Глава 10. Наши клинки острее, чем у них. Часть первая.

      Стена, 300 год от Завоевания,       Сир Барристан Селми.       Барристан никогда не видел ничего подобного. Он с гордостью наблюдал, как Эймон демонстрирует все навыки, которым сир так долго его обучал. Поначалу его король сражался осторожно, оборонительно. Эймон прощупывал Станниса, позволяя противнику показать куда больше, чем тот сам осознавал. А затем, когда узнал всё, что нужно, о своём сопернике, Эймон начал биться по-настоящему. Зрелище было дивным. Впрочем, по сравнению с мечом — вполне обычным.       С тех пор как Барристан начал его обучать, Эймон делал успехи не по дням, а по часам. Природный талант юноши был отточен и доведён до совершенства, и Барристан готов был поспорить, что во всём Королевстве найдётся от силы один-два фехтовальщика лучше него. Тёмная Сестра, выкованная из валирийской стали, посрамляла любой другой меч, и одного этого хватило бы, чтобы гарантировать королю победу. А затем клинок начал полыхать и сиять — и это было зрелище, подобного которому Барристан прежде не видел.       Станнис владел лишь подобием того меча света, что теперь Эймон называл своим. Эймон говорил ему, что клинок на самом деле не горит. Что от него не исходит жара. Но когда король вновь показал ему Тёмную Сестру и заставил её полыхнуть огнём, Барристан ощутил жар от меча так же явственно, как от любого костра. Ни он, ни его король не могли этого объяснить, да и не желали слушать объяснений Красной жрицы, когда та попыталась их дать.       — Прочь, ведьма! — рявкнул на неё Барристан.       Эймон лишь взглянул на него, и этого было достаточно, чтобы Барристан понял: разговор об этом ещё впереди. Вместе они вышли во двор Чёрного Замка, и вскоре подле них оказался Призрак. Рейгаль взмыл в небо и, казалось, завис прямо над их головами. Рядом с ними сир Давос словно разрывался между тем, чтобы позаботиться о теле павшего короля, и желанием дождаться вестей о своей судьбе и судьбе штормовых лордов.       — Все вы слышали уговор, который мы заключили с лордом Станнисом. Победи он — я исполнил бы этот уговор до последней буквы. Но он проиграл, а значит, теперь исполнять его надлежит вам.       — Мы исполним наши клятвы, как того желал бы наш король, — ответил высокий широкоплечий мужчина.       — Какая судьба ждёт нас, ваша милость? — спросил другой мужчина. У этого были большие оттопыренные уши, и хотя Барристан его не знал, всё же признал в нём Флорента.       — У каждого из вас есть выбор. Принести присягу Короне и новому сюзерену — или дать обеты Ночному Дозору, — велел Эймон.       — И кто же станет нашим новым сюзереном? — спросил всё тот же лопоухий мужчина.       — Леди Ширен Баратеон, — ответил Эймон под громкие возгласы изумления.       Этого оказалось более чем достаточно, чтобы пресечь любое несогласие. Девочка была разумным выбором — они с Эймоном обсуждали это ещё задолго до прибытия в Чёрный Замок. Барристан с гордостью слушал, как Эймон говорил о том, что не станет наказывать дитя за грехи отца. Учитывая, что её отец был родичем и самому Эймону — такая позиция заслуживала всяческой похвалы. Да и с политической точки зрения выбор был наилучшим: штормовым лордам куда легче было принести присягу дочери Станниса, чем кому-либо другому.       Когда Красная жрица снова попыталась заговорить с Эймоном, Призрак позаботился о том, чтобы этого не случилось. Эймон повернулся к сиру Давосу и спросил, где держат его дядей. Затем он велел рыцарю поступить с телом Станниса, как тот сочтёт нужным, и разыскать леди Ширен, чтобы Эймон мог с ней поговорить.       — Хочу, насколько это в моих силах, её успокоить, сир Давос — учитывая, что она могла увидеть.       — Я… в течение часа, ваша милость.       — Пусть будет два часа, сир Давос.       Они поднялись по ступеням и вошли в покои мейстера. Первым поднялся Бенджен Старк — так, во всяком случае, назвал его про себя Барристан, ведь тот сильно походил и на своего брата, и даже на самого Эймона. Следом, хоть это и давалось ему нелегко, поднялся старик, двигавшийся так, будто был куда моложе своих лет.       — Племянник.       — Джон… Эймон.       Барристан стоял и смотрел, как Эймон обнимает обоих мужчин. Он слушал, как король рассказывал им, что сразился со Станнисом Баратеоном один на один и одержал победу, и что их плену пришёл конец. Когда речь зашла о Старках, Барристан заметил, как по щекам Бенджена покатились слёзы радости. А когда Эймон заговорил о принцессе Дейенерис, к ним присоединился и мейстер.       — Все четверо здоровы, правда? Они в безопасности? — спросил Бенджен, и Эймон кивнул.       — Они путешествуют с моим войском, дядя. За их защиту отвечают сир Джорах Мормонт и Хоуленд Рид. И Сандор Клиган тоже.       — Мормонт? Пёс? — с тревогой переспросил Бенджен.       — Оба они добрые и верные люди, дядя. Я не оставил бы их с моими братьями и сёстрами, будь это не так.       — Ты всё ещё зовёшь их так, — улыбнулся Бенджен.       — Я зову их так, кем они мне и являются, дядя. Не только кровь делает людей родными.       — Твоя тётя, племянник. Расскажешь мне о ней? — спросил мейстер.       Барристан усмехнулся, как и мейстер, когда Эймон принялся рассказывать о принцессе Дейенерис и обо всём, что она совершила. Свершения принцессы отчасти затмевали собственные достижения Эймона, и всё же он говорил о них с гордостью, без малейшего намёка на зависть. Когда речь зашла о драконах, лицо мейстера просветлело ещё больше. А особенно — когда Эймон сказал двоюродному деду, что, разумеется, познакомит его с Рейгалем прежде, чем они уедут.       — И как скоро это будет, племянник? — спросил мейстер.       — Прежде чем мы отправимся в путь, я прослежу, чтобы дела на Стене были улажены, и поговорю с одичалыми, дядя. И с моей кузиной тоже.       — С кузиной? — с любопытством спросил Бенджен.       — С дочерью Станниса, дядя. Мы с ней родня, хоть её отец и дядя думали иначе.       — Рейль, — улыбнулся мейстер.       Хотя было ясно, что королю хотелось бы провести с обоими дядями ещё больше времени, Эймон испросил и получил разрешение воспользоваться покоями лорда-командующего, чтобы встретиться с Ширен Баратеон, её матерью и сиром Давосом. Последнего попросила присутствовать сама девочка, вопреки возражениям матери. Когда они выходили из покоев мейстера, Красная жрица взмолилась о встрече — и, к удивлению Барристана, получила её.       — Я совершила ошибку, ваша милость.       — Теперь я это вижу.       — Мой бог послал меня на Драконий Камень, и там я нашла Станниса, и всё же…       — И всё же? — спросил Эймон, качая головой, когда Барристан обеспокоенно взглянул на него.       — Прежде чем стать королём, ты был бы принцем Драконьего Камня. Если бы твой отец остался жив…       — Если бы мой отец остался жив, то остались бы живы и мой брат с сестрой, леди Мелисандра. Так что нет, в этом, похоже, вы тоже ошибаетесь.       — Вы — Азор Ахай, ваша милость. Принц, что был обещан. Вы пробудили драконов из камня, и я — к вашим услугам. — Мелисандра поднялась и присела в реверансе, и Барристан вынужден был признать: зрелище было весьма впечатляющим. Человек послабее духом мог бы упиваться подобной преданностью. Эймон — нет.       — И снова вы ошибаетесь, леди Мелисандра. Это моя тётя, Дейенерис Бурерождённая, вернула драконов в этот мир, а не я. Я — не обещанный принц. Не мифическая фигура. Азор Ахай был глупцом, а я давно перестал им быть.       — Я…       — Для вас нет места на моей службе, леди Мелисандра. Нет места и в моих королевствах. Вы можете вернуться в Волантис в течение недели — или задержаться сверх положенного и предстать перед судом за многочисленные ваши преступления. Выбор оставляю за вами.       Последовали возражения. Красная жрица заявила, что не совершала никаких преступлений и что всё, что она делала, было по указанию её короля. Эймон выслушал её, но своего решения не изменил. В конце концов женщина покинула покои, и Барристан полагал, что она покинет Вестерос при первой же возможности. Впрочем, какая-то часть его сомневалась, стоит ли вообще позволять ей это. Эймон это заметил.       — Ты считаешь, я был слишком снисходителен? — спросил Эймон.       — Да, ваша милость. Судя по всему, что вы о ней рассказывали, эта женщина использовала свою чёрную магию, чтобы убить Ренли Баратеона. Мы слышали от лорда Вариса, что она сжигала людей на Драконьем Камне. И мы оба знаем, какая судьба ждала бы ваших дядей, одержи Станнис победу.       — Эта женщина обладает силой, которой я не понимаю, да и не желаю понимать, Барристан. Если я лишу её жизни, кто поручится, что они не пришлют других таких же? Каких бы врагов мне ни осталось одолеть, я предпочту сразиться с ними на поле, которое выберу сам. И где у меня самого будет хоть какое-то преимущество.       — Простите меня, ваша милость, я не хотел…       — Ты, как никто другой, можешь всегда со мной спорить, Барристан. Никогда не проси прощения за совет, который я так высоко ценю.       Встреча с Ширен Баратеон, на взгляд Барристана, прошла куда приятнее. Если не считать её матери, которая гневно смотрела на короля и была разгневана тем, что регентшей девочки назначили не её, всё прошло хорошо. Эймон удивил мужчину и обрадовал девочку, назначив регентом сира Давоса. Один пытался отказаться от этой роли, другая настаивала, чтобы он её принял. В итоге так он и поступил. Барристан даже улыбнулся, услышав, какими словами Эймон проводил девочку перед тем, как та покинула покои.       — Мы с тобой родня по крови, Ширен. Кузены. Именно с этого я хотел бы начать — и на этом, что до меня, всё и закончится. Если тебе когда-либо понадобится моя помощь, ты получишь её без раздумий и вопросов.       — Я буду вам верна, ваша милость, — улыбнулась Ширен, когда Эймон вопросительно поднял бровь. — Кузен.       Видеть, как мейстер гладит зелёную чешую Рейгаля, значило видеть истинную радость. А смотреть, как Эймон помогает престарелому двоюродному деду взобраться на предложенное крыло, а затем берёт его в его первый полёт на драконе, было радостью ещё большей. Когда они приземлились, старый мейстер словно бы помолодел и ожил, и явно не хотел, чтобы ему помогали спускаться с дракона.       В ту ночь они устроили некое подобие праздника. Был пир, хоть и не настоящий — у Ночного Дозора попросту не имелось запасов для такого. Эймон пообещал, что впредь позаботится о лучшем снабжении. Барристан стоял рядом с королём, когда обоим его дядям предложили освободить их от принесённых клятв. Ни один из них не согласился, и хотя это немного опечалило Эймона, Барристан полагал, что король при этом ещё и гордился ими.       Эймон отправил в Королевскую Гавань ворона к своей жене, и на следующее утро они приготовились говорить с одичалыми. Барристан держался настороже, хоть и не так сильно — ведь и мейстер, и вновь восстановленный в должности лорд-командующий отзывались о них как о людях честных, пусть и не всегда добрых. Его король с этим согласился и был рад, что о них отзываются именно так.       — Они всё же такие же люди, Барристан. И в конце концов, все люди хотят одного и того же.       — Эймон?       — Своего места под солнцем и мирной жизни. Еды на столе и крыши над головой. Мы можем предложить им хотя бы это, а взамен попросить лишь об одном, — Эймон сделал паузу. — Об их слове, что они сохранят мир.       — Ты не станешь требовать, чтобы они преклонили колени?       — По словам обоих моих дядей, это вольный народ. Как там сказал Бенджен о них… А, вот: «Мы не преклоняем колен». — Эймон усмехнулся, и Барристан тоже усмехнулся, после того как король вполне сносно изобразил своего дядю. — Так что нет, я не стану требовать, чтобы они преклонили колени. Пока что.       — Пока что, ваша милость.       Гнездо, 300 год от Завоевания,       Мизинец.       Все его планы обратились в дым — в каком-то смысле буквально. Петир подготовился к любой неожиданности, кроме той единственной, о которой попросту не знал. Той, о которой не знал никто. Тайны, которую вот уже семнадцать лет хранил человек, которого Петир и не заподозрил бы на такое способным. Эддард Старк унёс эту тайну в могилу, храня её у самого сердца так же крепко, как некогда хранил свою честь. И тем самым, как ни странно, в итоге посмеялся последним — над Петиром и его планами.       — Нет уж, не последним, я этого не допущу, — процедил он сквозь зубы, скривившись.       Вместо Сансы подле себя, а быть может, и в своей постели, Петиру пришлось вновь довольствоваться меньшей из Талли. Точно так же, как когда-то с Кэт, он настолько увлёкся желаемым, что не разглядел возможных последствий. Смерть Брандона Старка и война во всём королевстве не привели к тому, чтобы Кэт стала его женой, потому что он недооценил Хостера Талли. Война во всём королевстве и Санса Старк подле него теперь так и не случились — потому что он совершил ту же ошибку с Эддардом Старком.       «С Джоном Сноу я такой ошибки не повторю».       Он был так близко. Ещё час — и она оказалась бы на его корабле, и они уплыли бы далеко-далеко, туда, где никто не смог бы отказать ему в самом заветном желании его сердца. Петир держал корабль наготове так долго, как только мог, прежде чем отдать приказ отплывать. Едва завидев дракона в небе, он понял, что проиграл. И всё же продолжал надеяться — лишь для того, чтобы вновь увидеть, как сын Старков отказывает ему в том, что принадлежало ему по праву.       К тому времени, как он добрался до Гнезда, он уже знал правду о Джоне Сноу. Пусть мальчишка и звал себя Эймоном Таргариеном, первым этого имени, но для Петира он был скорее Волком, нежели Драконом. Тайным принцем, которому удалось заручиться союзом с Дорном и собственной тётей и который теперь держал под своей властью большую чаасть Семи Королевств — кроме трёх.       — Вот бы заключить союз с оставшимися двумя, — вздохнул Петир.       Чтобы выиграть время на разработку плана, Петир продиктовал письмо, которое должна была отправить Лиза. Не более чем уловка. Тактика проволочек. Он просил, чтобы его назвали тем же титулом, что был у него прежде, и всё же знал: даже если бы Джон Сноу и согласился на это, сам он не смог бы принять такую роль. Возвращаться в Королевскую Гавань ему было нельзя — во всяком случае, не в его нынешнем положении. Не если он хотел сохранить голову на плечах. Поэтому они выдумали болезнь, якобы косившую Долину, а сам он заперся в своих покоях, пытаясь отыскать путь к Железному Трону.       Путь этот отыскивался нелегко.       Спасти Сансу Старк. Настолько очаровать девушку своей помощью и вниманием, чтобы та полюбила его так же, как когда-то любила её мать. Использовать её, чтобы собрать Рыцарей Долины и вернуть Север. Затем подчинить ей Речные Земли — как единственной оставшейся в живых наследнице её брата. Три королевства плюс удачно выбранный момент — и вот он уже сидит подле королевы на Железном Троне. Королевы, что согревала бы его постель и позволяла бы править от её имени.       — И что теперь? — вздохнул он.       Неделями он наблюдал и выжидал. Строил планы — и тут же от них отказывался. Джон Сноу назначил своей наследницей Дейенерис Таргариен, а его жена, если донесения Петира не лгали, была на сносях. Даже если бы ему удалось убить короля, оставалось разобраться с теми, кто останется после.       Дорн и Красный Змей.       Принцесса и её драконы.       Старки, которые ничем ему не обязаны.       Оберин Мартелл не позволил бы ему разыгрывать никаких партий. В отличие от Тайвина, Тириона или Джоффри, Красный Змей просто прикончил бы его прежде, чем тот успел бы хоть что-то начать. Умри король — и принц Доран посадил бы на Железный Трон свою кровь, и право крови и завоевания было бы на их стороне. Да, королевство в целом недолюбливало дорнийцев, но их притязания были бы законны и неоспоримы.       — Разве что…       Петир ложился с Лизой, когда её нытьё становилось невыносимым и ничто, кроме этого, не могло её успокоить. Он выслушивал её тревоги о себе самой и о её слабосильном сыне и делал вид, что разделяет их. Порой он нашёптывал ей на ушко нежности о будущем, которого ей никогда не суждено было увидеть. Всё это время он считал дни до того момента, когда сможет избавиться от неё, и с досадой обнаруживал, что этот день теперь отодвинулся куда дальше, чем был всего несколько лун назад.       Были отправлены вороны, приведены в действие планы. Подготовлены контрмеры и запасные варианты. Королева должна была умереть, как и её дитя. Дорн должен был почувствовать себя преданным. Пусть принц Доран увидит: его армии добыли Джону Сноу корону, а затем, едва это случилось, его дочь и заключённый между ними уговор были отброшены самым чудовищным образом. Горе — мощный двигатель. Гнев толкает на удар. Возложи вину на Джона Сноу — и Дорн отвернётся от него, а в последовавшем хаосе Петир смог бы вновь обратить взгляд на Север и, быть может, лишь быть может, разыграть иную версию своего первоначального плана.       