9

Декабрь в Монако был обманчиво теплым — тем самым мягким, ласковым теплом, которое свойственно средиземноморской зиме, когда кажется, что природа сама до конца не может решить, наступили ли холода или можно еще немного помедлить, задержаться в золотистой неге. Днем солнце, низкое, но все еще яркое, заливало черепичные крыши старых домов густым, медовым светом, заставляло воду в порту Эркюль искриться, словно кто-то щедрой рукой рассыпал по ее бирюзовой глади горсть бриллиантовой крошки, и играло бликами на надраенных бортах яхт. А вечерами с моря, откуда-то из-за горизонта, наползала та особенная, влажная, пробирающая до костей прохлада, которая не обжигала морозом, но проникала под одежду, под кожу, заставляя плотнее кутаться в кашемировые палантины и шерстяные пальто, поднимать воротники и ускорять шаг по вымытым до блеска тротуарам. Город, обычно шумный и живущий в ритме светских раутов и деловых встреч, начинал готовиться к Рождеству, и эта подготовка проявлялась не в крикливых украшениях, не в мигающих, аляповатых гирляндах, которые так любят в других столицах, а в той сдержанной, аристократичной, почти незаметной роскоши, которая была свойственна княжеству с его вековыми традициями: в витринах Cartier и Bulgari, выходящих на авеню де ля Коста, появлялись особые, праздничные экспозиции, подсвеченные так, что каждый бриллиант, каждая жемчужина казались волшебными; в холлах отелей устанавливали огромные, до самого потолка, пушистые ели, украшенные не шарами и мишурой, а живыми орхидеями, белыми розами и серебряными лентами; а воздух в крошечных, спрятанных в переулках кондитерских пропитывался густыми, тягучими ароматами корицы, ванили, горячего шоколада и свежей выпечки, от которых кружилась голова и хотелось немедленно зайти, выпить чашечку лунго и съесть круассан с миндальным кремом. Студия Александры в Фонвьее, обычно наполненная тем самым творческим беспорядком, который Джордж в шутку называл «организованным хаосом»: повсюду разбросанные книги по искусству с загнутыми страницами и пометками на полях, акварельные краски вперемешку с кистями, начатые и незаконченные наброски бабочек на мольберте, чашки с недопитым чаем, забытые на подоконнике… теперь тоже преобразилась. Джордж, с его неистребимой, въевшейся в самую душу почти патологической любовью к порядку, принес откуда-то крошечную, но невероятно пушистую искусственную ель — «настоящая осыплется через неделю, а эта будет стоять вечно» — которую они вместе нарядили в прошлые выходные под аккомпанемент рождественского джаза, льющегося из ее старенькой колонки. На ветках, нахохлившись, словно живые, сидели стеклянные бабочки — подарок Ландо Норриса, который, узнав о страсти девушки лучшего друга к этим созданиям, специально заказал целую коллекцию у одной старой венецианской мастерицы. Каждая бабочка была уникальной: одна — из синего муранского стекла с золотыми прожилками, другая была из нежно-розового, словно лепесток закатной розы, третья — прозрачная, с крошечными пузырьками воздуха, застывшими внутри. Рядом с бабочками висели крошечные серебристые гоночные болиды, вырезанные из фольги — трогательная, чуть неуклюжая дань Алекс его профессии, над которой он нежно посмеивался, но которую оценил, а когда вешал первый такой болид на ветку, смущался, как мальчишка. Ель стояла на подоконнике, и по вечерам, когда за окнами сгущались ранние декабрьские сумерки, заливая студию сиреневым полумраком, а Александра зажигала гирлянду на батарейках, крошечные теплые огоньки отражались в оконном стекле, создавая иллюзию, что бабочки и болиды парят в воздухе, в каком-то волшебном, межпространственном танце, не подчиняясь законам гравитации. Прошла неделя после их первого официального свидания в Ницце — того самого, волшебного, с террасой ресторана, увитой плющом и гирляндами, и признаниями, от которых у обоих до сих пор сладко щемило сердце и перехватывало дыхание при одном лишь воспоминании о том вечере. Эта неделя была наполнена той самой, тихой, уютной близостью, которая приходит не сразу, не после первого поцелуя, а лишь после того, как пройдены все бури и штормы, после того, как слова «я тебя люблю» были произнесены и оплачены ценой пережитой боли. Джордж приезжал к девушке каждое утро без исключений, словно по расписанию, иногда с бумажным пакетом, в котором лежали еще теплые круассаны с миндалем, иногда с букетом нежно-розовых лилий, иногда просто так. Он, словно наверстывая упущенное и стремясь компенсировать все те месяцы, когда они вынуждены были скрываться, ухаживал за ней с той же методичностью и неукоснительным вниманием к деталям, с какими готовился к гонкам. Расселл забирал Алекс на долгие, неспешные прогулки по набережной, где они, держась за руки и кутаясь от пронизывающего морского ветра, смотрели на яхты, украшенные праздничными огнями. Он водил ее в маленькие, спрятанные в узких переулках старого Монако ресторанчики, куда не заглядывали вездесущие туристы и где седые итальянцы-владельцы подавали домашнюю пасту с трюфелями, молодое кьянти в пузатых бокалах и тирамису, от которого хотелось плакать от наслаждения. Он приглашал ее в кино на дневные сеансы, где они, сидя на последнем ряду пустого зала, держались за руки и целовались, словно подростки на первом свидании, и он то и дело подносил ее ладонь к губам, отмечая ими каждый пальчик. А по вечерам, оставшись в ее студии, когда за окнами совсем темнело, Сен-Млё готовила Джорджу горячий шоколад по своему фирменному, хранящемуся в строжайшем секрете рецепту — с щепоткой корицы, с каплей ванильного экстракта, с добавлением чего-то еще, что делало его вкус непохожим ни на что другое, а потом, укутавшись в один пушистый плед на двоих, устраивались на диване и смотрели старые черно-белые фильмы на ноутбуке, комментируя игру актеров и предсказывая сюжетные повороты. Это были простые, лишенные глянцевого блеска и пафоса моменты, но именно в них, в этой тихой, ничем не примечательной повседневности, Александра находила то, чего ей так отчаянно не хватало всю жизнь — покой. Настоящий, глубокий, ничем не замутненный покой, который не зависел от внешних обстоятельств, от погоды за окном, от заголовков в газетах. Она больше не просыпалась по ночам в холодном поту, перебирая в голове грязные, унизительные заголовки таблоидов. Она больше не вздрагивала от каждого телефонного звонка, ожидая услышать очередную ложь о себе, очередную сплетню, рожденную в чьем-то воспаленном воображении. Она больше не боялась, что он уйдет, разочаруется, поверит слухам, решит, что она недостойна его любви. Он был рядом. Каждый чертов день. И доказывал свою любовь не громкими, пафосными словами, а вот этими простыми, тихими, повседневными жестами, которые были красноречивее любых поэм. Но где-то на исходе этой блаженной, почти нереальной, словно вырванной из другого измерения недели, когда до Рождества оставалось всего ничего — чуть больше десяти дней, — Джордж приехал к ней не утром, как обычно, а поздним вечером, уже после захода солнца, когда небо над Монако из чернильно-фиолетового стало почти черным. Она только что закончила работу над очередной большой статьей для искусствоведческого журнала — материалом о влиянии мексиканского мурализма на современную живопись, — и, разминая затекшие от долгого сидения за ноутбуком плечи, собиралась заварить себе ромашковый чай и лечь спать. Звонок в дверь раздался неожиданно, резко, заставив ее вздрогнуть и пролить воду мимо чашки. Она не ждала его так поздно — он предупредил по смс, что у него весь день расписан: встречи с менеджерами, переговоры со спонсорами, обсуждение контракта на следующий сезон. Но открыла дверь и сразу, с первого же взгляда, поняла: что-то случилось. Нет, не случилось — скорее, назревало, вибрировало в воздухе вокруг него, как напряжение перед грозой. Джордж стоял на пороге, как всегда безупречно, до тошноты идеально одетый — темно-синее кашемировое пальто, серый шарф из мягчайшей шерсти, небрежно, но продуманно наброшенный вокруг шеи с той самой элегантностью, но его лицо было бледнее обычного, под серо-голубыми глазами залегли глубокие, почти лиловые тени, а русые волосы, которые он, похоже, всю дорогу ерошил от волнения и усталости, были в легком, но заметном беспорядке, лишавшем его обычного лоска. — Джорджи? — она посторонилась, впуская его внутрь, и чувствовала, как ее сердце, еще секунду назад бившееся ровно и спокойно, начинает ускорять свой ритм, подгоняемое неясной тревогой. — Что случилось? Ты выглядишь... взволнованным. И очень уставшим. — Я в порядке, бабочка, — ответил он, переступая порог, и его голос прозвучал глухо, устало, без привычных теплых ноток, снял пальто и небрежно, почти не глядя, бросил его на спинку дивана — жест, совершенно, абсолютно не свойственный его педантичной, граничащей с занудством натуре, и это встревожило ее еще больше, чем бледность. Расселл тяжело опустился на диван, провел обеими ладонями по лицу, словно пытался стереть с него усталость, и, глубоко вздохнув, посмотрел на свою девушку. — Просто... был долгий день. Очень долгий и очень дерьмовый. Много встреч, много разговоров, много цифр, от которых у меня уже голова идет кругом. Но я приехал не поэтому. Точнее, не только поэтому. Сен-Млё села рядом, поджав под себя ноги в шерстяных носках, и положила свою теплую ладонь на его руку, чувствуя, как напряжены его мышцы, как он сжимает и разжимает пальцы — верный, безошибочный признак того, что его аналитический мозг сейчас работает на пределе возможностей, просчитывая варианты, оценивая риски, строя и отвергая гипотетические сценарии. — Тогда почему? Расскажи мне. Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать, ты ведь знаешь? Джордж помолчал, глядя не на нее, а на их переплетенные пальцы — ее тонкие, изящные, с капелькой акварельной краски, которую она забыла смыть, и его длинные, с въевшейся в подушечки пыльцой карбоновых тормозных дисков. А потом, словно решившись на что-то, на какой-то важный, судьбоносный шаг, он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза — так прямо, так открыто, что у той перехватило дыхание. В его взгляде, в этих серо-голубых озерах, которые она изучила до самого дна, до каждой подводной скалы и течения, плескалась странная, противоречивая смесь: надежда — робкая, почти детская; страх — сжатый в комок где-то глубоко; предвкушение — трепещущее, как крылья бабочки; и та самая, мальчишеская, почти обезоруживающая уязвимость, которая появлялась у него только в моменты наивысшего эмоционального напряжения, когда он снимал свою мраморную броню и становился просто Джорджем — не гонщиком, не знаменитостью, а обычным мужчиной, который боится отказа. — Алекс, — начал он, и его голос, низкий, хрипловатый, звучал необычно, интимно, словно он собирался открыть ей нечто очень важное и очень личное, — я много думал о нас. О том, через что мы прошли. О том, что мы оба вымотаны — не друг другом, нет, а всем этим безумным сезоном, скандалами, разлуками, да и проделками моей бывшей. Мы оба заслужили отдых. Настоящий, большой, долгий отдых. И я... — он запнулся, провел ладонью по своим растрепанным волосам, — я хочу пригласить тебя. В Нью-Йорк. На Рождество. Она замерла. Слова, произнесенные им, повисли в воздухе, словно хрупкие, переливающиеся всеми цветами радуги мыльные пузыри, которые он только что осторожно выдул в тишину студии, — еще секунда, одно неосторожное движение, и они коснутся пола, разбившись на миллион крошечных, сверкающих