динамиков, спрятанных среди гирлянд, — смешивалась с разноязыким гулом толпы, с детским смехом, со звоном колокольчиков уличных торговцев, продающих горячий сидр и жареные каштаны. В воздухе витал тот самый, неповторимый аромат — смесь хвои, ванили, морозной свежести и предвкушения чуда. Они нашли свободное местечко чуть в стороне от основного скопления людей, у массивной каменной балюстрады, с которой открывался вид на каток и на гигантскую, сверкающую золотом статую Прометея. Джордж, сказав «стой здесь, я сейчас», исчез в толпе и вернулся через несколько минут, держа в руках два высоких бумажных стаканчика с дымящимся горячим шоколадом и две тонкие палочки бенгальских огней. — Где ты их раздобыл? — изумилась Сен-Млё, принимая из его Джорджа стаканчик и согревая озябшие пальцы. — Это Нью-Йорк, милая, — ответил он с той самой, чуть самодовольной улыбкой, которая появлялась стоило ему удивить младшую. — Здесь можно достать все, что угодно. Даже волшебство. Они стояли, прижавшись друг к другу, потягивая густой, сладкий, обжигающий напиток, и смотрели, как на катке, под оглушительную мелодию «Let It Snow», кружатся пары. Кто-то, смеясь, падал в сугроб, кто-то, наоборот, с грацией профессионального фигуриста выписывал пируэты. Влюбленные держались за руки, дети, визжа от восторга, гонялись друг за другом. И во всем этом — в музыке, в смехе, в сиянии елки, в морозном воздухе, — было столько жизни, столько чистого, незамутненного счастья, что у Александры защипало в глазах. Она стояла, опираясь спиной на грудь Джорджа, чувствуя, как его руки обнимают ее, как дыхание касается ее волос, и думала о том, какой долгий, извилистый, полный боли и сомнений путь они прошли, чтобы оказаться здесь — вдвоем, в этом волшебном городе, в эту самую волшебную ночь в году. Думала о том, как она боялась довериться, боялась снова обжечься, боялась повторить судьбу своих отношений с Шарлем. Боялась, что Джордж, ее мраморный принц, окажется таким же, как все. Что его любовь — это лишь красивая обертка, под которой скрывается пустота и неизбежное предательство. Но он доказал обратное. Доказал не громкими словами и не пафосными жестами, а вот этим — своим терпением, своей нежностью, своей готовностью ждать. Он доказал, когда не стал давить, не стал уговаривать, а просто купил ей билет и молча ждал, примет ли она его приглашение. Доказал сегодня — когда невзначай, думая, что его никто не слышит, прошептал ее имя со своей фамилией, словно примеряя их общее будущее на вкус. Он был не Шарлем. Он был Джорджем. Ее Джорджем. Тем, кто ни разу, ни единым словом или поступком, не дал ей повода усомниться в нем. И сейчас, стоя под сияющей елкой Рокфеллер-центра, вдыхая морозный воздух и чувствуя, как сердце британца бьется в такт с собственным, Алекс вдруг поняла — с той самой, кристальной, абсолютной ясностью, которая приходит лишь в самые важные, судьбоносные моменты жизни, — что она готова. Готова связать с этим человеком свою жизнь. Готова делить с ним не только праздники и путешествия, но и серые будни, и бессонные ночи, и страхи, и сомнения. Готова стать Александрой Маленой Расселл. И эта мысль, еще несколько недель назад вызывавшая у нее панику, сейчас наполняла ее лишь глубоким, спокойным, ничем не замутненным счастьем. — Джорджи, — прошептала она, чуть поворачивая голову, чтобы видеть его лицо. — Знаешь, что я поняла? — Что? — он посмотрел на нее сверху вниз, и в его глазах, отражающих сияние елки, плясали золотые искорки. — Я поняла, что очень сильно люблю тебя. Так, как не любила никого и никогда. И.. я больше не боюсь. Расселл ничего не ответил. Только смотрел на нее, а его глаза сейчас были теплыми, словно летнее море, и полнились любовью. А потом он наклонился и нежно, трепетно, прямо там, под сияющей елкой, на глазах у тысяч людей, которые, впрочем, были слишком заняты собственным счастьем, чтобы обращать на них внимание, прильнул к пухлым губам своей девушки. Где-то далеко, на башне, часы начали отбивать полночь. И толпа вокруг них взорвалась радостными криками, объятиями, смехом. Рождество наступило. Джордж, не прерывая поцелуя, чиркнул зажигалкой, и в его руке, а затем и в ее, зажглись бенгальские огни — тонкие, серебристые палочки, рассыпающиеся тысячами искр. Искры