Неделю спустя.       Человек предполагает, а Боги смеются. Ещё никогда не было сказано более верных слов. Его попытка отравить королеву провалилась. Арианна Мартелл была слишком осторожна, а те, кто её окружал, — слишком преданны. Не нашлось способа подобраться к её еде. Не выпало случая подсыпать что-нибудь в её питьё. У Петира попросту не оказалось никого, кто был бы достаточно близок к ней, никого в её свите, кто смог бы это провернуть.       Прямое нападение и подавно было обречено на провал. Арианну охраняли дорнийцы — люди, лично отобранные её дядей. Убить Джона Сноу было бы, пожалуй, почти легче, чем причинить вред его королеве, и это чрезвычайно раздражало Петира.       — По сравнению с ходами Джона Сноу…       Речные Земли снова оказались под властью дома Талли, а Близнецы больше не страдали под властью Уолдера Фрея. Джон Сноу вёл войско на север, и вовсе не требовалось быть умником, чтобы догадаться о его цели. Это понял бы даже глупец.       Винтерфелл. Дом Болтонов и давно назревшая расплата. Петир подумывал отправить ворона с предупреждением Русе Болтону, но передумал. Это не только не принесло бы тому никакой пользы — если бы вскрылось, что он это сделал, одного этого хватило бы, чтобы стоить ему головы.       — Впрочем, я и так могу её лишиться.       К своему огорчению, он узнал, что вместе с Джоном Сноу маршируют Сандор Клиган и четверо детей Старков. Ещё один сокрушительный удар по его планам. Петир, как и всё королевство, полагал, что Брандон и Рикон Старк мертвы. Оказалось, отнюдь нет, и права Сансы на Винтерфелл и любые другие земли из-за этого значительно ослабли.       — Будь это все мои проблемы.       Когда прибыл первый ворон, он об этом даже не узнал. Тот был отправлен в дом Ройсов, а друзей у Петира там не водилось. Второй улетел в дом Редфортов, третий — в дом Уэйнвудов. И лишь когда ворон долетел до дома Корбреев, Петир узнал об этих посланиях и о том, что в них говорилось. Он проклинал короля, его королеву и вообще всех подряд. Но больше всего он проклинал самого себя — ведь этот ход ему стоило предвидеть.       Лордам и леди Долины было приказано явиться в Королевскую Гавань, дабы преклонить колени и принести присягу новым королю и королеве. Отказ грозил навлечь на них немилость дома Таргариенов и дома Мартеллов. Угроза тонкая, но, как считал Петир, весьма действенная. Лиза была в ярости, вне себя от гнева и, как всегда, совершенно бесполезна. Она требовала отказаться от призыва и называла короля-Таргариена воскресшим подобием его деда.       «Это могло бы сработать, сиди на Железном Троне Визерис Таргариен или даже его сестра».       В жилах Джона Сноу текла кровь Старков. Он взял в жёны женщину не своей крови. Рядом с ним гордо стоял сир Барристан Селми, и сам он вёл войско на Север, чтобы вернуть родовой дом его законным владельцам. Бывший Бастард Винтерфелла даже проявил справедливость и беспристрастность, вынося приговор Ланнистерам. Если то, что читал Петир, было правдой, он убил Станниса Баратеона в поединке один на один, а затем назначил дочь этого человека леди Штормового Предела и верховной леди Штормовых земель.       «Слишком уж справедливый и беспристрастный».       Петир не знал, что делать. Он не видел ни одного плана, который привёл бы его теперь к заветной цели. Ни один путь не вёл к Железному Трону, и лишь немногие сулили ему долгую и счастливую жизнь. В конце концов перед ним остался лишь один выбор. И потому, сказав Лизе, что им нужно готовиться выступать в поход, он сам приготовился оставить после себя как можно больше хаоса. Всё это время он обдумывал побег, гадая, не сулит ли ему Эссос больше возможностей и достаточно ли он далёк, чтобы там укрыться.       Дар, 300 год от Завоевания,       Манс Налётчик.       Неделями он сидел в темнице, размышляя о своей судьбе. Манс тревожился о Далле и их ребёнке — вестей ни о той, ни о другом не было. Тревожился он и о вольном народе, помня об их потерях и о том, что те не преклонят колен перед королём, который его сломил. Единственное, о чём он не тревожился — это о собственной судьбе. Если его час пробил, он встретит смерть как подобает мужчине и будет благодарен за все прожитые годы, вплоть до последнего.       Когда Красная жрица явилась к нему и сделала последнее предложение, Манс остался непреклонен. Он не мог преклонить колени. Не станет преклонять колени. Не сделал бы этого, даже если бы это спасло ему жизнь. Вольный народ провозгласил его своим королём и лишил бы его этого титула, стоило ему хотя бы задуматься о подобном. И потому ему сказали, что его отдадут огню, а из всех смертей эта пугала его почти так же сильно, как та, ради избежания которой он и собрал вольный народ воедино.       Почти.       — Огонь всё же лучше, чем то, другое, — пробормотал он себе под нос.       Однако смерть за ним не пришла. Ни в тот день, ни на следующий, а когда минула ещё неделя, Манс уже гадал, не забыли ли о нём вовсе. Он стал спать чаще, чем бодрствовать — в темнице всё равно больше нечем было заняться — а когда стражники приносили ему еду, он съедал каждую трапезу так, будто она могла оказаться последней. Не зная, какая из них станет таковой, он поступал именно так.       В конце концов пришли двое стражников и вывели его из темницы. Манс закрыл глаза и вознёс молитву Старым Богам. Он молил их присмотреть за Даллой и их ребёнком. Позаботиться о его народе. И, наконец, просил дать ему мужество встретить свой конец так же, как он всегда жил.       — Как подобает мужчине.       Его вели не к костру, и хотя от этого он немного вздохнул с облегчением, Манс не знал, что ждёт его в покоях лорда-командующего. Он предполагал, что ему сделают ещё одно, последнее предложение. Что Станнис Баратеон и его красная жрица всё ещё хотят, чтобы вольный народ сражался за него в его битвах, но пока что их попытки добиться этого не увенчались успехом. Манс пообещал себе, что каким бы ни было это предложение, так будет и впредь.       Войдя в покои, он не обнаружил ни следа Станниса, ни его красной жрицы. Вместо них в кресле, некогда принадлежавшем Джиору Мормонту, сидел Бенджен Старк, а рядом с ним мейстер Эйемон выглядел как человек, которому подарили вторую жизнь. Мансу предложили сесть, и он с радостью принял протянутую кружку эля. Пусть он был отвратительным на вкус, но прошло немало времени с тех пор, как он смачивал горло чем-то, кроме холодной воды. Не успел он сделать второй глоток, как позади него отворилась дверь.       — Ваша милость, — Бенджен поднялся на ноги, а мейстер Эйемон попытался сделать то же, но юноша велел им остаться сидеть. Манс и не пытался встать — этот мальчик не был его королём.       Приглядевшись к юноше, он решил, что тому не больше семнадцати-восемнадцати лет от роду. Сложением он походил на взрослого мужчину и держался как воин. Темноволосый, сероглазый — он был похож на Старка, и Манс подумал, уж не племянник ли это Бенджена, Робб Старк. Если так, то теперь его судьба была в руках короля Севера.       Это оказалось не так.       — Это король За Стеной? — спросил юноша, когда пожилой седовласый страж встал у плеча короля. Манс перевёл взгляд мимо стража — в покои вошёл огромный белый лютоволк, и король провёл рукой по его шерсти.       — Это Манс Налётчик, ваша милость.       — Он знает, кто я? — спросил юный король, и Бенджен покачал головой. Манс ответил за него.       — Да, ты Робб Старк, король Севера.       — Хотел бы я быть им, или чтобы мой брат остался жив и сам мог вести с тобой переговоры, — печально произнёс юноша.       — Перед тобой король Эймон Таргариен, Первый этого имени. Король андалов, ройнаров и Первых людей. Лорд Семи Королевств, Защитник Государства, — произнёс старый страж, и Манс сдержал вздох, едва не сорвавшийся с его губ.       — Спокойно, сир Барристан. Готов поспорить, что ни Манс Налётчик, ни одичалые не заботятся ни об одном из моих титулов. И как это у них говорится... Ах да, они не преклоняют колен. Значит, никто из них и не назовёт меня своим королём.       «Барристан. Барристан Смелый». Манс взглянул на старого стража совсем другими глазами.       — Станнис Баратеон мёртв, и потому твоя судьба и судьба твоего народа теперь в моих руках. Полагаю, нам лучше сразу перейти к делу, не так ли?       — Да, лучше, — Манс взял себя в руки.       Они проговорили больше часа. Манс слушал и не переставал удивляться тому, что ему предлагали. От них не требовали преклонить колени, хотя и предупредили, какая участь ждёт их, если они нарушат королевский закон. Когда было предложено, что они будут нести гарнизонную службу в замках вдоль Стены, Манс ожидал, что Бенджен Старк возразит и скажет королю, что это невозможно — что одичалым нельзя доверить работу Ночного Дозора. Но ни Бенджен Старк, ни мейстер Эйемон возражать не стали.       Король сам проводил Манса до их лагеря. Вель, Тормунд, а следом и Далла встретили его радушно, и Манс наконец смог взять на руки своё дитя и взглянуть на сына. Именно тогда, когда он созвал вождей кланов на совет, он впервые увидел это своими глазами. Зелёный дракон был огромен. Но каким бы впечатляющим он ни был, зрелище того, как Эймон Таргариен — некогда известный как Джон Сноу — взбирается ему на крыло и взмывает в небо верхом на его спине, впечатляло ещё больше.       — Боги, да это же, мать его, настоящий дракон! — расхохотался Тормунд.       Сопротивления оказалось меньше, чем ожидал Манс. То ли потому, что они своими глазами увидели дракона, которым командовал король, и поняли, что в бою им его не одолеть. То ли потому, что, согласившись на договор, они получали дракона, к которому можно будет обратиться, когда Иные наконец сделают свой ход. А может, дело было в том, что один король пришёл к ним и предложил договор, оставлявший им выбор, тогда как другой просто требовал присяги, — этого Манс не знал. В итоге согласились почти все, и лишь Плакальщик и Костяной Лорд отказались.       — Тебя и тех, кто последует за тобой, проводят обратно за Стену. Если попытаетесь пересечь её снова, вы сами решите свою судьбу, — объявил Эймон обоим, обращаясь к ним перед лицом остальных вождей кланов.       Ни Плакальщик, ни Костяной Лорд не пожелали смириться с такой участью, и оба, один за другим, по глупости напали на молодого короля. Это был первый — и Манс надеялся, что единственный — раз, когда он воочию увидел, насколько искусен на самом деле Барристан Селми. Плакальщик орудовал косой, пытаясь снести Эймону голову с плеч. Сталь ударилась о сталь, а затем на снег пролилась кровь самого Плакальщика.       Что до Костяного Лорда, тот оказался несколько хитрее своего товарища по заговору. Во-первых, он дождался, пока нападёт Плакальщик, и лишь потом начал собственную атаку. Во-вторых, он сделал это вместе с двумя своими людьми, полагая, что численное превосходство даст ему больше шансов на успех. Манс был поражён, увидев Тёмную Сестру в руках человека, достаточно искусного, чтобы владеть ею как должно. Костяной Лорд вскоре пал от клинка короля. Что до двух его сообщников, они пали от белого волка — тот двигался так бесшумно и стремительно, что ни Манс, ни кто-либо другой из присутствующих толком не увидел, как они погибли.       — Эти люди были глупцами, так что решать, желают ли те, кто следовал за ними, поступить так же, я оставляю вам самим. Мой приказ остаётся в силе, — Эймон вытер тонкий клинок снегом, по очереди взглянув почти каждому из них в глаза, прежде чем заговорить снова. — И не заблуждайтесь, это был именно приказ. Если вы желаете принять предложенный мною договор, отправляйтесь в Чёрный Замок и передайте половину своих ценностей и заложников.       — И с ними будут обращаться как с воспитанниками, как вы обещали? — с тревогой спросила Вель.       — Я держу своё слово, так что да, будут.       Отданные ценности должны были обеспечить их пропитанием. Им позволили оставить себе оружие и охотиться на дичь, ловить рыбу в реках и озёрах — при условии, что они не покинут пределов Дара. Хотя Севером теперь предстояло править королевской родне, между северными лордами и вольным народом всё ещё сохранялась неприязнь. Покинь они земли, принадлежащие Ночному Дозору, даже Эймон не смог бы поручиться за их безопасность. Впрочем, он всё же сказал, что если хоть один из их людей пострадает без причины, виновные понесут заслуженное наказание.       Вторых по старшинству сыновей и дочерей предстояло отдать на воспитание в замки по всему Северу и за его пределами. Со временем они вернутся, и хотя их судьба зависела от поведения их родителей, Манс готов был поручиться, что потребуется немало, чтобы Эймон Таргариен позволил причинить им вред. Он также полагал, что была и другая, более практическая причина отсылать их прочь от Стены и родных семей.       «Одним ртом меньше кормить».       Что до него самого, он испытал облегчение от того, что собственное дитя у него не отнимут. Далла — и того больше. Уступки этой он не просил, но был безмерно благодарен, что её предложили.       — Мы будем хранить мир, Эймон, — сказал он, прежде чем собраться в путь к Глубокому Озеру.       — Тогда пусть в следующий раз мы встретимся уже как союзники, и пусть сегодняшний день станет началом более честных отношений между вольным народом и Семью Королевствами.       — Да, меня это устраивает.       Так и будет. Они не преклонили колен, и от них этого не требовали. Всё, чего он надеялся добиться, объединив кланы под своей властью, теперь было почти достигнуто. Лёжа рядом с женой, а между ними — их сын, Манс почувствовал то, чего не испытывал прежде.       «Наконец-то я обрёл покой».       Железные Острова, 300 год от Завоевания,       Родрик Харлоу «Чтец».       Удерживать своих людей подальше от этой женщины было нелегко. Но по сравнению с тем, чтобы удерживать от неё братьев Грейджоев, это оказалось самой лёгкой задачей из всех, что ему доводилось решать. Именно он захватил её в плен, и хотя с пленниками, особенно женщинами, не всегда обращались хорошо, эта женщина была слишком ценна, чтобы просто сделать её рабыней или солёной женой.       Родрик знал: найдутся те, кто скажет, что после событий на Красной Свадьбе её ценность значительно упала. Она больше не была матерью короля, а остальные её дети считались мёртвыми или пропавшими без вести. Все, кроме одной — и именно благодаря Сансе Старк, а не Роббу Старку, честь Кейтилин Талли осталась нетронутой, а с ней самой обращались справедливо.       — И ещё то, что захватил её именно я, а не кто-то другой, — пробормотал он, читая свои книги и просматривая послания.       По правде говоря, он был уже слишком стар и слишком привык к своим устоям, чтобы заниматься грабежом, и считал нападение на Север очередной блажью Бейлона. И всё же ему нужно было показать, что он играет свою роль, а потому люди Харлоу были отправлены в поход, и «Песнь Моря» вновь вышла в море в гневе. Впрочем, сам Родрик не принимал участия в нападениях и большую часть времени провёл в своей каюте за чтением.       Позже он вышел в море уже по другой причине. Море словно звало его, и часть его души задавалась вопросом, не готовится ли Утонувший Бог заключить его в свои объятия — так силён был этот зов. Ему снился одинокий корабль, и он не понимал, почему. Поэтому, когда он в конце концов увидел этот самый корабль, плывущий на юг, он отдал приказ захватить его. Первый корабль, захваченный им в море за более чем двадцать лет, оказался с весьма любопытной пассажиркой на борту.       Почти год Родрик держал эту женщину в заложницах. Аланнис даже успела в некотором роде подружиться с ней, ведь, несмотря на то, что позже совершил Теон, Кейтилин Талли была единственным живым человеком, способным рассказать его сестре о многом из детства её сына. Узнать, что с ним хорошо обращались и даже, одно время, хорошо о нём думали, стало настоящим благом для духа Аланнис. Особенно с учётом тех историй о её племяннике, что им довелось услышать позже.       — И всё же он, возможно, остаётся нашей единственной надеждой…       Почему он не воспользовался этой женщиной во время Вече Королей, он и сам не знал. Оглядываясь назад, он мог сказать с уверенностью лишь одно: даже удержания в заложницах матери короля Севера и Трезубца не хватило бы, чтобы Ашу избрали вместо Эурона. Останься его племянница на Пайке, Родрик полагал, что она давно уже присоединилась бы к отцу. Вороньему Глазу нельзя было отказать в Плавниковой Короне, а богов он чтил недостаточно, чтобы бояться проклятия убийцы родичей.       