осколков. Нью-Йорк. На Рождество. Вдвоем. На неделю. Это было не просто приглашение — это был шаг. Огромный, решительный, символический шаг, который переводил их отношения на новый уровень. Одно дело — встречаться в Монако, в привычной, обжитой обстановке, где у каждого была своя квартира, своя рутина, свои маршруты, свои привычки, и всегда можно было сказать: «Я устала». И совсем другое — уехать вместе в чужой, незнакомый город, на другой континент, через океан, и провести там, наедине, без привычного антуража, без возможности сбежать и спрятаться, самый волшебный и семейный праздник в году. Это был шаг, который делают люди, уверенные в своем будущем. Была ли она уверенна? Была. Но страхи прошлого душили изнутри, заставляя мысли спутаться в клубок. Не то, чтобы она не хотела поехать. Александра мечтала о столь уютной и интимной обстановке, наполненной волшебством. Но вот так сразу? — Нью-Йорк, — повторила она, и ее голос прозвучал тихо, задумчиво, словно она пробовала это слово на вкус, как незнакомое блюдо. — На Рождество. Вдвоем. Ты... ты сейчас серьезно, Джордж? — Абсолютно серьезно, — он повернулся к ней всем телом, и его лицо, только что бывшее бледным и уставшим до болезненности, вдруг осветилось тем самым внутренним, теплым светом, который появлялся у Расселла, когда он говорил о чем-то по-настоящему важном, о чем-то, что зажигало его душу. Он взял ее руки в свои и сжал их, словно передавая ей частицу своего воодушевления. — Послушай, я все продумал. До мелочей. Я арендую небольшой, но очень уютный пентхаус в Верхнем Ист-Сайде, на пересечении Мэдисон и Семьдесят второй, с террасой и видом на Центральный парк — ты бы видела этот вид, Алекс, он потрясающий. Мы будем гулять по заснеженным улицам, мимо этих коричневых домов с нарядными окнами, пить какао с маршмэллоу в маленьких кофейнях Гринвич-Виллидж, где играет джаз. Мы покатаемся на коньках в Рокфеллер-центре, под той самой гигантской елкой, которая загорается тысячами огней. Мы сможем сходить на Бродвей… я узнавал, сейчас дают потрясающую постановку «призрак оперы». И музей Метрополитен, который ты так мечтала увидеть с тех пор, как начала изучать историю искусств. Мы будем просто бродить без цели, заходить в букинистические магазины, где пахнет старой бумагой и временем, дышать этим безумным, ни на что не похожим рождественским воздухом. Только ты и я. И целая неделя волшебства, которое мы создадим сами. Джордж замолчал, переводя дыхание после этой длинной, эмоциональной тирады, и Алекс видела, как его глаза горят тем самым детским энтузиазмом, который был так редко, так обескураживающе свойственен его обычно сдержанной натуре. Он уже видел все это — заснеженные улицы Манхэттена, рождественские огни, отражающиеся в лужах, ее смех, раздающийся под сводами Метрополитен, ее сияющие глаза, глядящие на огни Бродвея. Он уже жил в этой мечте, в этом идеальном, продуманном до последней детали, выверенном плане, который он, как истинный перфекционист, выстроил в своей голове за те долгие часы, что провел в одиночестве. И Сен-Млё, глядя на него, на этого невероятного мужчину, который ради нее был готов на все — даже на то, чтобы отказаться от своего привычного, упорядоченного, расписанного по минутам существования и окунуться в хаос чужого, праздничного, непредсказуемого города, — почувствовала, как в ее груди одновременно, словно две противоборствующие стихии, разгораются два противоположных, взаимоисключающих чувства. Первое — это восторг. Чистый, детский, безрассудный, захлестывающий с головой восторг от самой идеи этого путешествия, от той картины, которую он нарисовал перед ней с такой любовью: пентхаус с видом на заснеженный парк, замерзшие пруды, где катаются дети, какао в маленькой кофейне, каток, Бродвей, елка, мерцающая тысячами огней под звездным небом. Это было так красиво, так... по-джорджевски идеально, так продуманно и в то же время романтично, что у нее захватывало дух и хотелось немедленно, сию секунду, сказать «да». Второе — страх. Холодный, липкий, предательский страх доверять всю себя, который, словно змея, выполз из какого-то темного, забытого угла ее души и медленно, но неумолимо обвился вокруг ее сердца, сжимая его ледяными кольцами, напоминая о предательствах в прошлом. Нью-Йорк. Рождество. Вдвоем. Это было слишком серьезно. Слишком ответственно. Слишком похоже на то, с чего когда-то начался ее роман с Шарлем — совместные путешествия, обещания вечной любви, иллюзия того, что так будет всегда, что этот праздник никогда не кончится. А потом все рухнуло в одночасье, превратилось в прах и осколки, оставив ее с разбитым сердцем и страхом повторения. И пусть Джордж был совершенно другим человеком — не импульсивным, порывистым Шарлем, а надежным, верным, пусть он доказал свою любовь тысячу раз и тысячью способами, но тот опыт, то воспоминание о разрушенном до основания мире, никуда не делось. Оно все еще жило в ней, в той самой, потаенной, темной комнате ее души, куда она боялась заходить даже с фонариком. И сейчас, в самый неподходящий момент, оно подало голос — тихий, вкрадчивый, но настойчивый: «А что, если и это разрушится? Что, если он устанет от тебя прямо там, в чужом городе? Что, если вы поссоритесь, и ты останешься одинока в Нью-Йорке на Рождество?» — Это... это звучит невероятно, Джордж, — сказала Александра, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно, но чувствуя, как предательски, мелко дрожат пальцы, которые он все еще сжимал в своих ладонях. — Звучит как сказка. Я даже не знаю, что сказать. Просто... это так неожиданно. И так... масштабно. И так... — она замолчала, не в силах подобрать нужное слово. — Ты не обязана говорить «да» прямо сейчас, — быстро добавил он, и в его голосе послышались те самые, заботливые, оберегающие нотки, которые всегда появлялись, когда он чувствовал ее неуверенность или страх. Он чуть ослабил хватку, поглаживая ее ладони большими пальцами. — Я понимаю, что это большой шаг. Я все понимаю, Алекс. Я просто... хочу, чтобы ты подумала. Девушка кивнула, чувствуя, как внутри нее в яростной, безмолвной схватке бьются желание немедленно, сию секунду, броситься ему на шею, обвить руками его шею и сказать «да, да, тысячу раз да, поедем хоть на край света» и холодный, отрезвляющий, язвительный голос липкого страха, который шептал ей на ухо: «Остановись. Подумай. Не спеши. В прошлый раз ты тоже спешила, и посмотри, чем это кончилось». — Я подумаю, Джордж. Обещаю тебе. — Конечно, — он улыбнулся, но вышло немного натянуто, немного вымученно, и она, слишком хорошо знавшая каждую черточку, каждый оттенок его эмоций, каждый мускул на чужом лице, заметила, как в глубине его глаз, в самой их сердцевине, промелькнула тень. Тень разочарования. Он хотел услышать «да». Он ждал этого «да» с той же трепетной, почти детской надеждой, с какой ребенок ждет рождественского чуда. Он репетировал эту речь, он продумывал каждое слово, он рисовал в своем воображении картины их совместного счастья в заснеженном Нью-Йорке. А она... она попросила время. И хоть он понимал ее разумом, его сердце, его глупое, иррациональное, так долго бывшее замороженным сердце, все равно сжалось от этого. — Я отвезу тебя домой? — спросил он, поднимаясь с дивана с той самой тяжеловатой грацией, которая появлялась у него, когда он был расстроен. — Ой, прости, я совсем забыл, мы ведь итак у тебя. Алекс тут же встала и обняла, прижимаясь щекой к твердой груди, туда, где под тонкой тканью рубашки билось сердце — ровное, но какое-то... уставшее, словно оно тоже вымоталось за последние дни и нуждалось в отдыхе. От него пахло его одеколоном и чуть-чуть — кофе, который он, видимо, пил литрами на своих бесконечных встречах. — Останься, — прошептала она, поднимая голову и заглядывая в серые глаза. — Ты устал, я же вижу. Я приготовлю тебе чай, травяной, успокаивающий. Тебе нельзя сейчас садиться за руль в таком состоянии. Джордж прижал ее к себе сильнее, падая носом в макушку, и она почувствовала, как его плечи, напряженные, словно струны, чуть расслабляются под ее ладонями. — Хорошо, — тихо пробормотал он, и его голос прозвучал так благодарно, словно она предложила ему не чай, а нечто гораздо большее. — Это то, что мне сейчас действительно нужно. И ты. Ты — то, что мне нужно. Остаток вечера прошел в тишине и уютном полумраке, под мерцание гирлянды на маленькой ели. Расселл пил чай, которую Сен-Млё заварила по особому мексиканскому рецепту, и рассказывал о своих планах на следующий сезон, о новой машине, о тренировках, о том, что команда наконец-то нашла решение проблемы с аэродинамикой, которое мучило их последние полгода. Алекс слушала его, кивала, задавала уточняющие вопросы, гладила по руке, но мысли ее были далеко — за океаном, в Нью-Йорке, в том самом пентхаусе с видом на Центральный парк. На заснеженных улицах, о которых он говорил с таким мальчишеским воодушевлением. В музее Метрополитен, о котором она мечтала с тех пор, как подростком впервые открыла книгу по истории импрессионизма. Она пыталась представить себе все это: их вдвоем, в чужом, незнакомом городе, на Рождество. И не могла. Не потому, что не хотела — хотела, отчаянно, до боли в груди, до щиплющих глаза слез. А потому, что страх, поселившийся в ней после трагического краха настоящих отношений с Шарлем, все еще держал ее за горло своей ледяной, костлявой рукой и нашептывал: «Не смей. Не смей рисковать. Ты уже обжигалась». Ближе к полуночи Джордж ушел, поцеловав свою девушку на прощание долгим, нежным, тягучим, как мед, поцелуем, от которого у Алекс, как всегда, подогнулись колени и закружилась голова, — она осталась одна в звенящей тишине своей студии, стояла у окна, закутавшись в плед, который все еще хранил его запах, и смотрела на огни Монако, мерцающие внизу, на яхты, украшенные праздничными гирляндами, на отражение луны в темной, маслянистой воде порта. Ее мысли путались, разбегались, словно испуганные рыбы в мутной воде. Она знала, что должна принять решение — и принять его скоро. И знала, что это решение, каким бы оно ни было, может изменить всю ее жизнь. Либо подарить ей самое волшебное Рождество в ее жизни, либо разрушить то хрупкое, драгоценное доверие, которое они с таким трудом построили. А Джордж, вернувшись в свою квартиру в нескольких кварталах от нее, не мог уснуть до самого рассвета. Он лежал в постели, на спине, глядя в белый потолок, и прокручивал в голове их разговор снова и снова, с той же маниакальной дотошностью, с какой анализировал данные телеметрии после каждой гонки. Она не сказала «да». Она сказала «я подумаю». И хотя его разум, его аналитический, просчитывающий все на десять ходов вперед разум, понимал, что она имеет полное право на сомнения, что после всего пережитого ей нужно время, чтобы переварить такое предложение, его сердце, так долго бывшее замороженным, а теперь безоглядно влюбленное, сжималось от ледяного, парализующего страха. А что, если его бабочка откажется? Что, если она решит, что это слишком быстро, слишком серьезно, слишком похоже на то, от чего она бежала и что поклялась себе больше не повторять? Что, если она испугается и отступит, оставив его одного на этом самом этапе, когда он уже не представлял своей жизни без нее — без ее смеха, без ее огромных карих глаз, без ее тепла и света? Он встал с кровати, накинул халат и подошел к окну. Монако спал, укутанный в предрождественскую тишину, нарушаемую лишь далеким шумом прибоя и редким шорохом шин по мокрому асфальту. И он, глядя