эти, золотые, серебряные, ослепительно-белые, взлетали в морозный воздух, смешиваясь со снежинками, и в их свете лицо Расселла казалось лицом волшебника, пришедшим из сказки, чтобы подарить ей самое главное рождественское чудо. Чудо любви. — С Рождеством, моя бабочка, — прошептал Джордж, отрываясь от любимых губ и глядя на девушку сквозь фейерверк бенгальских искр. — С Рождеством, мой Джорджи, — ответила Алекс, смотря в блестящие глаза старшего. Боже, если бы у нее была возможность зарисовать это прям сейчас... Они вернулись в отель далеко за полночь — уставшие, продрогшие, но сияющие той самой, особенной, рождественской радостью, которая, словно теплый свет, лилась изнутри и согревала лучше любого камина. В номере их встретила тишина, полумрак, нарушаемый лишь мерцанием гирлянд на маленькой, стоящей в углу гостиной ели, и бутылка шампанского в серебряном ведерке, которую, видимо, доставили по распоряжению Джорджа, пока их не было. Он открыл ее с тихим, сдержанным хлопком, разлил шипящую, золотистую жидкость по двум хрустальным бокалам, и они, устроившись на диване перед панорамным окном, за которым расстилался сияющий огнями ночной Манхэттен, выпили за Рождество и его чудеса. После третьего бокала, когда легкое, приятное опьянение уже начало разливаться по телу теплой волной, а усталость отступила, уступив место той самой, блаженной, расслабленной истоме, Александра вдруг встрепенулась и, отставив бокал, полезла в свой чемодан, стоящий у дивана. — Я знаю, что мы не договаривались обмениваться подарками, — сказала она, чуть запинаясь и чувствуя, как краска заливает ее щеки, — но у меня есть кое-что для тебя. Только... только не жди ничего грандиозного. Это очень скромный подарок. Очень-очень скромный. Возможно, тебе даже не понравится, но... — Тсс, бабочка, — старший удобнее устроился на диване, поставив свой бокал на журнальный столик, и смотрел на возлюбленную с той самой, теплой, чуть насмешливой, но бесконечно нежной улыбкой. — Ты могла бы подарить мне камень с улицы, и я бы хранил его как величайшую драгоценность. Потому что это от тебя. Алекс, смущаясь и краснея еще больше, протянула ему сверток, завернутый в простую, но элегантную серебристую бумагу и перевязанный бирюзовой атласной лентой. Рассел помедлив развернул, словно боясь повредить что-то хрупкое, и замер, глядя на то, что лежало внутри. Это был шарф. Мягкий, невероятно мягкий, из тончайшего кашемира глубокого, насыщенного оттенка — того самого синего, который так шел к его глазам. Шарф был прекрасен сам по себе, но главное было не в этом. На одном из его концов, серебристыми нитями были вышиты инициалы: «G. W. R.». А рядом с буквой «G», на самом ее изгибе, сидела крошечная, вышитая вручную бабочка — изящная, с расправленными, словно готовыми к полету крыльями, выполненная серебристыми и бледно-голубыми нитями. — Я вышивала сама, — тихо прошептала Сен-Млё, заправляя прядь волос за ухо. — Я знаю, это не идеально. Кривовато, далеко не профессионально. Я не умею так, как те мастера, что делают вещи от кутюр. Но я хотела, чтобы ты... чтобы у тебя было что-то, что я сделала своими руками. Что-то, что будет греть тебя, когда мы не рядом. Что-то, что... Она не договорила. Потому что он, отложив шарф в сторону — бережно, словно величайшую драгоценность, — заключил ее в объятия и прижал к себе. Его губы покрывали ее лицо поцелуями — лоб, щеки, веки, нос, родинку на крыле носа, — и каждый поцелуй был полон такой безбрежной благодарности и нежности, что она чувствовала, как в уголках глаз собираются слезы. — Это самый лучший подарок, который мне когда-либо дарили, — прошептал Джордж, оторвавшись от француженки и глядя на шарф, лежащий на диване. — Самый лучший. Он еще раз притянул ее для поцелуя, мягко забравшись ладонью в темные, гладкие волосы девушки, а потом, словно вспомнив что-то, вдруг отпустил и, встав с дивана, направился к своему чемодану. — У меня тоже есть для тебя подарок. Точнее, два. Они тоже... в общем, они скромные. Но от всего сердца. Расселл вернулся и сел напротив, держа в руках маленькую, обитую бархатом коробочку. Протянул дрожащими руками. Алекс открыла и удивленно ахнула. На бархатной подушечке лежал брелок для ключей. Но не обычный, не фабричный, а ручной работы: маленькая, изящная