И Эурон, и Виктарион знали, что он держит Кейтилин Талли в Десяти Башнях. Оба они намекали — но пока не требовали прямо — чтобы он выдал её. Впрочем, случись такое требование, Родрик скорее вышел бы с ней в море, чем подчинился. Тем более с учётом всего, что произошло с тех пор, как он одолел её стражу и взял её в плен.       — Её ценность только росла, и вполне возможно, что именно в ней ключ к будущему Железных Островов.       Он поднялся на ноги и покинул свою библиотеку. Свеча в его руке погасла, едва он достиг двери. Несмотря на голод — ведь никакой еде не дозволялось пересекать порог его библиотеки — Родрик пока отказался от трапезы. Вместо этого он направился в покои, служившие темницей для Кейтилин Талли. Ему не терпелось вновь услышать её мысли о человеке, некогда известном как Джон Сноу.       Подойдя к двери, Родрик услышал голоса и не стал спрашивать у стражи, кто ведёт беседу за ней. Постучав — хотя нужды в этом и не было — он вошёл и увидел, что его сестра беседует с Кейтилин Талли. Аланнис поднялась, и, когда он кивнул ей, сестра вышла из комнаты. Он остался наедине с более молодой женщиной, и, как всегда, Кейтилин смотрела на него с подозрением и любопытством.       — Миледи.       — Лорд Харлоу.       — Вы знаете, зачем я пришёл, — он остался стоять, ожидая, пока она предложит ему сесть. Это был его замок, и в таком приглашении он не нуждался, но там, где другие пренебрегали учтивостью, он оставался вежлив и почтителен.       — Мне больше нечего сказать о Джоне Сноу, лорд Харлоу. Я рассказала вам всё, что знаю о нём, — вздохнула Кейтилин.       — Тогда, возможно, настало время мне рассказать вам то, что знаю я, — при этих словах она указала на кресло, и Родрик вновь окинул её взглядом, отмечая, насколько сдержанной она оставалась.       Именно Аланнис рассказала этой женщине о предательстве и гибели её сына. Именно она утешала Кейтилин, когда та едва не лишилась рассудка. Родрик слышал слова, которые сестра сказала тогда другой женщине. Возможно, это были единственные слова, что удержали Кейтилин от попытки покончить с собой или окончательно не поддаться горю, которое она, без сомнения, испытывала.       «Мы, матери, вкладываем в своих детей всё без остатка. Их потеря — больше, чем мы можем вынести, и всё же мы обязаны это вынести. Ведь когда их отнимают у нас так жестоко, единственное, что нам остаётся, — прожить достаточно долго, чтобы увидеть их отмщёнными».       Настало время дать этой женщине шанс на месть и показать, что часть её уже свершилась. Родрик надеялся, что это приведёт к соглашению с новым королём и позволит вновь поставить Железные Острова на верный путь. Он молился, чтобы поступал правильно и чтобы Вороний Глаз и вправду не видел всего.       — Джона Сноу никогда не существовало по-настоящему, леди Кейтилин. Мальчик был не бастардом вашего мужа, а сыном его сестры, — сказал Родрик, и Кейтилин ахнула, а затем покачала головой и разрыдалась.       — О, Нед… зачем... зачем было лгать мне...       Родрик дал Кейтилин время прийти в себя, а затем рассказал ей о том, чего успел добиться Эймон Таргариен с тех пор, как открылся миру. Улыбка тронула её губы, пока она вытирала слёзы, когда она услышала о падении Ланнистеров и его походе на Близнецы. Улыбка стала шире, когда Родрик заговорил о Риверране, а когда он назвал имя той, что скакала рядом с Эймоном Таргариеном, женщина вскочила на ноги.       — Правда? Санса жива, здорова и свободна, правда? — спросила Кейтилин, и Родрик кивнул, прежде чем ответить.       — Полагаю, леди Кейтилин, что Эймон Таргариен намерен призвать дом Болтонов к ответу. И как только он это сделает, он собирается назвать вашу дочь леди Винтерфелла и Хранительницей Севера. Прав ли я в своём предположении?       На мгновение воцарилась тишина. Кейтилин Талли всё ещё осмысливала тот факт, что по меньшей мере одна из её детей не просто жива, но и свободна. Когда она заговорила, вопрос, который она задала, застал его врасплох. Раз она не ответила на его вопрос, будь он другим человеком, он бы тоже не стал отвечать. Однако вопрос был по существу, и потому он ответил.       — Какими силами может располагать Эймон Таргариен? — Родрик заметил, что это имя она произносит куда легче, чем когда-либо произносила имя Джона Сноу.       — Его жена — принцесса Арианна Мартелл, а значит, за ним дорнийское войско. Полагаю, с ним также лорды Простора и оставшиеся лорды Речных земель и Западных земель. В общей сложности, осмелюсь предположить, более двадцати тысяч человек.       — Куда больше, чем могут собрать Болтоны, — Кейтилин улыбнулась, но тут же нахмурилась. — И всё же Винтерфелл неприступен, а осада на Севере — дело нелёгкое.       Родрик не стал упоминать драконов. Он не только сам не был уверен, верит ли в них, но и, пока не увидит одного своими глазами, никакой разницы это не составляло.       — И всё же Эймон знает Винтерфелл не хуже любого другого. Быть может, даже лучше, чем знала его я, — Кейтилин снова улыбнулась. — Есть ходы в замок и из него, известные лишь тем, в чьих жилах течёт кровь Старков... — тут Родрик прервал её, поскольку не сомневался, что Винтерфелл падёт, а его интересовало вовсе не это.       — И если я верну вас дочери, в Винтерфелл, снесёт ли мне Эймон Таргариен голову или выслушает то, что я хочу сказать? Может ли быть достигнуто соглашение между нами, леди Кейтилин? Или же я лишь напрасно трачу время, и мне остаётся смириться со своей участью?       — Эймон был воспитан как Старк, лорд Харлоу. Несмотря на все мои сомнения, воспитан он был ничуть не хуже любого из моих детей. Он выслушает — в этом я готова поклясться Матерью. А что он сделает после, ведомо лишь Старым Богам.       Этого было достаточно. Родрику пришлось признать, что иначе и быть не могло. Ему нужно было договориться с человеком, представлявшим куда большую угрозу, чем Эурон Грейджой. Железные Острова были порабощены Вороньим Глазом, и это вело их к погибели. Если он сумеет спасти Харлоу, свой дом и своих родичей, то, быть может — только быть может — ему удастся спасти и Железные Острова. Он должен был попытаться.       В ту же ночь он отправил ворона в Королевскую Гавань. Ворона, несущего с собой предложение, которое приведёт либо к их спасению, либо к их гибели.       — Да будет мне благосклонен Утонувший Бог, и пусть это окажется первое, — произнёс Родрик, собирая свои самые ценные книги и готовясь вновь выйти в море.       Перешеек, 300 год от Завоевания,       Сир Бринден Талли.       Ни во время Восстания, ни даже во время Войны Пяти Королей Бриндену не доводилось идти в поход с подобным войском. Войском, состоявшим из стольких людей, потерявших так многое и обретших из-за этого истинную цель для своей ярости. Русе Болтон был повинен в Красной Свадьбе едва ли не больше всех прочих. Фреи, возможно, и были теми, кто в основном исполнил это деяние, но истинным его архитектором, наряду с Тайвином Ланнистером, был именно Русе.       «И тем, кто вонзил клинок в сердце моего короля».       Бринден, немногочисленные речники, входившие в состав войска короля Эймона — каждый мужчина и каждая женщина Севера желали ему смерти. И всё же он сумел до некоторой степени отставить в сторону мысли о мести и справедливости. Вместо этого он хотел увидеть Винтерфелл и Север освобождёнными от власти Болтонов. Он желал, чтобы у его племянниц и племянников снова был дом, куда можно вернуться.       «И я хочу, чтобы сын или дочь Робба унаследовали то, что принадлежит им по праву».       Отныне всё будет иначе. Человек, восседавший на Железном Троне, был кровным родичем дома Старков. Санса, Бран и Рикон называли Эймона Таргариена настоящим братом. А Арья не позволяла никому называть его иначе — даже Бриндену, который однажды совершил такую ошибку, но лишь единожды.       «Джон — мой брат, как бы ни называл себя он сам или кто-то другой», — яростно заявила Арья.       Более того, Бринден смотрел Эймону Таргариену в глаза и составил о нём собственное мнение. Он слышал, как тот, никем не прошенный, пообещал Джейн, что проследит, чтобы её ребёнок получил причитающееся ему по праву. У Близнецов он видел, как Эймон оплакивал гибель брата. И потому он знал: когда дело дойдёт до справедливости и мести, в них можно не сомневаться. Бринден готов был поставить на то, что, если это вообще будет возможно, Русе Болтон встретит свой конец именно от клинка Эймона.       — И этот конец назревал уже давно, — усмехнулся он.       