на спящий город, который когда-то был для него просто удобной локацией для жизни, а теперь стал чем-то гораздо большим, потому что в нем жила она, почувствовал, как усталость последних дней наваливается на него с новой, удушающей силой. Джордж устал. Устал от борьбы, от неопределенности, от этого постоянного, изматывающего страха потерять, который, как он думал, уйдет после ее признания в любви. Но жизнь, как всегда, оказалась сложнее любых формул. И эта ее просьба подумать, такая невинная, такая разумная, такая логичная, вдруг показалась ему предвестником катастрофы. Он вернулся в холодную постель и, закрыв глаза, попытался уснуть, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Но сон не шел — вместо него перед внутренним взором стояло ее лицо: карие, как мексиканский горький шоколад, глаза, полные сомнений и страха; родинка на крыле носа, которую он называл «подписью Бога»; пухлые губы, произносящие эти слова: «Я подумаю». Он надеялся на лучшее, но готовился к худшему, прокручивая в голове сценарии того, что делать, если Сен-Млё скажет «нет». И это ожидание, эта мучительная, неопределенная неизвестность были для него, человека, привыкшего контролировать все и вся в своей жизни, самой страшной пыткой из всех возможных. Ночь после того разговора стала для Джорджа Расселла одной из самых длинных и мучительных в его жизни — длиннее, чем ночь перед первой гонкой в Формуле-1, когда он, мальчишка с горящими глазами и трясущимися от волнения руками, не мог сомкнуть глаз, прокручивая в голове каждый поворот трассы в Мельбурне. Длиннее, чем те бесконечные часы ожидания в стерильном, пропахшем антисептиками госпитале после страшной аварии, а он, глядя в белый, равнодушный потолок, думал о том, сможет ли снова чувствовать эту ни с чем не сравнимую, пьянящую скорость. Потому что тогда, в те моменты предельного, запредельного напряжения, все зависело не от него, а от золотых рук хирургов, от капризов судьбы, от каких-то высших, неподвластных человеку сил, на которые он, агностик до мозга костей, прагматик до последней клеточки, никогда не привык полагаться. А сейчас... сейчас все зависело именно от него. И в то же время — абсолютно, катастрофически от него не зависело. Это был парадокс, мучительный, неразрешимый, сводивший с ума его аналитический, привыкший к четким алгоритмам и просчитанным вероятностям мозг. Он лежал в своей безупречно застеленной постели — белоснежное египетское постельное белье, натянутое так туго, что ни единой складочки, — в своей безупречно чистой, минималистичной квартире с панорамным видом, и смотрел в потолок, по которому пробегали дрожащие блики от уличных фонарей, отраженных в черной, маслянистой воде. Сон не шел — он, словно капризная, жестокая любовница, покинул его в самый нужный, самый критический момент, оставив наедине с самим собой и своими мыслями, которые, как стая голодных, крикливых чаек, кружили над его головой, оглушая пронзительными, невыносимыми криками. Он прокручивал в голове их разговор снова, и снова, и снова, словно заезженную, исцарапанную пластинку, пытаясь найти ту роковую ошибку, тот неверный поворот фразы, тот неосторожный жест, который заставил ее колебаться, заставил ее сказать эти два слова вместо одного — вместо «да». «Я подумаю». Два слова. Всего два чертовых слова — пять слогов, восемь букв, — но они звучали в его ушах, словно приговор, зачитанный судьей в зале суда, словно звон погребального колокола по их едва начавшемуся, такому хрупкому, такому драгоценному общему счастью. Он вспоминал, как дрогнули ее ресницы, когда она произнесла это, как ее пальцы, лежащие в его ладонях, чуть напряглись, как в глубине ее огромных карих глаз промелькнула та самая тень — тень страха, которую он так надеялся никогда больше там не увидеть. Он анализировал — это была его защитная реакция, его отработанный годами способ справляться со стрессом и неопределенностью. Он разложил ее ответ на атомы, на кванты смысла, на мельчайшие интонационные оттенки, как делал с данными телеметрии после каждой гонки. «Я подумаю» — это не «нет». Это даже не «скорее нет, чем да». Это не отказ, не отвержение. Это просто... «я подумаю». Она имеет полное, абсолютное право думать. Она имеет право сомневаться, взвешивать, оценивать. После всего, через что она прошла — после предательства Шарля, которое в одночасье разрушило ее мир и ее веру в любовь; после публичного унижения, когда он, сам того не желая, стал невольным свидетелем ее позора и ее вынужденного, отчаянного согласия на помолвку, которую она не хотела; после грязной, беспощадной войны, развязанной Кармен; после оскорблений, клеветы, сфабрикованных фотографий, той звонкой пощечины; после всего этого ада, через который она прошла с гордо поднятой головой и ни разу не сломалась, — она имеет полное, абсолютное, неотъемлемое право на сомнения. Она имеет право бояться. И он, лучше чем кто-либо, должен это понимать. Но другая половина, до безрассудства влюбленная, отказывалась слушать доводы холодного разума. Она сжималась, ныла, кровоточила, словно свежая, незаживающая рана, и твердила одно и то же, снова и снова, как заклинание: «Она не сказала да. Она не хочет. Она боится. Ты давишь на нее. Ты поторопился. Ты все испортил. Ты ее потеряешь». Этот внутренний голос, противный, скрипучий, язвительный, был голосом его собственных страхов — тех самых, глубоко запрятанных, что он так тщательно скрывал за мраморной маской невозмутимости и британской сдержанности. Страх быть недостаточно хорошим — не в кокпите, а в жизни. Страх быть брошенным — не соперниками на трассе, а теми, кого он любил. Он думал, что победил эти страхи, когда она сказала: «Я никуда не уйду». Он думал, что они исчезли, растворились без следа после Ниццы. Но нет. Они никуда не делись. Они просто затаились в темноте. И сейчас, под покровом этой бесконечной декабрьской ночи, выползли из своих темных, сырых углов, чтобы терзать его с новой, удесятеренной силой. Он не спал до самого рассвета. Ворочался с боку на бок, сминая безупречные простыни. Вставал, наливал себе воду из графина, стоял босиком у окна, глядя на спящий город. Снова ложился, закрывал глаза, считал овец, пытался медитировать, используя те дыхательные техники, которым его научил спортивный психолог команды. Все было бесполезно, смехотворно, жалко. Его организм не мог справиться с одной-единственной, простой, как ему раньше казалось, проблемой: женщина, которую он любил, попросила время подумать. И это время, эти часы и минуты неизвестности, были для него страшнее любой гонки, любого соперника, любой аварии на скорости в триста километров в час. Утром, когда солнце нехотя, словно делая одолжение, залило его квартиру холодным, серебристым, безжалостным светом, он поднялся с постели совершенно разбитым. Зеркало в ванной, обрамленное подсветкой, отразило его лицо — бледное, почти серое, с залегшими под серо-голубыми глазами глубокими, лиловыми тенями, с плотно сжатыми в жесткую линию тонкими губами. Джордж выглядел так, словно провел ночь не в постели, а в боксах, в отчаянных попытках починить сломавшийся за полночь двигатель. Он долго стоял под контрастным душем, пытаясь взбодриться, смыть с себя липкую, тошнотворную пелену тревоги и неуверенности, но холодная вода, всегда помогавшая ему привести мысли в порядок перед квалификацией, на этот раз была бессильна. Тревога въелась под кожу, стала его частью. Он приготовил себе завтрак, который готовил всегда, каждый день, потому что привычная рутина была спасением. Съел, не чувствуя вкуса, механически пережевывая. Просмотрел новости на планшете, не вникая в смысл прочитанного, скользя взглядом по строчкам. Его мысли были далеко там, где сейчас, возможно, девушка с карамельной кожей и родинкой на носу тоже не спала, тоже думала, тоже мучилась, сидя на подоконнике с чашкой остывшего кофе. И от осознания этого, от того, что он не может пойти к ней, обнять, сказать, что все будет хорошо, ему становилось еще хуже — физически, до тошноты. Она просила время — и он должен был дать ей это время. Даже если это разрывало его на части. Даже если каждая минута ожидания была для него пыткой. А потом, когда британец машинально, без всякой цели, просто чтобы занять чем-то руки, открыл приложение авиакомпании на своем телефоне и увидел там сохраненный поиск — «Ницца — Нью-Йорк, 23 декабря, прямой рейс», — с ним случилось что-то странное, не поддающееся рациональному объяснению. Словно какая-то невидимая, могущественная сила, какой-то внутренний, иррациональный импульс, не подчиняющийся логике и доводам рассудка, завладел его телом. Его пальцы сами, словно по чьей-то чужой, высшей воле, нажали на кнопку «Купить». Два билета. Первый класс. Вылет — через два дня, двадцать третьего декабря, в десять часов утра. Никакого возврата. Никакой страховки. Только два билета — один для него, один для нее. Точка. Жребий брошен. Рубикон перейден. Джордж глупо смотрел на подтверждение покупки, высветившееся на ярком экране, и чувствовал странную, пугающую, почти невыносимую смесь ужаса и облегчения. Ужаса, потому что он только что совершил самый иррациональный, самый безрассудный, самый необдуманный поступок в своей взрослой, сознательной жизни. Он, Джордж Уильям Расселл, человек, который никогда не покупает даже носки без предварительного анализа рынка и изучения отзывов, только что купил два билета в Нью-Йорк, даже не зная наверняка, полетит ли с ним его девушка. Облегчения, потому что теперь, когда жребий был брошен, когда мосты сожжены, ему больше не нужно было мучиться неопределенностью. Он сделал свой выбор. Он полетит в Нью-Йорк. Даже если один. Даже если это разобьет ему сердце. Следующие несколько часов прошли для него как в густом, вязком тумане. Он не поехал к ней. Не написал ни строчки. Не позвонил. Он просто... исчез. Отключил уведомления в мессенджерах, чтобы не вздрагивать от каждого звукового сигнала, надеясь и боясь одновременно увидеть ее имя на экране. Вместо этого он погрузился в рутину с головой, как в спасительное ледяное озеро — ту самую, спасительную рутину, которая всегда помогала ему пережить самые трудные моменты. Он поехал в тренажерный зал и провел там три часа, истязая свое тело до полного изнеможения, до дрожи в мышцах, до темных кругов перед глазами, до жжения в легких, пытаясь физической усталостью заглушить боль душевную. Он встретился со своим менеджером и обсуждал контракты на следующий сезон с таким сосредоточенным, ледяным спокойствием, что тот даже не заподозрил, что внутри у его клиента бушует ураган. Он заехал в химчистку, в банк, на почту, в автомастерскую — выполнял все те мелкие, ничего не значащие дела, которые обычно откладывал на потом. И только поздно вечером, вернувшись в свою пустую, безупречно чистую квартиру, он наконец позволил себе остановиться и подумать. Он не стал писать ей длинное, путаное сообщение. Не стал объяснять свой безрассудный порыв, оправдываться, уговаривать. Вместо этого он заказал доставку — огромный букет белых лилий, ее любимых, тех самых, что пахнут свежестью и надеждой, завернутые в красивую обертку, напоминающую крылья бабочки, и к нему, в отдельном конверте из плотной, фактурной бумаги цвета слоновой кости, вложил один из двух билетов на рейс Ницца - Нью-Йорк. Только билет, ее имя, напечатанное на официальном бланке авиакомпании, и дата вылета и никакой записки. Он не хотел давить, не хотел уговаривать, не хотел влиять на ее решение своими словами, своим голосом, своим