бабочка, выполненная из серебра и покрытая тончайшим слоем эмали глубокого, переливающегося синего цвета — того самого, сапфирового, как брошь, которую он подарил на сардинском пляже. Крылья бабочки были усыпаны мельчайшими, сияющими в свете ламп кристаллами, а усики — тончайшей серебряной проволокой — трепетали, словно живые. — Это ручная работа, — сказал Джордж, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал чуть смущенно. — Я нашел одного мастера в Лондоне. Он делает украшения для королевской семьи. Я попросил его сделать бабочку. Такую, которая была бы похожа на тебя. Хрупкую, но сильную. Прекрасную и свободную. Чтобы ты повесила ее на свои ключи и каждый раз, открывая дверь, помнила: где-то там, далеко или близко, есть человек, который любит тебя больше жизни. Младшая оглядывала брелок брелок, и не сдержалась от того, чтобы разрешить слезе скатиться по щеке. Она хотела что-то сказать, поблагодарить, выразить весь тот океан чувств, что переполнял ее, но слова застряли в горле. А он, воспользовавшись ее молчанием, вдруг полез в карман своих брюк и, смущаясь, словно мальчишка на первом свидании, протянул ей на раскрытой ладони два ключа на простом, но элегантном серебряном кольце. — А это... — Расселл запнулся, провел свободной рукой по своим растрепанным волосам, сглотнул ком, застрявший в горле, и, набрав в грудь побольше воздуха, продолжил, глядя э прямо в карие глазенки, — это ключи от моей квартиры. Я не... я не настаиваю на переезде, нет. Я просто хочу, чтобы ты знала: моя дверь всегда открыта для тебя. В любое время дня и ночи. Ты можешь приезжать, когда захочешь. Оставаться на ночь, на выходные или… или все же навсегда. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро, бабочка. Видеть тебя на своей кухне. Видеть твои книги на моих полках, твои краски на моем столе. Я хочу сделать свою жизнь — нашей. Но я не обязываю тебя переезжать. Это не ультиматум, не требование. Это лишь мое доверие к тебе. И… мое приглашение. Джордж резко замолчал, чувствуя как сердцебиение уходит в пятки от взгляда Сен-Млё, а дрожь по телу отбивает ритм, а Алекс в повисшей между ними тишине слышала лишь стук собственного сердца и чужое дыхание — неровное, прерывистое, выдающее его волнение. Она смотрела на ключи, лежащие на его раскрытой ладони — простые, серебристые, с выгравированным логотипом его жилого комплекса, — и чувствовала, как внутри нее борются два знакомых, вечных соперника: страх и любовь. Страх, старый, липкий, шептал ей на ухо: «Это слишком быстро. Это слишком серьезно. Ты не готова. Ты обожжешься. Ты снова потеряешь себя». А любовь — та самая, огромная, светлая, которую она так долго взращивала в своем сердце, отвечала: «Он не Шарль. Он доказал. Он ждал. Он любит. Доверься». Француженка посмотрела на Джорджа — на его лицо, такое уязвимое, с залегшими под серо-голубыми глазами тенями, с плотно сжатыми, побледневшими от волнения губами. Он ждал ее ответа. И в этих глазах, устремленных на нее, Алекс увидела не давление, не требование, а лишь бесконечную, терпеливую, всепонимающую любовь. И она сделала свой выбор. Тонкие, карамельные пальцы, решительно сомкнулись вокруг ключей, лежащих на ладони британца. Девушка взяла их осторожно, словно величайшую драгоценность, — и прижала к груди, туда, где гулко, часто-часто билось сердце. — Да, — прошептала она. — Я хочу. Хочу сделать твою жизнь нашей, как и мою. И я... я перееду, Джордж. Расселл поднял взгляд, смотря с таким неверием, словно ему послушалась, а потом на его лице медленно, словно рассвет над заснеженным Манхэттеном, разгоралась та самая, редкая, драгоценная улыбка абсолютного, ничем не замутненного счастья. Он не сказал ни слова. Просто притянул ее к себе и поцеловал — долго, нежно, трепетно, запечатывая в этом поцелуе их общее будущее. А за окнами, над сияющим рождественскими огнями Манхэттеном, снова пошел снег — крупные, пушистые хлопья, которые, медленно кружась, падали на заснеженные крыши небоскребов, на каток в Рокфеллер-центре, на пустые скамейки в Центральном парке. Нью-Йорк засыпал, укутанный в белое покрывало, храня в своей груди тысячи историй любви. Но среди всех этих историй была одна — особенная. История о мраморном принце и его бабочке. История, которая только начиналась.