Пока они шли походом, Бринден проводил время с Большим Джоном, Мейдж Мормонт, Галбартом Гловером и Хоулендом Ридом. Он слушал, как они говорили о том, как снова вдохнут свободный северный воздух. Каждая пройденная миля приближала их к тому дню, когда Север освободится от власти Болтонов, и каждый из них наслаждался этим предвкушением. Бринден проводил время и со своими внучатыми племянницами и племянниками. Пусть для кого-то Бран и был увечным, но разум его оставался острым, и мальчик учился жить с телом, которое таким уже не было. Рикон был диким и беззаботным и порой мог быть настоящим наказанием. Арья же не уступала никому в свирепости, но при этом с большим удовольствием занималась на уроках, которые он ей давал.       Что до Сансы.       Это было всё равно что видеть возрождённую Кэт, и хотя порой у него на глаза наворачивались слёзы от беспокойства за племянницу, видеть, как её дочь превращается в столь сдержанную и достойную юную женщину, было отрадным зрелищем.       И всё же над головой каждого из них нависала тень тревоги. Тень, что рассеивалась лишь тогда, когда возвращался зелёный дракон — как раз в тот момент, когда они разбивали лагерь на очередной день.       — Ваша милость, — Бринден поклонился, а затем искренне улыбнулся, когда Эймон приветствовал своих братьев и сестёр. И не заблуждайтесь: ни сам он себя кузеном не называл, ни другие его так не считали.       — Всё хорошо? — спросила Санса, обняв брата и позволив каждому из своих братьев и сестёр сделать то же самое.       — Всё хорошо, — ответил Эймон.       Бриндену пришлось дождаться поздней ночи, чтобы поговорить с королём. Его братья и сёстры, принц Оберин, а затем Мейдж, Галбарт, Большой Джон и Хоуленд, а следом и прочие военачальники — все желали получить своё время, и он позволил им пройти вперёд себя. Он даже подумывал подождать до утра, пока не выяснилось, что требуется именно его совет.       — Ваша милость.       — Эймон, прошу вас, сир Бринден. Когда мы одни, к чему эти формальности.       — Эймон, — Бринден занял предложенное ему кресло и с благодарностью принял кружку эля, которую Эймон сам ему налил.       — Благодарю вас за то, что вы присматриваете за моими братьями и сёстрами, Бринден. Знаю, что делали вы это не ради благодарности, но мне приносит немалое утешение знание того, что вы рядом с ними. Как и Сандор Клиган.       — Признаться, я думал, что у меня возникнут разногласия с этим человеком, Эймон, — Бринден отпил эля. — Но он сказал мне кое-что, к чему я не могу придраться.       — Вот как?       — Да. Что вы сказали ему, что чести у него ровно столько, сколько нужно, чтобы обеспечить безопасность вашей семьи, — Эймон рассмеялся его словам.       — Мы живём в бесчестном мире, Бринден. Обе наши семьи убедились в этом на собственной горькой судьбе. Поэтому человек чести, способный при необходимости поступить бесчестно — именно тот, кто нужен, чтобы охранять моих братьев и сестёр. Осмелюсь предположить, что мы с вами сделали бы всё возможное, лишь бы так оно и было, а Сандор в этом смысле ничем от нас не отличается.       — Да, не отличается.       Бринден слушал, как Эймон рассказывал о Стене и о том, что там произошло. Известие о смерти Станниса Баратеона не стало для него настоящей неожиданностью, учитывая всё, что тот натворил. А вот весть о том, что дочь Станниса была названа леди Штормового Предела и Верховной леди штормовых земель, всё же застала его врасплох. И хотя упрекнуть этот выбор он не мог, тот лишь подтверждал: слова Эймона о Джейн и ребёнке Робба были столь же правдивы, как и сам Бринден их называл.       Они немного поговорили о предстоящей битве, но не успели перейти к подробностям, как сир Барристан откинул полог шатра и вошёл внутрь с маленькой, чумазой на вид девочкой рядом. Хотя почему-то Бринден заключил, что вид у девочки был такой не по случайности, а по выбору. Он смотрел, как королю передали записку, и как Эймон, прочитав её, тут же поднялся на ноги.       — Клянусь богами! — воскликнул Эймон.       — Эймон?       — Ваша милость?       Эймон сперва ничего не ответил. Вместо этого он указал на свою недоеденную трапезу, и девочка с радостью набросилась на остатки еды. Затем он подошёл к своим доспехам и мечу и попытался облачиться, но не сумел. Его пальцы вдруг задвигались так неловко, точно никогда прежде этим не занимались, хотя к тому времени он проделывал это бессчётное число раз.       — Сир Барристан, помогите немного.       Эймон по-прежнему не говорил о том, что было в записке. Однако он казался не обеспокоенным, если не сказать безразличным. Что-то внутри Бриндена почти заставляло его подойти к столу и взглянуть на содержимое самому, но он не сдвинулся с места. И не расслышал ни слова из того, что шёпотом обсуждали Эймон и Барристан.       — Прости меня, Бринден. И за то, что я не решаюсь рассказать о вестях, которые только что получил, и за поспешность, с какой мы с сиром Барристаном должны теперь отбыть. Призрак останется со своими братьями и сёстрами, а тебя я прошу передать Сансе, что вернусь так быстро, как только смогу. Она сумеет лучше меня объяснить всё Арье, Брану и Рикону. А то, что Призрак останется здесь, немного её успокоит.       — Записка, ваша милость, из-за неё вы должны уехать? — задал Бринден вопрос, ответ на который уже знал, и в ответ получил кивок. — И содержимое её вас не тревожит?       — Как раз наоборот, и хотя мне не терпится рассказать тебе о ней, я хочу сперва убедиться в правдивости написанного. Но то, ради чего я уезжаю, отложить нельзя, а по возвращении я всё объясню. Даю тебе в этом клятву, сир.       Первой шатёр покинула маленькая девочка. Затем Эймон и сир Барристан, и Бринден остался в шатре один. Он подошёл к столу и взял записку. Написанные слова были загадочны и ничего для него не значили. Тогда — нет. Лишь когда Эймон вернулся, всё стало ясно.       То, что было потеряно, найдено и ждёт на Каменном берегу.       Север, 301 год от З.Э.,       Эймон Таргариен.       Эймону удалось спасти своих дядей и освободить их из заточения. Он сразился со Станнисом Баратеоном и одержал над ним победу. Он смог предложить дочери этого человека ту же сделку, от которой отказался её отец, и обнаружил, что Ширен куда более разумна. Девочка была напугана, как и её мать, и сир Давос. Он полагал, что сумел их успокоить.       После этого он заключил соглашение с вольным народом. Соглашение, которое оба его дяди приветствовали. Именно сир Барристан подал ему эту мысль. Его лорд-командующий упомянул, как плохо укомплектована Стена, и рассказал, что обычно происходит после разгрома армии. Золото и заложники, а затем некое соглашение между побеждёнными и теми, кто их одолел.       «Не то чтобы я их разгромил».       Он и вправду их не разгромил. Не по-настоящему. Да, он, Барристан и Призрак убили тех глупцов, что пытались заставить его сделать то, чего хотели они, и тем самым разрушить соглашение. Но именно Станнис Баратеон разбил вольный народ. Всё, что сделал Эймон — предложил им условия куда лучше тех, что предлагал этот глупец. Правота, сколько бы о ней ни кричали, не превращает врагов в союзников. К кнуту всегда нужен и пряник.       Это соглашение впоследствии принесёт ему немало хлопот. Эймон прекрасно понимал, что Север возмутится, а потому позаботился, чтобы Манс Налётчик и весь вольный народ знали: их свобода заканчивается там, где начинается Дар. Возникнут проблемы и с Ночным Дозором — некоторые уже ворчали по поводу его решения. Так что он был немало рад, когда наконец прибыли Джейме Ланнистер и пятьсот воинов, посланных вместе с ним. Это дало его дядям достаточно верных и преданных людей, чтобы противостоять тем, кто таковым не был.       «Не то чтобы эти люди уже доказали свою верность, но они не обязаны хранить преданность устаревшим взглядам Дозора».       В Королевскую Гавань полетели вороны, хотя Эймон готов был поспорить, что Варис уже знает о случившемся на Стене. Они с Барристаном попрощались и полетели назад, туда, где двигалась их армия. Эймон провёл время с братьями и сёстрами, затем с командирами, а в мыслях уже готовился к маршу и битве против Болтонов. Но тут судьба и очередное послание вновь вмешались.       — Полетим только мы, Барристан. Рейгаля будет достаточно для защиты, а перед посадкой я тщательнейшим образом разведаю местность.       — Железнорождённым нельзя доверять, Эймон.       — Что ж, я это знаю, и всё же… она их мать, — сказал он, и Барристан в ответ кивнул.       