присутствием. Он хотел, чтобы она решила сама. Курьер доставил букет и конверт на следующее утро, в сочельник — день вылета. Джордж, сидя в своей квартире и глядя на уведомление о доставке, чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание, а ладони, обычно сухие и уверенные, стали влажными от пота. Он представлял, как она открывает дверь, видит цветы, находит конверт. Как ее большие карие глаза — те самые, похожие на глаза испуганного Бэмби, как он когда-то сказал — расширяются от удивления, а потом... Что будет потом? Улыбнется ли она? Заплачет ли? Разозлится ли на него за этот безрассудный, мальчишеский жест, за эту попытку форсировать события? Он не знал. И эта неизвестность была мучительнее всего. Он не спал и во вторую ночь. Сидел в кресле у окна, укутавшись в плед, глядя на огни порта, на яхты, украшенные гирляндами, и думал. О ней. О себе. О них. О том, что, возможно, он все испортил. Возможно, его приглашение в Нью-Йорк было слишком поспешным, слишком давящим, слишком похожим на то, от чего она когда-то бежала. Возможно, ей нужно больше времени, больше пространства, больше свободы. Возможно, он, со своей педантичностью и стремлением все контролировать, просто не умеет ждать. Но он также знал — знал так же твердо и непреложно, как знал, что Земля вращается вокруг Солнца, а Монако стоит на скалах, — что он любит ее. Любит так, как не любил никого и никогда. И если ей нужно время, он даст ей это время. Если ей нужно пространство — он даст ей пространство. Но он не откажется от нее. Никогда. Даже если она не придет. Он полетит в Нью-Йорк. Один. Будет гулять по заснеженным улицам Манхэттена, о которых рассказывал ей с таким воодушевлением. Будет пить какао с маршмэллоу в маленьких кофейнях Гринвич-Виллидж, где играет джаз. Будет стоять перед гигантской, сияющей елкой в Рокфеллер-центре, задрав голову к звездам. И каждую минуту, каждую секунду будет думать о ней. Представлять, как она идет рядом, как ее смех разносится под сводами музея Метрополитен, как ее карамельная кожа сияет в отблесках рождественских гирлянд. Это будет больно. Почти невыносимо. Но лучше эта чистая, честная боль, чем сидеть в пустой, стерильной квартире и сходить с ума от неизвестности, глядя на телефон и ожидая чуда. Он принял это решение перед самым рассветом, когда небо над Монако начало окрашиваться в бледные, серебристые, перламутровые тона. Принял — и вдруг почувствовал странное, давно забытое, почти чуждое ему спокойствие. Словно он, перестав бороться с течением и пытаться все контролировать, наконец отпустил штурвал и позволил реке нести себя туда, куда ей заблагорассудится. Он сделал все, что мог. Он предложил ей свою мечту. Теперь выбор был за ней. И каким бы он ни был, он примет его. Только вот этим действием он взвалил на хрупкие, точенные плечи Александры тяжелейший груз. Груз принятия и борьбы с собственным страхом и травмами. Сен-Млё получила букет и конверт ранним утром двадцать третьего декабря — в тот самый час, когда солнце только начинало золотить черепичные крыши Фонвьея, а воздух еще хранил ночную, колкую свежесть. Она как раз стояла на своей крошечной кухне, собираясь варить себе кофе, когда в дверь негромко, но настойчиво постучали. Она вздрогнула от неожиданности, неужели Джордж? Она так скучала, что сердце невольно пропустило пару ударов в ожидании увидеть любимого, поэтому она вытерла руки о кухонное полотенце и, накинув на плечи кардиган, пошла открывать. Но замерла на пороге, увидев перед собой молодого курьера в форменной куртке, который держал в руках огромный, облаком пенящийся букет белоснежных лилий, перевязанных широкой серебристой, искрящейся в утреннем свете лентой, обмотанный в белую бумагу, сделанную в форме крыльев бабочки. Женское сердце, что последние два дня было сковано льдом сомнений и тревог, что металось между «да» и «нет», словно испуганная птица в клетке, — пропустило ещё один глухой, тяжелый удар, а затем забилось так громко, так отчаянно, что ей казалось, его биение слышно на весь подъезд, на всю сонную улицу за окном. Она знала этот почерк. Знала эти цветы. Знала этот жест — молчаливый, красноречивый, такой характерный для ее Джорджа. — Спасибо, — прошептала она, принимая букет из рук курьера, и ее голос прозвучал хрипло, чуждо, словно она только что проснулась после долгого, тяжелого сна. Александра закрыла дверь, привалилась к ней спиной и на мгновение просто замерла, зарывшись лицом в прохладные, влажные лепестки лилий. Их аромат — свежий, чуть пряный, ни с чем не сравнимый, с легкими нотами ванили и зелени — заполнил ее легкие, и перед глазами, словно кадры из старого фильма, пронеслись образы: их первое свидание в галерее в Ницце, где они стояли перед картиной с лилиями; его лицо, склоненное к ней, когда он впервые произнес «я тебя люблю»; его пальцы, перебирающие ее волосы. Этот аромат теперь навсегда, до конца ее дней, был связан для нее только с ним — с Джорджем, с его любовью, с его нежностью. А потом она заметила конверт. Он был прикреплен к стеблям тонкой, почти незаметной серебряной проволокой, и она едва не пропустила его, завороженная красотой цветов. Белый, из плотной, фактурной бумаги цвета слоновой кости — той самой, которую используют для свадебных приглашений — с ее именем, выведенным на нем его размашистым, но безупречно аккуратным, почти архитектурным почерком. «Alexandra Malena Saint-Mleux». Он всегда писал ее имя полностью, с каким-то особенным, почти церемонным уважением, и от этого у нее каждый раз сжималось сердце. И каждый раз приговаривал насколько красиво и мелодично оно звучит. Девушка вскрыла конверт, чувствуя, как дрожат пальцы, и из него, выскользнув, словно осенний лист, выпал авиабилет. Она подхватила его на лету, перевернула, и ее глаза, расширившись, впились в ровные строчки: «Nice Côte d'Azur → New York JFK. 23 December. Departure 10:00 PM. Passenger: Saint-Mleux, Alexandra M.». Ницца - Нью-Йорк. Сегодня. Вылет через несколько часов. Первый класс. Место у окна, как она любила. Сен-Млё стояла посреди своей залитой утренним светом студии, держа в одной руке букет, источающий нежный, упоительный аромат, а в другой — билет, который был тяжелее любого камня, и чувствовала, как мир вокруг нее начинает вращаться, теряя привычные очертания. Он не написал ни слова. Ни короткой записки, ни сообщения в телефоне, которое она, чего уж греха таить, проверяла каждые десять минут последние два дня, ни голосового — ничего. Только билет. Только этот молчаливый, невероятно красноречивый жест, который говорил громче любых слов, громче любых обещаний и клятв. И от этого его молчания, от этого его безграничного, почти невыносимого уважения к ее свободе, ее сердце сжималось так сильно, так мучительно, что ей становилось трудно дышать, а к горлу подступал комок, который она не могла проглотить. Она опустилась на диван, не выпуская из рук ни цветов, ни билета, и замерла так, глядя в пространство перед собой невидящим взглядом, устремленным куда-то внутрь себя. Ее мысли — те самые, что последние два дня метались, словно испуганные, обезумевшие птицы в тесной клетке, бились о прутья, не находя выхода, — сейчас, в этот решающий, судьбоносный момент, вдруг затихли, замерли, словно море перед штормом. Она думала о Джордже. О его лице, которое она видела в их последнюю встречу, когда он, обычно такой сдержанный, позволил себе быть уязвимым. О его голосе, который дрогнул, когда он произнес: «Я понимаю, что это большой шаг». О его длинных пальцах, которые нервно теребили край рукава его идеально выглаженной рубашки — верный, безошибочный признак того, что он нервничает, как мальчишка на первом свидании. Он так хотел этого. Так ждал. Так боялся отказа. Он, Джордж Уильям Расселл, человек, который никогда ничего не боялся — ни слепых поворотов, ни скорости в триста километров в час, ни соперников, дышащих в затылок… Этот британец боялся, что она откажется. А она... она попросила время. И теперь это время истекло. Песок в часах заканчивался. Она думала о своем страхе — том самом, липком, холодном, отвратительном страхе, что выполз из темных, забытых углов ее души и сжал сердце ледяными тисками в тот самый момент, когда Джордж произнес: «Нью-Йорк. На Рождество». Страхе повторить прошлое. Страхе снова поверить, снова открыться, снова довериться мужчине, который обещает вечность, а потом... Что «потом»? Она сама себе задала этот вопрос — и вдруг поняла, что не может найти на него ответа, потому что все «потом», которые рисовало ее воображение, были основаны на прошлом, на опыте с Шарлем, а не на реальности. Джордж не был Шарлем. Он доказал это тысячу раз — поступками, а не словами. Он прошел через публичные скандалы, через оскорбления, через косые, осуждающие взгляды в паддоке, через собственные, глубоко запрятанные сомнения и страхи. Он ни разу не отступил. Ни разу не предал. Ни разу не дал ей ни малейшего повода усомниться в своей любви. И сейчас он, просто купил ей билет. И молчал. Ждал. Надеялся. Не требуя, не настаивая, не ставя условий. Просто верил в нее. Но одновременно взвалил на нее самостоятельное принятие решения, для которого требовалось побороть свой главный страх — довериться. Чего же она боится? Того, что будет больно? Но больно уже было — так больно, что она думала, что никогда не оправится. Но она пережила и эту боль. Не просто пережила — выросла из нее, как бабочка вырастает из тесного, душного кокона, расправив крылья. Того, что их отношения слишком быстро, слишком стремительно развиваются? Но они прошли через столько драм, через столько испытаний за эти несколько месяцев, что иные пары не проходят за всю жизнь. Они выдержали проверку огнем разлуки, водой сомнений и медными трубами публичного позора. Что еще, скажите на милость, может их сломать? Того, что она потеряет себя, растворится в нем, перестанет быть Александрой Сен-Млё; а станет лишь «девушкой Расселла», ярким аксессуаром к его славе, как было при Шарле? Но он никогда, ни разу не требовал от нее этого. Напротив — он вдохновлял ее на собственные проекты, помог с фондом «Corazones Unidos», гордился ее статьями в искусствоведческих журналах, восхищался ее акварелями, развешанными по стенам. С ним она не теряла себя — она обретала себя заново. Ту, кем всегда хотела быть, но боялась. Она поднялась с дивана — резко, решительно, словно сбросив с плеч тяжелое пальто. Подошла к окну и остановилась, глядя на просыпающееся Монако внизу. За стеклом, в золотистой утренней дымке, сиял огнями город-княжество — город, который когда-то был для нее чужим и холодным, а теперь стал домом. Настоящим домом, где у нее были любимая студия, любимая работа, любимый мужчина. И где-то там, в нескольких кварталах от нее, в своей безупречно чистой, минималистичной квартире с видом на порт, он сейчас, возможно, так же стоял у окна и смотрел на то же светлеющее небо, думая о ней. Но стоило уверенности появится, как вместе с ней снова окрепли и сомнения, словно две половины одной души боролись между собой. Александра любила Джорджа так, как не любила никого и никогда в своей жизни. Она хотела быть с ним. Видеть его улыбку, которая освещала его лицо, словно солнце. Слышать его смех, низкий, хрипловатый, который она обожала. Чувствовать его руку в своей руке — теплую, надежную, ведущую вперед. Она поставила букет в вазу, бережно, словно хрупкую драгоценность. И просто скатилась вниз по стене, смотря на часы. Но время не стояло на месте. Никогда. Оно шло вперед, оставляя прошлое далеко позади. Могла ли и сама Алекс оставить позади травмы этого самого прошлого? Рука сжала билет сильнее. До вылета оставалось все меньше и меньше. Стрелки на циферблате тикали с какой-то преувеличенной, издевательской громкостью, она вдруг с пронзительной, почти болезненной, физически ощутимой ясностью осознала: если она не полетит, если она позволит своему страху победить, если она останется здесь, в этой уютной, безопасной студии, она потеряет его. Не сразу, не завтра — он слишком благороден, терпелив и хорошо воспитан, чтобы уйти после одного-единственного отказа, чтобы хлопнуть дверью и исчезнуть из ее жизни. Но что-то сломается — что-то тонкое, хрупкое, едва уловимое, почти метафизическое, что связывало их сердца невидимой, но такой прочной, такой драгоценной нитью. Она разрушит то доверие, которое он ей оказал, купив этот билет и не сказав ни слова, не написав ни строчки. А она так и не успеет довериться ему сама, растопчет его надежду, трепетную, мальчишескую, почти детскую, с которой он ждал ее ответа. Она предаст чужую мечту, которую он так бережно, так вдохновенно рисовал перед ней: заснеженный Центральный парк, огни Бродвея, какао в маленькой кофейне, их руки, сплетенные на катке в Рокфеллер-центре. Предаст не из злобы, не из равнодушия, а из страха, того самого липкого, холодного, который однажды уже разрушил ее жизнь и который теперь, словно прожорливый паразит, пытался разрушить ее будущее. Она больше не могла ждать. Не могла бояться. Не могла позволить прошлому, с его тенями и призраками, диктовать ей, как жить дальше. Она хотела провести это Рождество рядом с ним, с ее Джорджем, больше всего на свете. Больше, чем безопасности, чем покоя. Больше, чем страха. С лихорадочной, почти неконтролируемой, отчаянной скоростью она вскочила с пола и начала собираться. Ее движения были резкими, рваными, лишенными ее обычной, природной грации. Алекс бросила в небольшой чемодан первые попавшиеся под руку вещи. Теплый свитер крупной вязки цвета карамели, который так любил Джордж, потому что он пах ее духами. Джинсы две пары. Шерстяное платье. Пару элегантных блуз. Теплое пальто, которое перекинула через руку. Косметика летела в сумку мимо кармашков, зарядное устройство она едва не забыла и вернулась за ним, чертыхаясь сквозь зубы. Паспорт — она схватила его с полки и, даже не проверив, бросила сверху. Все это — вещи, документы, обувь — громоздилось в чемодане в хаотичном, совершенно не свойственном беспорядке. Застегнув молнию, она набрала номер британца — быстрый, сохраненный в избранном, с крошечным эмодзи бабочки рядом с именем «Mon chou». Но гудки шли и шли, длинные, монотонные, раз за разом срываясь в бездушный, металлический голос автоответчика: «Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже или оставьте сообщение». «Абонент временно недоступен». Она пробовала снова и снова, чувствуя, как паника, словно холодная вода, подступает к самому горлу. Должно быть, он уже в аэропорту, отключил телефон. Она не могла до него дозвониться. Поэтому быстро напечатала: «Я еду, Джордж, я выбрала тебя». Но от этого бессилия хотелось кричать. Кое-как Сен-Млё вызвала такси — приложение на телефоне, дрожащие пальцы, несколько неудачных попыток попасть по нужным кнопкам, — набирая адрес аэропорта Ниццы: «Aéroport Nice Côte d'Azur, терминал 1». Схватив чемодан и сумку, она выбежала из квартиры, едва не забыв запереть дверь. Время, еще недавно тянувшееся вязкой, густой, почти осязаемой патокой, где каждая секунда длилась вечность, теперь понеслось вскачь, словно сорвавшийся с привязи бешеный скакун, и каждая потерянная минута отдавалась в ее сердце глухим, паническим ударом, от которого перехватывало дыхание. Она представляла, как он стоит в зале ожидания, один, сжимая в руке свой идеально упакованный чемодан, и смотрит на табло, где высвечивается номер их рейса. И от этих мыслей, от этой картины, стоявшей перед ее внутренним взором с мучительной, кинематографической ясностью, ей хотелось кричать от отчаяния, хотелось бежать быстрее, чем могло ее тело. Такси — старенький, видавший виды «Фиат» цвета выцветшей лаванды, с уставшим, молчаливым водителем, который даже не включил радио, — петляло по извилистым, узким улочкам Монако, выезжая на трассу, ведущую в Ниццу. За окнами проплывали нарядные витрины, украшенные рождественскими венками, пальмы, гнущиеся под порывами ветра, спешащие куда-то прохожие в пальто. Александра сидела на заднем сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери, и гипнотизировала взглядом часы на приборной панели — цифровые, с неумолимо сменяющимися цифрами. Стрелки двигались с безжалостной, издевательской скоростью. До вылета оставалось чуть больше часа. Она еще успевала. Она должна была успеть, если не будет пробок, если не будет задержек на паспортном контроле, если все звезды сегодня, в этот решающий, судьбоносный день, встанут на ее стороне. Но звезды, как видно, решили иначе. Она не сразу поняла, что случилось. Только короткий, резкий, душераздирающий звук — мерзкий скрежет тормозов, пронзительный визг шин по мокрому асфальту, чей-то отчаянный, испуганный гудок, — а потом мир перевернулся. Удар был не сильным — по касательной, скользящий, словно гигантская невидимая рука грубо толкнула машину в бок, — но его хватило, чтобы маленький «Фиат», жалобно скрипнув всеми своими сочленениями, закрутило на мокром от недавнего дождя асфальте и с глухим, тошнотворным стуком выбросило на обочину, прямо в мокрую, чавкающую грязь. На мгновение все замерло, словно в стоп-кадре: оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением разбитого радиатора; звон в ушах, острый, высокий, перекрывающий все остальные звуки; собственное сердце, колотящееся где-то в горле, перепуганное, загнанное, словно птица в клетке. А потом — боль. Тупая, ноющая, расцветающая глубоко в плече, которым она со всей дури ударилась о жесткую дверцу, и резкая, острая, пульсирующая — в запястье, которым она инстинктивно, по-глупому, пыталась смягчить удар, выставив руку вперед. Водитель, пожилой провансалец с обветренным, морщинистым лицом и седыми усами, кряхтя и ругаясь сквозь зубы на певучем, гортанном провансальском диалекте, в котором Александра ел разбирала слова, тяжело выбрался из машины и, прихрамывая, склонился над капотом, оценивая повреждения. Из его уст вырвался особенно длинный, замысловатый ругательный пассаж, явно адресованный всем высшим силам сразу. Алекс, превозмогая боль, тошноту и головокружение, вылезла следом — ноги дрожали, не слушались, подкашивались, словно ватные. Переднее крыло «Фиата» было смято в гармошку, фара разбита вдребезги, осколки стекла и пластика валялись на мокром асфальте, словно рассыпанные бриллианты. Вторая машина — новенький, блестящий, хищный «Мерседес» с тонированными стеклами, за рулем которого сидел бледный, перепуганный насмерть мужчина в деловом костюме, сжимающий руль так, словно от этого зависела его жизнь, отделалась лишь глубокой, уродливой царапиной на бампере. Никто серьезно не пострадал — какое-то чудо, какая-то невероятная, незаслуженная милость судьбы — но такси было обездвижено, а драгоценные, невосполнимые минуты таяли, словно снег под горячим весенним солнцем, словно сахар в кипятке, словно сама ее надежда. Она стояла на обочине трассы, под серым, тяжелым, низко нависшим декабрьским небом, с которого начинал моросить мелкий, противный, ледяной дождь, и чувствовала, как паника, до этого лишь пульсировавшая где-то на периферии сознания, захлестывает ее с головой, сковывая дыхание ледяными тисками. Ее руки дрожали — мелко, противно, неудержимо. Плечо ныло тупой, расползающейся болью. Запястье начинало опухать на глазах, кожа вокруг него краснела и натягивалась. Но все это: боль, страх, растерянность, шок — все это меркло, бледнело, отступало на задний план по сравнению с одной-единственной, всепоглощающей, затмевающей весь остальной мир мыслью: она опаздывает. Она теряет Джорджа. Она, Александра Малена Сен-Млё, только что принявшая и победившая свой страх, может опоздать на какой-то жалкий, ничтожный час, и этот час будет стоить ей всего. Она попыталась вызвать другое такси — тщетно. Приложение показывало, что ближайшая машина в двадцати минутах езды, а до аэропорта было еще далеко, слишком далеко. Она вышла на дорогу, размахивая руками, пытаясь остановить попутку, но машины проносились мимо, не останавливаясь, обдавая ее грязными брызгами из луж и равнодушным шумом двигателей, несмотря на ее отчаянные, почти умоляющие жесты. Она стояла на обочине, под ветром, дующим с моря, и ее волосы, еще утром аккуратно уложенные в мягкие волны, спутались, намокли и прилипли к мокрым от слез и дождя щекам. Она плакала не от физической боли, а от отчаяния. От бессилия. От горькой, жгучей, несправедливой иронии судьбы. От того, что она, всегда гордившаяся своей способностью преодолевать трудности, всегда твердившая себе «я сильная, я справлюсь», сейчас оказалась абсолютно, катастрофически, унизительно беспомощной. Словно вселенная, проверив ее решимость, теперь жестоко насмехалась над ней или вовсе подавала урок «не сомневайся в том счастье, что даровано свыше» Водитель «Мерседеса», наконец выбравшись из машины и оценив масштаб повреждений, подошел к ней и что-то заговорил, размахивая руками, предлагая помощь. Но она почти не слышала его. Ее взгляд был прикован к небу. Время не ждало. Оно шло вперед, как всегда, равнодушное, неумолимое, бессердечное, отсчитывая секунды, минуты, часы, которые она теряла безвозвратно. А она оставалась на месте, прикованная к этой чертовой обочине, к этой искореженной груде металла, словно бабочка, пришпиленная булавкой к картону, беспомощно трепещущая крыльями и не способная взлететь.

«Джордж, я попала в аварию. Боже, прости меня, mon maître, прошу тебя»