К его удивлению, корабль оказался всего один. Рейгаль облетел побережье вдоль и поперёк, и даже реки, но обнаружил лишь одно судно, вышедшее с Железных островов. Эймон был настолько поражён этим, что заставил дракона пролететь над морем куда больше миль, чем требовалось. В итоге выяснилось, что хотя бы здесь его не обманули.       Местность, где им предстояло вести переговоры, была открытой и почти не оставляла укрытий для засады. Глазами Рейгаля Эймон осмотрел всё вокруг и не нашёл никого. И всё же он велел Рейгалю приземлиться далеко от места, где ждали железнорождённые. Несмотря на нетерпение поскорее покончить с этим делом, Эймон заставил себя переждать ещё одну ночь. Ночь, в которую он сидел с закрытыми глазами, оттачивая дар, что становился всё сильнее. Пусть у него не было тысячи глаз и одного, но зрения у него точно было больше, чем у обычного человека.       Птицы. Мыши. Два зайца и белка. Эймон подчинил их всех себе и обыскал их глазами корабль, небольшой лагерь рядом с ним и земли на милю вокруг. Он не нашёл ничего. Кроме подтверждения того, что слова из послания Вариса были правдивы. Леди Кейтилин была жива и выглядела гораздо лучше, чем он опасался. Похоже, с ней обращались вполне достойно, а значит, её похитители были либо действительно умны, либо не так уж и плохи.       «Может, и то и другое сразу».       Открыв глаза, Эймон с благодарностью принял горячую еду, которую протянул ему Барристан, и жадно набросился на неё. Закончив, несмотря на усталость, он рассказал лорду-командующему о том, что увидел.       — Она действительно у них, Барристан. Могу лишь предположить, что её захватили, когда она направлялась ко мне для переговоров.       — Она здорова? Не пострадала?       — С ней всё в порядке, и всё же…       — Эймон?       — Я не нашёл никаких следов волка моего брата, — вздохнул он. — Сир Бринден рассказывал мне, что Серый Ветер путешествовал вместе с ней. Я думал, он погиб, ведь леди Мейдж рассказывала, что Робб велел посадить его в клетку из-за страха, который тот внушал Фреям. — Он на миг улыбнулся, хоть улыбка эта была недолгой. — И всё же я не нахожу никаких его следов, и потому…       — Ты боишься, что он тоже погиб. — Эймон кивнул.       По правде говоря, поделать с этим он мало что мог. Ему нужно было освободить мать своих брата и сестёр, а тот факт, что её привезли сюда, мог означать лишь одно — за неё хотят получить выкуп. Золото у него было, и он был готов заплатить. Его планы насчёт Железных островов вскоре позволят это золото вернуть. Необходимость освободить леди Кейтилин целой и невредимой перевешивала почти всё остальное.       — Я лягу спать. И ты тоже, Барристан. Вокруг на много миль ни души, так что мы оба можем позволить себе выспаться как следует. А завтра нам предстоит немало дел.       — Как прикажете, ваша милость, — Барристан одарил его тёплой, но усталой улыбкой.       На следующее утро они полетели к кораблю. Рейгаль приземлился как раз за пределами дальности выстрела из лука, и ни Эймон, ни Барристан не спустились со спины дракона. На палубе корабля пробежала мышь, и её ушами Эймон вслушивался в разговор. Леди Кейтилин вывели на палубу и, по сути, продемонстрировали ему напоказ. Пожилой мужчина, устроивший это, давал понять, что она жива и невредима.       Затем к ним двинулись трое мужчин с флагом переговоров. Эймон наблюдал, как один из них глубоко вбил в землю шест с белым флагом, после чего он и его спутник ушли, оставив пожилого мужчину одного. Эймон спустился со спины Рейгаля и направился к нему, а следом шёл Барристан, тогда как Рейгаль неусыпно следил за всем. Прежде чем подойти к мужчине, Эймон закрыл глаза и через уши мыши убедился, что никакой засады или нарушения переговоров не готовится.       — Ваша милость, — пожилой мужчина поклонился, прежде чем представиться. — Я Родрик Харлоу, лорд Десяти Башен и глава дома Харлоу.       — Мне известен ваш дом, и вы сами тоже, лорд Харлоу. Хотя, слышал, вас зовут Чтецом, — повторил Эймон то, что однажды слышал в разговоре Теона и Робба.       — Не менее верное имя, чем любое другое, ваша милость.       Как бы вежливо и уважительно ни держался этот человек, Эймон был нетерпелив, а его предубеждение против железнорождённых из-за Теона и его поступков было не так-то легко отбросить.       — Назовите свой выкуп, лорд Харлоу. Я желаю покончить с этим неприятным делом как можно быстрее.       — Я не прошу выкупа, ваша милость. Вместо этого я предлагаю соглашение. — Родрик увидел, как Эймон нахмурился, и поднял руку, останавливая любые слова, что могли последовать. По крайней мере, пока. — Я прекрасно понимаю, что вы можете думать о нас, ваша милость. То, что сделал Бейлон... то, что сделал Теон... и всё же некоторые из нас не принимали в этом никакого настоящего участия, а другие лишь исполняли приказы своего сюзерена.       — И вы полагаете, это что-то меняет? — сплюнул Эймон.       — Я бы на это надеялся, да, — Родрик подступил на шаг ближе, и рука Барристана легла на меч. — Знаете ли вы, ваша милость, что такое Вече Королей? Как в Железных островах выбирают правителя? — Эймон покачал головой, и тогда Родрик объяснил, что братом Бейлона, дядей Теона, Эуроном, был провозглашён королём.       — И его постигнет участь последнего Грейджоя, что назвал себя так же.       — Его и тех, кто действительно следует за ним, ваша милость. Я прошу вас направить свою злобу лишь на них. Я знаю, что никакие мои слова не спасут жизнь моего племянника, где бы он ни находился. Даже моя заложница, полагаю, не удержит вашу руку, когда дело коснётся Теона.       Эймон вынужден был признать: этот человек знал о нём достаточно, чтобы говорить откровенно. Теон был мертвецом, что просто ещё не упал, и когда Эймон его найдёт, даже сами Старые Боги не удержат его руку от того, чтобы снести ему голову. Ведь именно из-за него погиб его брат. Не полностью по его вине, но, по мнению Эймона, вины Теона было достаточно, чтобы назвать вещи своими именами.       — Но моя племянница. Мой дом и моя семья. Наш народ. Нам всем вовсе не обязательно разделить одну участь, ваша милость. Потому я прошу вас позволить нам заключить соглашение и предлагаю вам леди Кейтилин не в счёт платы за него, а как доказательство моих намерений.       Эймон знал, что может захватить корабль. Он мог убить стоящего перед ним человека и, возможно, спасти леди Кейтилин прежде, чем ей причинят вред. Это было рискованно, но он верил, что справится, если понадобится. Пожелай он того, он мог бы сегодня согласиться на соглашение, а завтра его нарушить. Никто, кроме сира Барристана, никогда бы не узнал об этом, и хотя тот вряд ли бы такое одобрил, Эймон сумел бы убедить его смириться.       Смог бы он?       Захотел бы он?       Но важнее всего этого был другой вопрос.       Должен ли он?       Месть не была праведной. Праведным было правосудие. Как бы сильно Эймон ни винил железнорождённых, в глубине души он понимал, что не сможет уничтожить целый народ. Уничтожить один дом было тяжело и без того. Пятно на его душе оказалось бы слишком велико, чтобы вынести его, и дни, недели, луны, а то и годы спустя он бы горько об этом сожалел.       — Назовите ваши условия.       Север, 301 год от З.Э.,       Кейтилин Талли.       Время для неё утратило всякий смысл. Потеря сыновей. Всех троих. Неведение о судьбе дочерей. В придачу к провалу её миссии в Дорне — всё это тяжким грузом лежало на её плечах, и порой Кейтилин желала умереть. Она не раз была близка к тому, чтобы попытаться свести счёты с жизнью. И лишь слова Аланнис Грейджой каждый раз останавливали её, звуча в голове.       Иными ночами Кейтилин снилось нападение на корабль. Она проклинала себя за то, что не оставила Серого Ветра у себя в каюте. Хотя волк не любил путешествовать по морю и был жалок и болен от качки. Будь он тогда с ней, она, скорее всего, погибла бы в тот же день. Хотя вдвоём с волком они бы уничтожили столько железнорождённых, сколько смогли бы, прежде чем пасть. Но вышло иначе: как и её сын, Серый Ветер погиб. Его судьбой стало не лезвие в сердце, а утопление.       Иногда, вспоминая тот день, Кейтилин была уверена, что видела в воде некий силуэт. Хотя они находились так далеко в открытом море, что даже если бы лютоволку удалось выбраться из трюма корабля, он никогда не доплыл бы до берега. И всё же она с готовностью принимала эту ложь, которую сама себе рассказывала, — ложь, рисовавшую перед ней образы Робба, держащего на руках своего ребёнка и гуляющего по Винтерфеллу вместе с женой.       