Джордж стоял у выхода на посадку в аэропорту Ниццы, и его сердце сейчас сжималось в медленном, мучительном ритме. До начала посадки оставалось пять минут. Пять коротких, стремительно тающих минут, которые отделяли его от того, чтобы подняться на борт и улететь в Нью-Йорк одному. Он оглядывал зал вылета снова и снова, выискивая среди спешащих пассажиров любимую фигуру — стройную, грациозную, с развевающимися темно-шоколадными волосами — и не находил. Ее не было. Она не приедет. Она сделала свой выбор — и этот выбор был не в его пользу. Расселл знал, что так может случиться. Он готовил себя к этому. Он убеждал себя, что она имеет полное право на сомнения, что после всего пережитого ей нужно время, и он не должен давить, не должен требовать, не должен обижаться. Но что-то внутри отказывалось слушать доводы рассудка, кровоточило, ныло. Оно кричало от боли, которую он, Джордж Расселл, человек, привыкший скрывать свои чувства за мраморной маской невозмутимости, не мог больше сдерживать. Призыв на посадку прозвучал над его головой, и он, бросив последний, полный отчаянной надежды взгляд на двери терминала, шагнул в телескопический трап. Его чемодан катился за ним, а мысли оставались там, в зале ожидания, где она так и не появилась. Он занял свое место в первом классе — то самое, которое выбирал с такой тщательностью, представляя, как возлюбленная сядет рядом, как они, держась за руки, будут смотреть в иллюминатор на удаляющийся берег. Только вот место рядом с ним было предательски пустым. Джордж положил на него свой шарф, словно занимая его для нее, вдруг кто-то другой случайно займет, хотя знал, что она не придет. Глупый, иррациональный жест. Но он не мог иначе. Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Двигатели загудели, набирая мощь, и этот гул, обычно вызывающий у него прилив адреналина и предвкушения, сейчас казался похоронным маршем. Он смотрел в иллюминатор, не видя ничего — ни серого неба, ни мокрой от дождя полосы, ни удаляющегося здания аэропорта. Перед его внутренним взором стояло ее лицо, пухлые губы, произносящие: «Я подумаю». И он, идиот, думал и надеялся, что она выберет его. Что она, пройдя через все свои страхи и сомнения, все-таки придет. Что их любовь окажется сильнее. Джордж не заметил, как по его щеке скатилась слеза. Одна-единственная, медленная, но слишком тяжелая слеза, которая оставила влажный след на его безупречной коже. Он не пытался ее вытереть. Просто сидел, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Что-то, что он так долго и так тщательно строил, разбивалось о реальность, словно хрупкий хрустальный бокал, упавший на пол. Но какая-то неведомая сила заставила его проверить свой телефон перед вылетом. И Джордж вздрогнул, словно от удара током, открывая сообщение дрожащими пальцами. Нежели он так… проебался? Какой идиот будет выключать телефон за час до вылета? Он перечитал ее слова раз, другой, третий. Сен-Млё выбрала его. Она не отказалась, просто он идиот, похоронивший надежду слишком рано, вместе с мобильной связью. Но следующее сообщение Алекс, что было чуть ниже, заставило внутри Расселла вновь все сжиматься. Неужели и судьба против него? Да он сам против себя, ещё и звезды оказались соперниками. Какой ужас. — Я должен выйти, — резко произнес британец, обращаясь к стюардессе, которая как раз проходила мимо, проверяя ремни безопасности. Его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Мне нужно выйти из самолета. Срочно. Стюардесса, молодая женщина с идеально уложенными волосами и вежливой, отрепетированной улыбкой, посмотрела на него с сожалением. — Простите, сэр, но это невозможно. Двери уже закрыты, самолет готовится к взлету. Мы не можем... — Вы не понимаете! — перебил он, и его голос, сорвавшийся на крик, привлек внимание других пассажиров. — Моя девушка... она попала в аварию. Она едет в аэропорт. Я должен быть там, когда она прибудет! — Мне очень жаль, сэр, — стюардесса говорила мягко, но твердо, с той непреклонностью, которая дается лишь долгими годами работы с нервными пассажирами. — Таковы правила безопасности. Если мы вернемся к терминалу, это вызовет серьезные задержки и потребует специального разрешения. Я могу предложить вам помощь в организации встречи вашей девушки в аэропорту назначения, но сейчас, к сожалению, покинуть борт невозможно. Он откинулся в мягком кресле, чувствуя, как бессильная ярость и отчаяние душат его. Джордж Расселл сейчас был готов крушить все вокруг от беспомощности. Он не мог выйти, не мог быть там, где сейчас она. Он не мог обнять Алекс, успокоить, сказать, что все хорошо, что она жива — господи, она жива, это главное! — и что он любит ее, несмотря ни на что. Самолет, набирая скорость, оторвался от земли и начал набирать высоту. А Джордж смотрел в иллюминатор, на удаляющийся, затянутый серой дымкой берег, и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Она ехала к нему. А он улетал от нее. Александра добралась до аэропорта Ниццы на попутной машине — стареньком, дребезжащем на каждом ухабе «Рено», за рулем которого сидела пожилая, словоохотливая фермерша с обветренным, добрым лицом, везшая плетеные корзины с козьим сыром, лавандовым медом и сушеными травами. Сен-Млё не помнила толком, как объяснила ей ситуацию, как умоляла подвезти, как обещала заплатить любые деньги, какие только есть в ее кошельке. Помнила только, что сидела на продавленном сиденье, пропахшем сыром и сеном, вцепившись побелевшими пальцами в свой чемодан, и смотрела неотрывно на дорогу, молясь всем богам, в которых никогда в жизни не верила, чтобы они дали ей успеть, чтобы они сжалились над ней хотя бы раз. Но когда она, запыхавшаяся, с развевающимися, спутанными волосами, с ноющим от тупой боли плечом и распухшим, пульсирующим запястьем, с красными от слез глазами, вбежала в здание терминала, табло уже равнодушно показывало статус «Вылетел». Рейс Ницца - Нью-Йорк, тот самый, на который у нее был билет, ушел. Он улетел без нее. Она стояла и смотрела на эти буквы, горящие на огромном черном табло, и не могла заставить себя отвести взгляд. Она остановилась посреди зала вылета, и ее чемодан с глухим, безжизненным стуком выпал из ослабевших, онемевших пальцев. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах сделать ни шагу, и смотрела на табло, где горели эти безжалостные, убийственные слова: «Вылетел». Он улетел, наверняка думает, что она отказалась. И от этой мысли ей хотелось закричать на весь терминал, упасть на колени, разрыдаться. Она вытерла слезы ладонью — грубо, яростно, размазывая тушь по щекам, всхлипнула. Нет. Она не сдастся. Она обещала ему — там, в том коротком, отчаянном сообщении — что она едет. Что она выбрала его. И она сдержит слово. Чего бы ей это ни стоило. Собрав последние остатки сил и решимости, она подошла к стойке авиакомпании и, превозмогая боль и дрожь в голосе, обратилась к девушке-оператору с идеальным пучком и вежливой, дежурной улыбкой. Ближайший рейс до Нью-Йорка — через два часа, с пересадкой в Лондоне, с ожиданием в Хитроу. Да, она готова лететь. Да, ей все равно, что билет стоит втридорога — она готова заплатить любые деньги, снять с карты все, что есть. Да, ей нужен этот билет. Немедленно. Сейчас. Она не может ждать ни минуты больше. Александра прошла регистрацию, паспортный контроль, предполетный досмотр. Ее движения были механическими, лишенными обычной грации и эмоций, словно она, исчерпав весь свой лимит чувств, превратилась в бездушный, но целеустремленный автомат, запрограммированный на одно-единственное действие: добраться до него. До ее Джорджа, который сейчас летит над Атлантикой, не зная, что его бабочка, его Алекс, мчится за ним следом, преодолевая время и пространство. Перелет был долгим и изматывающим. Она не спала ни минуты — сидела, прижавшись горячим лбом к холодному, вибрирующему пластику иллюминатора, и смотрела в темноту, в бескрайнее, усыпанное равнодушными звездами небо, которое простиралось за стеклом. Нью-Йорк встретил ее морозным, искрящимся, ослепительно солнечным утром сочельника. Снег, обещанный синоптиками, наконец пошел — крупные, пушистые, невесомые хлопья, которые медленно, словно в замедленной киносъемке, падали с молочно-белого, низкого неба, укутывая город в девственно-чистое, сверкающее, хрустящее покрывало. Она вышла из аэропорта Кеннеди, поеживаясь от пронизывающего, незнакомого холода, ее пальто, такое уютное в средиземноморском декабре, здесь казалось почти невесомым, смехотворно тонким, и поймала желтое такси. Всю дорогу до Манхэттена она смотрела в окно на проплывающие мимо небоскребы, на заснеженные улицы, на огни рождественских гирлянд, развешанных повсюду: на фонарях, на витринах, на фасадах домов — и чувствовала, как внутри нее, там, где еще недавно была лишь ледяная, звенящая, мертвая пустота, начинает теплиться крошечный, робкий, трепетный огонек надежды. Отель, в котором он забронировал пентхаус, находился в Верхнем Ист-Сайде, на тихой, заснеженной улице в нескольких шагах от Центрального парка — того самого, о котором он рассказывал с таким воодушевлением. Она назвала адрес таксисту и, когда машина мягко остановилась у элегантного, увитого вечнозеленым плющом фасада с коваными фонарями, расплатилась дрожащими пальцами и вышла на тротуар. Снег громко, пронзительно скрипел под ее сапогами. В лицо летели холодные, колючие, обжигающие снежинки. Она подняла голову и посмотрела на окна верхнего этажа — большие, сияющие теплым светом — и ее сердце пропустило удар. Там, за этими стеклами, был он. Ее Джордж. Один, в незнакомом, чужом городе, с разбитым сердцем, не знающий, что его бабочка уже здесь, в нескольких метрах от него. Сен-Млё вошла в холл — роскошный, отделанный мрамором и золотом, с огромной, до самого потолка, пушистой елью в центре, украшенной живыми белыми розами и серебряными шарами. Портье, элегантный седовласый мужчина в безупречной ливрее, приветствовал ее вежливой, профессиональной улыбкой, но она лишь махнула рукой, направляясь к лифтам. Ее сердце колотилось так громко, так отчаянно, что, казалось, его стук разносится по всему холлу, отражаясь от мраморных стен. Она нажала кнопку пентхауса — последний этаж — и пока лифт, мягко жужжа, поднимался, прислонилась к его прохладной, зеркальной стене, закрыв глаза и пытаясь унять дрожь, сотрясавшую все ее тело. Дверь в пентхаус была тяжелой, дубовой, с медной табличкой, на которой был выгравирован номер. Она подняла руку, чтобы постучать, и замерла на мгновение. Что она скажет ему? Как объяснит то, что произошло? Как передаст всю ту бурю чувств, что бушевала в ее груди? Александра абсолютно не знала. Но это было неважно. Сейчас важно было только одно: он там, за этой дверью. И она наконец-то, после всех испытаний и преград, добралась до него. Выдохнув, Алекс постучала. Тихо, неуверенно, костяшками замерзших, дрожащих пальцев. А потом — громче, настойчивее. И замерла в ожидании, затаив дыхание, прислушиваясь к шагам, которые, как ей показалось, раздались внутри — тяжелые, мужские, такие знакомые. Сердце колотилось в груди, словно пойманная, обезумевшая птица. Дверь распахнулась не сразу — прошло несколько томительных, растянувшихся в вечность секунд, в течение которых Александра, затаив дыхание и прижав ледяные пальцы к ноющему от боли запястью, слышала лишь оглушительный, заполняющий собой все пространство стук собственного сердца. Она стояла на пороге роскошного пентхауса, в пропитанном дорогой парфюмерией и едва уловимым ароматом хвои коридоре, и чувствовала, как ее тело, измученное бессонной ночью, аварией, перелетом и многочасовым нервным напряжением, дрожит от изнеможения и холода. Ее пальто, промокшее от нью-йоркского снега, отяжелело и давило на плечи; волосы, еще утром кое-как собранные в небрежный пучок, рассыпались по плечам мокрыми, спутанными прядями; на щеках, покрасневших от морозного ветра, застыли разводы от слез, которые она так и не успела стереть. Она выглядела не как девушка с обложки глянцевого журнала, не как «самая прекрасная WAG паддока», а как загнанный, израненный, но не сломленный боец, добравшийся до финиша после самого изнурительного марафона в своей жизни. А потом дверь открылась, и на пороге возник он. Джордж Расселл стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и вид у него был такой, словно он не спал целую вечность. На нем были домашние брюки из мягкого серого кашемира и простая белая футболка, которая подчеркивала его широкие плечи и рельефную грудь, но при этом делала его каким-то удивительно уязвимым, почти беззащитным и милым. Волосы были в полном беспорядке — вихры торчали в разные стороны, словно он, в отчаянии, без конца ерошил их ладонью. Под серо-голубыми глазами залегли глубокие, почти черные тени, но они, воспаленные, покрасневшие, словно он плакал или, по крайней мере, отчаянно сдерживал слезы, смотрели на нее с таким выражением, будто Джордж видел перед собой призрак, мираж, плод своего воспаленного и больного воображения. Он замер, не в силах пошевелиться, и его пальцы, сжимающие дверной косяк, побелели от напряжения. Расселл смотрел на девушку: на ее мокрые, спутанные волосы, на заплаканное