На какое-то время Кейтилин поддалась безумию, в которое сама поверила. Она жила жизнью, которая была невозможна. Нед был рядом с ней, и они старели вместе. Санса вышла замуж за человека, который делал её настолько счастливой, насколько это вообще возможно. Арья наконец-то научилась быть той леди, какой Кейтилин всегда хотела её видеть. Бран каким-то образом снова ходил, а Рикон вырос до зрелости, не зная угрозы смерти или войны, нависшей над его головой.       Это был порочный сон. Она одновременно проклинала Отца за то, что он послал ей этот сон, и молила Матерь сделать его явью.       «Мои молитвы давно остаются без ответа».       Когда лорд Харлоу пришёл к ней и сообщил, что её отпустят на свободу, Кейтилин решила, что это какая-то игра. Она не понимала, зачем лорду Десяти Башен это могло понадобиться. И всё же поверить в это было немыслимо, и даже слова Аланнис не убедили её, что она и вправду скоро окажется на свободе.       «Когда будете говорить с королём, прошу вас, попросите его за обоих моих детей. Как одна мать другую, я умоляю вас об этом. Но если он не найдёт в своём сердце сил простить моего сына, умоляйте его хотя бы за жизнь моей дочери. Ибо вы знаете не хуже меня — без наших детей мы пропадём».       В день переговоров ей вновь показалось, что она теряет рассудок. Кейтилин вывели на палубу корабля, и она вновь оказалась на Севере. Она боялась, что её передадут Болтонам, а затем ей стало всё равно. Смерти она больше не боялась. Приди та наконец за ней, Кейтилин была более чем готова откликнуться.       При виде дракона в небе она окончательно убедилась, что лишилась всякого рассудка. Затем её отвели обратно под палубу, и Кейтилин расхохоталась, точно умалишённая, которой она наверняка и являлась.       Она смеялась и тогда, когда её вели по трапу, вплоть до того самого мгновения, когда перед собой она увидела Джона Сноу. Хотя теперь он больше не был Джоном Сноу. Воспоминания о разговорах, которые она вела всего несколько дней назад, хлынули потоком ей в голову.       — Джон? — произнесла она имя мальчика лишь во второй раз в жизни. В первый раз это было после падения Брана, когда она сказала ему, что жалеет, что упал не он. Теперь ей было стыдно об этом вспоминать. Поэтому Кейтилин произнесла имя, которое ей было проще выговорить, не тревожа воспоминаний, о которых она предпочла бы не думать. — Эймон.       — Леди Кейтилин, идёмте, нам предстоит проделать долгий путь, а ночь почти настала. — Джон... нет, Эймон протянул руку и взял её под локоть. Кейтилин позволила ему это, даже не вспомнив, что бы она сказала, поступи он так же годом или двумя раньше.       Взглянув на сопровождавшего его рыцаря, она узнала в нём сира Барристана Селми. Вместе они помогли ей взобраться на протянутое крыло дракона, и Кейтилин снова подумала, что теряет рассудок. Тем более когда дракон взмыл в небо. Она сидела позади Эймона, обхватив руками его стан, а сир Барристан удерживал её, чтобы она не упала. Сколько дракон летел, она не знала. Довольно скоро они приземлились, и сир Барристан развёл костёр и предложил ей горячий бульон.       — Я...       — Поешьте и дайте себе время собраться с мыслями, леди Кейтилин. А потом нам нужно о многом поговорить. — Эймон произнёс это с сочувствием, и это лишь укрепило её уверенность в том, что она снова лишилась рассудка.       Она сделала, как ей велели. Кейтилин взглянула на рыцаря, что бдительно наблюдал за Эймоном с усердием, которое она узнала — таким же отличалась Королевская Гвардия. В голове у неё роились сотни вопросов, тысячи. Что-то в ней хотело упрекнуть мальчика за то, что он не пришёл на помощь брату. Что-то другое хотело благодарить его без конца за то, что он пришёл на помощь ей самой. В итоге она не произнесла вслух ни одного из них. Не в ту ночь.       Слова, что произнёс Эймон Таргариен, лишили её всякой здравой мысли и едва не раскололи её рассудок надвое.       — Я везу вас к моим сёстрам и братьям, леди Кейтилин. То, что устроил Теон, было лишь представлением, а Бран и Рикон целы и невредимы. Санса и Арья тоже. — Эймон улыбнулся, продолжая рассказывать ей, что с Ланнистерами разобрались и они дорого заплатили за свои преступления.       Кейтилин почти ничего из этого не слышала, не по-настоящему. Одни вещи откликались в ней, другие — совсем нет. Риверран вновь принадлежал её семье. Уолдер Фрей был мёртв, как и люди, что устроили и осуществили чудовищное злодеяние Красной Свадьбы. Эймон был королём, и они с женой ожидали ребёнка. Джейн была беременна, и наследник Робба вот-вот должен был родиться.       Эймон рассказывал об армии, что двигалась, чтобы отвоевать Винтерфелл. Дом Болтонов вскоре узнает, что их клинки далеко не так остры, как те, что несли им расплату за содеянное. Он рассказал ей, что уже пообещал Джейн: её ребёнок станет будущим лордом или леди Винтерфелла и получит титул Хранителя или Хранительницы Севера. И всё же Кейтилин едва могла хоть что-то из этого осознать.       Вместо этого она поднялась на ноги и назвала его лжецом и призраком, посланным её мучить.       — Я проклята. Это расплата за все мои мысли и поступки. Я этого не заслуживаю. Как бы я с тобой ни обращалась, я этого не заслуживаю!       Впервые в жизни Кейтилин Старк обняла мальчик, которого она когда-то называла пятном позора и напастью. Она позволила ему обнять её и обрела утешение в его объятиях. Утешение, которое, как она знала, хотя бы одна из её дочерей всегда находила в его руках. Всё это время Эймон шептал ей на ухо, и Кейтилин жаждала поверить, что он говорит правду.       — Клянусь тебе. Любовью, что я питаю к своим братьям и сёстрам. Роббом и тем, что я всегда к нему чувствовал. Узами, что связывают меня с Арьей. Клянусь тебе своей женой и ещё не рождённым ребёнком. Санса, Арья, Бран и Рикон живы, и я везу тебя к ним. Прямо сейчас.       — Ты правда...       — Правда.       Они летели, хотя было уже темно, и Эймон с Барристаном планировали заночевать в пути. Вскоре впереди показались костры, они приземлились, и их встретили лица, которые она узнала, и не одно из них она приветствовала с радостью. Один только вид дяди заставил Кейтилин пролить ещё больше слёз, и на этот раз именно семья предложила ей утешение своих объятий.       — Это правда? Прошу, умоляю тебя, скажи, что это правда? — взмолилась она.       Дядя не произнёс ни слова.       — Матушка! — воскликнула Санса, и вот уже Кейтилин снова держала дочь в объятиях. — Клянусь Семерыми, матушка, ты правда здесь.       — О, Санса, моя милая, любимая Санса.       — Матушка!       Вскоре Арья и Рикон оказались в объятиях Кейтилин так же крепко, как и Санса до них. Затем, через плечо дочери, она увидела Брана, которого нёс Ходор, и поспешила подарить и ему то же утешение, что и остальным детям.       — Матушка! Я знал, что он привезёт тебя к нам. Я знал! — воскликнул Бран, а Кейтилин плакала счастливыми слезами.       Её оставили наедине с детьми. Кейтилин отвели в их шатёр, и она увидела трёх волков, охранявших и его, и их всех. Эймон не стал вмешиваться, и позже она поблагодарит его за это. Вместо этого он позволил ей побыть с четырьмя оставшимися детьми, и хотя она оплакивала того, кого здесь не было, случилось это лишь позже, когда все уже улеглись спать.       Всю оставшуюся ночь она не раз обнимала каждого из них по очереди. Они плакали вместе. Смеялись вместе. Когда пришло время ложиться спать, они уснули все вместе. Кейтилин проснулась раньше остальных, и первым делом убедилась, что это был не сон. Глядя на каждого из спящих детей, она возблагодарила Семерых, что Суть Единое и мальчика, которого когда-то ненавидела и боялась всем сердцем.       — Впервые за всё то время, что я помню, я больше не проклинаю Неда за то, что он привёл этого мальчика в наш дом. — Она склонилась и поцеловала каждого из детей в лоб.       Кейтилин знала, что им с Эймоном Таргариеном предстоит давно назревший разговор. У обоих было немало вопросов, на которые они искали ответы. Но это могло подождать до другого дня.       — Матушка, — просияла Санса, проснувшись и увидев её сидящей на краю кровати. — Ты правда здесь.       — Да, милая. И больше я никогда никуда не денусь, — решительно сказала Кейтилин.