лицо, на прижатое к груди больное запястье, на чемодан, сиротливо стоящий у ее ног — и в его глазах, только что бывших бездонными колодцами отчаяния, начинало разгораться что-то новое. Неверие. Потрясение. А потом — огромное, всепоглощающее облегчение, смешанное с такой безбрежной, щемящей нежностью, что у нее подогнулись колени. — Александра... Любовь моя, боже… — выдохнул он, и ее имя, сорвавшееся с его тонких, пересохших губ, прозвучало не как вопрос, а как молитва. Как самое сокровенное слово, которое он боялся произнести вслух, чтобы не спугнуть это прекрасное, невероятное видение, стоящее перед ним на пороге. — Ты... ты здесь. Ты правда здесь. — Я здесь, — прошептала она, и ее голос, сорванный, хриплый от слез и усталости, был самым честным, самым выстраданным звуком в его жизни. — Я добралась. Прости, что заставила тебя ждать, что заставила тебя сомневаться. Прости, что я такая... такая дура, которая слишком долго думает и слишком сильно боится. Но в тот момент, когда я стала терять поняла, что… Я бы за тобой на край света полетела, Джордж. Куда угодно. И британец не ответил словами, просто не мог даже подобрать их. Вместо этого он рванулся к ней, сокращая расстояние одним стремительным, отчаянным шагом, и заключил ее в объятия, крепкие, почти судорожные, словно боялся, что та снова исчезнет, растает, словно снежинка на ладони. Его руки обвились вокруг ее талии, прижимая к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание; его лицо уткнулось в мокрые волосы, и Сен-Млё почувствовала, как мужские плечи дрожат от долго сдерживаемых, наконец прорвавшихся наружу слез. — Это ты прости меня, — прошептал он, и его голос, глухой, прерывистый, звучал словно из-под толщи воды. — Я, идиот, чертов еблан... я отключил телефон. Понимаешь? Я отключил телефон и не включал его, пока не сел в самолет, хотя все нормальные люди делают наоборот. Твое сообщение... я получил его только в самолете, когда было уже поздно. Я прочитал, что ты попала в аварию, и чуть с ума не сошел. Я пытался выйти, просил стюардессу, но мне отказали, а потом… Я звонил тебе, но ты уже была в воздухе, твой телефон был выключен. Я не знал, жива ли ты, что с тобой, почему ты не отвечаешь... — Расселл сбивчиво замолчал, переводя дыхание, и его руки, обнимающие хрупкое тело девушки, сжались еще сильнее. — Я сидел здесь, в этом чертовом пентхаусе, и смотрел на телефон, как проклятый. Даже не знал, что делать. Я думал, что потерял тебя. Я думал, что ты... что с тобой что-то случилось, и я ничего, ничего не могу сделать. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным и тупым. Александра слушала его сбивчивые, полные боли и раскаяния слова, и по карамельным щекам снова текли. Джордж не злился на нее и не винил за опоздание. Он просто боялся за нее. Боялся потерять. И этот страх, такой искренний, такой обнаженный, говорил о его любви больше, чем самые изысканные признания. — Мы оба идиоты, — прошептала она, чуть отстраняясь и поднимая на него свои огромные, полные слез глаза. — Я слишком долго думала, а ты слишком рано сдался. Но теперь мы здесь. Вместе. В Нью-Йорке. И это все, что имеет значение. Ты ведь этого и хотел, правда? Он посмотрел на нее, и на его губах, этих тонких, четко очерченных губах, которые она так любила целовать, появилась слабая, дрожащая улыбка. — Ты, наверное, замерзла, устала и голодна. Проходи, моя бабочка. Дай мне позаботиться о тебе. Он подхватил ее чемодан и, взяв ее за руку, повел внутрь. Пентхаус был именно таким, каким Сен-Млё его себе представляла по его восторженным описаниям: огромные панорамные окна, выходящие на заснеженный Центральный парк, камин, мягкие, обитые бархатом диваны, пушистый ковер на полу, елка, украшенная серебристыми шарами и гирляндами, и где-то на заднем плане играла приглушенная, обволакивающая музыка, льющаяся из скрытых динамиков. Все это было так по-джорджевски идеально, продуманно до мелочей, и в то же время так трогательно, так по-домашнему, что у нее снова защипало в глазах. Расселл усадил младшую на диван перед камином, заботливо укутал в пушистый, пахнущий лавандой плед, снял с нее мокрые сапоги и принялся растирать замерзшие, онемевшие от холода ступни в своих теплых ладонях. Его длинные, чувствительные пальцы двигались невероятно нежно, массируя каждую клеточку ее кожи, возвращая ей тепло и жизнь. Алекс смотрела на него сверху вниз: на его склоненную голову, на русые волосы, в которых запутались отблески огня, на его сосредоточенное, умиротворенное лицо — и чувствовала, как последние остатки страха, напряжения и неуверенности покидают ее, уступая место безбрежному, теплому, словно этот камин, покою. — Я так боялась, что не успею, — призналась она шепотом, нарушая молчание, наполненное лишь их дыханием. — Когда я попала в аварию, когда стояла на обочине и смотрела, как уходит время... я думала, что все кончено. Что я потеряла тебя из-за собственной глупости. — Ты никогда не потеряешь меня, — ответил он, не поднимая головы и продолжая массировать ее ступни. — Даже если бы ты опоздала на день, на неделю, на месяц. Я бы ждал. Я бы сидел здесь и смотрел на этот чертов парк, пока ты не пришла бы. Потому что без тебя моя жизнь — просто пустой, идеально обставленный номер. Без тебя она не имеет смысла. Она потянулась к нему, взяла его лицо в свои ладони и заставила поднять на нее глаза. — Я люблю тебя, Джордж Уильям Расселл, — произнесла девушка, и каждое слово падало в тишину пентхауса, словно драгоценный камень в воду, расходясь кругами смысла. — Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Где бы ты ни был. В Монако, в Лондоне, в Нью-Йорке — неважно. Мой дом — там, где ты. И мое Рождество — наше Рождество, mon maître. Расселл не ответил словами. Вместо этого он, не сводя с нее глаз, полных слез и счастья, поднес ее руки к своим губам и начал целовать — каждый пальчик, каждую костяшку, каждый сустав, нежно, трепетно, благоговейно. Его губы, теплые и мягкие, касались ее озябшей кожи, и от каждого такого прикосновения по ее телу пробегала теплая, оживляющая волна. Она закрыла глаза, откинувшись на спинку дивана, и позволила себе просто чувствовать. Чувствовать его близость, его нежность, его любовь, которая окутывала ее, словно этот мягкий, пахнущий лавандой плед. — Ты замерзла, а ещё твое запястье… Алекс, его нужно перемотать, — прошептал он, отрываясь от ее пальцев и глядя на нее с той особенной, заботливой тревогой, которая всегда его выдавала. Но тут же рванул к небольшой дорожной аптечке, доставая оттуда мазь от ушибов и бинт. Перемотал, делая все с тем самым благоговением, словно касался самой святыни. И только после позволил себе вновь взглянуть в большие карие глаза. — Тебе нужно согреться. Хочешь, я приготовлю тебе ванну? Или принести горячего чаю? Или, может быть... Она приложила палец к его губам, заставляя замолчать. Ее прикосновение было легким, как крыло бабочки, но в нем чувствовалась та особая, несгибаемая решимость, которая всегда поражала Джорджа в ней. — Никакого чаю, — прошептала она, и в ее голосе, все еще хрипловатом от выплаканных слез, послышались те самые глубокие, интимные, обволакивающие нотки, от которых у него всегда перехватывало дыхание и кровь начинала быстрее бежать по венам. — Сейчас я хочу тебя, Джордж. Он замер, его зрачки расширились, затопляя радужку, а дыхание, до этого ровное и спокойное, стало прерывистым, тяжелым. Длинные пальцы, все еще сжимавшие женские ступни с той бережной, почти благоговейной осторожностью, чуть дрогнули, и Алекс почувствовала, как по его телу пробегает та самая, едва уловимая дрожь, которая предшествует моменту, когда контроль уступает место страсти. — Ты уверена? — спросил он, полный почти мальчишеской уязвимости, которую она так любила в нем, которую он позволял себе лишь наедине с ней. — Может быть, тебе лучше сначала отдохнуть? Я могу просто подержать тебя в объятиях. Этого достаточно. — Джордж, я знаю, что для меня будет лучше, — ответила она с обнаженной решимостью. — Не заставляй меня ждать, возьми меня. И Расселл, больше не колеблясь ни секунды, потянулся к ней: руки, отпустив скользнули вверх по икрам, по чувствительной ямочке под коленями, по внутренней стороне бедер, укутанных в мягкий плед. И каждое его прикосновение, каждое движение оставляли за собой дорожку из мурашек и разгорающегося жара, заставляя дыхание сбиваться, а сердце биться быстрее. Их губы встретились, и этот поцелуй, начавшийся нежно, трепетно, почти робко очень скоро наполнился всей той страстью, всей той неутоленной, копившейся жаждой, которую они оба так долго подавляли. Его язык коснулся пухлой нижней губы, вопросительно, дразняще, и Алекс, тихо, глубоко вздохнув, послушно приоткрыла рот, впуская, отвечая на прикосновение своим собственным, сплетая их языки в том самом медленном, тягучем танце. Сен-Млё запустила пальцы в растрепанные, шелковистые волосы Джорджа, притягивая его голову ближе, словно хотела слиться с ним воедино, раствориться в нем без остатка, и он, отвечая на ее безмолвную мольбу, углубил поцелуй, делая его жаднее, требовательнее, но все еще сохраняя ту особую, щемящую нежность, которая была основой всего, что происходило между ними. Одежда исчезала с них слой за слоем, словно ненужная, отжившая свое шелуха, обнажая под собой то самое, истинное, что не нуждалось в прикрасах. Когда Сен-Млё осталась лишь в тонком, почти невесомом кружевном белье, мужчина на мгновение отстранился, чтобы посмотреть на неё, и в его затуманенном страстью взгляде читалось такое восхищение, что у той перехватило дыхание. В следующее мгновение она лежала перед ним на огромной, застеленной белоснежным бельём кровати, и её карамельная кожа, всё ещё хранящая лёгкий румянец от жара камина, сияла в мягком, золотистом свете. Шоколадные, влажные, спутанные волосы разметались по подушке шёлковыми волнами, а огромные, сияющие глаза смотрели на Джорджа с той обезоруживающей открытостью, которая всегда сражала его наповал. — Ты — самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел, — прошептал Расселл, и его голос, низкий и хрипловатый, был полон неподдельной искренности. Он склонился над Алекс, опираясь на локти по обе стороны от её головы, и его губы начали свой медленный, томительный путь вниз. Девушка выгнулась ему навстречу, когда его губы достигли её шеи — того самого, особенно чувствительного местечка за ухом, найденного им ещё в их первую ночь. Язык мужчины очертил дорожку, зубы чуть прикусили мочку, и она, не в силах сдержать тихий, горловой стон, запустила пальцы в его волосы, прижимая голову ближе. Её тело, истосковавшееся по этим прикосновениям, отвечало на каждое движение. Губы Джорджа спустились ниже, к её ключицам, и его язык принялся рисовать на карамельной коже невидимые узоры, опускаясь к ложбинке между грудей. Тем временем его пальцы скользнули за спину Александры и одним точным, выверенным движением расстегнули застёжку бюстгальтера, освобождая аккуратную грудь. Кружево соскользнуло с плеч, и Расселл, на мгновение отстранившись, посмотрел на неё так, словно видел впервые в жизни. — Моя бабочка, — прошептал он, и это прозвище, такое простое, но такое интимное, заставило её сердце сжаться от любви. Он вернулся к её груди, и губы начали свой путь с той неторопливостью, которая сводила Алекс с ума. Он целовал её грудь по кругу, сужая круги, приближаясь к вершине, но не касаясь её, дразня, заставляя дыхание девушки становиться всё более частым и прерывистым. Его тёплый и влажный язык скользнул по коже, и Сен-Млё задохнулась от ощущений, когда Джордж наконец коснулся затвердевшего соска — сначала лёгким, почти невесомым прикосновением губ, затем медленным, тягучим движением языка, описывающим круги, и наконец, втянул его в рот, посасывая с той нежностью, которая граничила с благоговением. Спина Александры изогнулась дугой, и тихий, гортанный стон сорвался с её губ. Пальцы, запутавшиеся в его волосах, сжались, прижимая его голову ближе, безмолвно умоляя продолжать. Он понял её без слов — как всегда понимал. Его губы переместились к другой груди, даря ей то же внимание, тот же трепетный, неторопливый ритуал, в то время как пальцы скользнули вниз, по животу, к кромке её трусиков. Расселл не спешил. Его движения были медленными, текучими, наполненными бесконечным благоговением перед её телом и её душой. Коснувшись кружева, его пальцы погладили край — лёгкое, дразнящее прикосновение, заставившее бёдра девушки чуть приподняться навстречу. Он принял это безмолвное приглашение, и его ладонь скользнула под тонкую ткань, касаясь её там, где она больше всего хотела его прикосновений. Алекс была абсолютно готова для него — влажная, горячая, жаждущая. Его пальцы начали свой медленный, томительный танец, изучая её с той же дотошностью, с какой он изучал телеметрию перед гонкой. Он знал её тело, знал каждую его реакцию, каждый отклик. Знал, что ей нравится, когда он начинает медленно, почти лениво, описывая круги вокруг самой чувствительной точки, не касаясь её напрямую. Знал, что она любит, когда его прикосновения становятся чуть более настойчивыми, когда пальцы скользят по ней с чуть большим давлением, заставляя дыхание сбиваться. Знал, что она теряет контроль, когда он наконец касается её там — прямо, открыто, не скрываясь — и начинает двигаться в том самом ритме, который она задаёт своим телом. — Джордж… — выдохнула Сен-Млё, и её сорванный, хрипловатый голос был полон мольбы. Её бёдра двигались в такт его пальцам, а пальцы на ногах поджимались, цепляясь за смятые простыни. Мужчина поднял голову от её груди и посмотрел на неё: на запрокинутое лицо, на полуприкрытые, затуманенные страстью глаза, на приоткрытые, влажные губы, с которых срывалось его имя. — Моя Алекс, — прошептал Расселл, и его голос был хриплым, низким, вибрирующим от едва сдерживаемой страсти. — Возьми меня уже, — взмолилась она, и её руки, скользнув по его плечам, обвили его шею, притягивая к себе. — Пожалуйста, Джордж. Он стянул с неё оставшуюся ткань и отбросил в сторону. Затем, приподнявшись на коленях, снял свои боксёры. Его тренированное тело было прекрасно: широкие плечи, рельефная грудь, поджарый живот с теми самыми косыми мышцами, которые она так любила целовать, узкие бёдра и сильные, мускулистые ноги. И в центре этого совершенного тела — его возбуждённая плоть. Джордж опустился на Александру, и их тела наконец соприкоснулись по всей длине. Она почувствовала, как его член прижимается к её животу — горячий, твёрдый, пульсирующий — и её собственное тело ответило ему тем же, прижимаясь ближе, раскрываясь навстречу. — Я люблю тебя, — прошептал он, и его губы коснулись её лба. Он прикоснулся к пухлым губам, и в то же мгновение она почувствовала, как его пальцы скользят вниз, направляя себя внутрь, и как его плоть касается её входа, растягивая. Расселл замер на мгновение, давая ей привыкнуть, давая её телу принять его, и их взгляды встретились. Он, наконец, вошёл в неё — одним медленным, плавным, идеально контролируемым движением — Александра почувствовала, как весь мир за стенами пентхауса перестаёт существовать. Исчез заснеженный Центральный парк, исчезли небоскрёбы Манхэттена, исчезли все тревоги, страхи и сомнения, которые так долго терзали их обоих. Джордж начал двигаться, медленно, глубоко. Каждый его толчок был наполнен нежностью, выверенным до совершенства, но не холодным или механическим, а полным той горячей, живой страсти. Он то входил в неё до самого основания, замирая там на долю секунды, чтобы она могла почувствовать его целиком, то почти полностью выходил, чтобы затем снова наполнить её до краёв. Его бёдра двигались в медленном, гипнотическом ритме, словно волны, накатывающие на берег, и её собственное тело отвечало ему тем же, встречая каждый толчок, приподнимаясь навстречу, прижимаясь ближе. Ноги девушки обвили его талию, притягивая его ещё глубже, и этот новый угол позволил ему проникнуть в неё так глубоко, что она забывал имя от наслаждения. Её пальцы скользили по его спине, оставляя красные полосы ногтей, ощущая каждый мускул, каждую косточку, каждый изгиб его совершенного тела, которое сейчас принадлежало только ей. Она чувствовала, как его мышцы перекатываются под её ладонями, как его лопатки сходятся и расходятся в такт движениям, как капельки пота стекают по его позвоночнику. Мужчина склонился к её уху, и его горячее, прерывистое дыхание коснулось кожи, посылая по телу новую волну мурашек. — Джорджи… — выдохнула Алекс, и её голос сорвался на стон, когда он сделал особенно глубокий, особенно медленный толчок. Его губы начали свой путь по её шее — лёгкие, трепетные поцелуи, контрастирующие с мощными, глубокими движениями бёдер, которые убивались до упора, а потом опустошали, чтобы заполнить вновь. Он целовал её под ухом, где бился её пульс, целовал ключицу, плечо, грудь, и его тёплый и влажный язык рисовал на коже те самые невидимые узоры, которые, казалось, проникали прямо в душу. Джордж поймал её сосок губами и начал посасывать его — нежно, ритмично, в такт своим движениям внутри неё — и Сен-Млё вскрикнула от наслаждения, вцепившись пальцами в его волосы. — Джордж… о боже… не останавливайся… Расселл хищно усмехнулся этой мольбе, сорвавшейся с губ возлюбленной, позволяя себе мягко прикусить твердью вершину груди, чем выбил новый вскрик. Их тела, мокрые от пота и разгорячённые страстью, скользили друг по другу, который был одновременно и яростным, и нежным. Каждое его движение посылало волны наслаждения, расходящиеся от самой сердцевины её существа к кончикам пальцев. Каждый её стон, каждый всхлип, каждое движение бёдер навстречу ему было для него лучшей музыкой, лучшим признанием, лучшим доказательством их любви. Джордж переменил позу, приподнявшись на коленях и притянув её бёдра к себе. Теперь он мог видеть Александру целиком — распростёртую на белых простынях, с разметавшимися волосами, с полуприкрытыми от наслаждения глазами, с алеющими щеками, с руками, которые теперь могли цепляться только лишь за простыни. И от этого зрелища его женщины, отдающейся ему полностью, без остатка, его страсть вспыхнула с новой силой. Его пальцы сжали мягкие карамельные бёдра, удерживая на месте, и он начал двигаться быстрее, глубже, входя в неё под тем самым углом, который, он знал, сводил её с ума. — Смотри на меня, Алекс, — попросил он, и его хриплый, срывающийся голос был полон мольбы, в которой было больше силы, чем в любом приказе. Алекс открыла глаза и посмотрела на него, позволяя взглядам встретиться, и в этот миг она почувствовала, как волна наслаждения, которая до этого лишь нарастала где-то глубоко внутри, вдруг начинает подниматься, расширяться, захлёстывать с головой. — Джордж… — выдохнула она, и её тело, выгнувшись дугой навстречу ему, начало содрогаться в тех самых сладких, неконтролируемых конвульсиях, которые были кульминацией всего. Её внутренние мышцы сжались вокруг него — крепко, ритмично, пульсируя — и она почувствовала, как Расселл, не в силах больше сдерживаться, последовал за ней. Его тело напряглось, пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, и с низким, гортанным стоном, сорвавшимся с его губ, он излился в неё. Александра чувствовала, как его член пульсирует внутри, как его тело содрогается в тех же самых неконтролируемых конвульсиях, и это ощущение полного, абсолютного единения было самым желанным после испытанного. Когда оргазм накрыл их одновременно, словно по безмолвному соглашению, заключённому между их душами, они замерли, прижавшись друг к другу, и девушка чувствовала, как тело Джорджа, всё ещё сотрясаемое остаточными волнами наслаждения, медленно расслабляется в её объятиях. Его голова упала на её плечо, его горячее, прерывистое дыхание касалось её шеи, и сквозь пелену экстаза, всё ещё застилавшую глаза, она видела лишь его лицо, искажённое гримасой удовлетворения. Они лежали, сплетясь в объятиях, не в силах пошевелиться, не в силах разомкнуть рук. Их тела, всё ещё соединённые, мокрые от пота, прижимались друг к другу в той абсолютной близости, которая была выше любых слов. Сен-Млё чувствовала, как сердце Расселла колотится о её грудь — часто, сильно, в унисон с её собственным. Чувствовала, как его пальцы, всё ещё дрожащие, гладят её волосы, плечи, спину. Чувствовала, как его губы, нежно, едва касаясь, целуют её висок, веки, нос. — Ты невероятная женщина, Алекс, — прошептал Джордж, и его голос, всё ещё хрипловатый, был полон неверия в существование Сен-Млё. Мужчина приподнялся на локте и посмотрел на неё, и в его серо-голубых озёрах она увидела своё отражение: счастливая, любимая, желанная. Он бережно убрал прядь волос, прилипшую к её влажному лбу, и коротко поцеловал, позволяя после нежно улыбнуться, отчего румянец выполз на щеках младшей. — Неужели ты настоящая? — Настоящая и очень голодная, — призналась она, садясь и поправляя спутанные волосы. — И грязная. Мне срочно нужно в душ, и тебе, кажется, тоже. — Я заказажу в номер, — сказал он, вставая с кровати, — Точнее, уже обед. Или ланч. Как это называется у нормальных людей? В общем, еда. Много еды. Ты, наверняка, голодна как волк. — Как стая волков, — подтвердила она, вставая вслед и оглядывая пентхаус, который не успела осмотреть в порыве эмоций до этого. — Но сначала в душ! Джордж рассмеялся, и взяв ее за руку, повел через анфиладу роскошных, залитых полуденным светом комнат в ванную — такую же огромную и безупречную, как и все в этом пентхаусе. Белый мрамор, хромированные детали, огромное зеркало во всю стену, душевая кабина, в которой могло поместиться несколько человек, и отдельно стоящая ванна на львиных лапах, которая, казалось, так и манила к себе, обещая долгое, блаженное расслабление. Но сейчас у них не было времени на долгие ванны. Сейчас им нужно было просто прийти в себя. Горячие, упругие струи воды, хлещущие по их сплетенным телам, смывали остатки усталости, напряжения. Всего того, что копилось в них последние несколько дней и что нашло свой выход сначала в бурном, отчаянном примирении, а теперь — в этой тихой, интимной близости, лишенной какой-либо пошлости или страсти, но наполненной той самой, будничной, семейной нежностью, которая и есть основа настоящей любви. Джордж заботливо вымыл ее волосы, и Алекс, стоя под струями воды и чувствуя, как чужие пальцы массируют кожу головы, подумала, что это, наверное, самое интимное и самое прекрасное, что с ней когда-либо случалось. Не секс, не признания, не цветы и подарки. А вот это: совместный душ, его руки в ее волосах, его дыхание на затылке, его тихий, умиротворенный голос, напевающий какую-то глупую, старую мелодию. После душа она надела белый, махровый халат, слишком большой для нее, но оттого еще более уютный, и, закрутив мокрые волосы в небрежный пучок, вышла в гостиную. Джордж, уже облаченный в свежие домашние брюки и футболку, колдовал у стола. Настоящее волшебство случилось в Сочельник. И даже когда кажется, что звезды не сходятся, судьбу всегда можно изменить своими руками.