4.1 личные границы?

      Ичиго никогда не был особенно тактильным человеком. Так просто сложилось. Максимум добровольных касаний в осознанном возрасте для него — драки, и те в последнее время были редкостью. До этого времени, только когда мама была еще жива, он мог ее иногда обнять, но для ребенка оно и понятно.       И все бы ничего, в современном мире, если ты не хочешь никого касаться, то и не нужно. Это не порицается, даже, возможно, будет положительной чертой для кого-то. Но в жизни Куросаки Ичиго редко все идет логично и по плану. Почти никогда. А даже если и идет, то это только временная мера судьбы с целью усыпления бдительности, которую та применяет, готовя очередную подлянку в больших делах. Насколько Куросаки успел уяснить за свою недолгую, но крайне насыщенную жизнь, то же относится и ко всем мало-мальски важным делам. С тактильностью все проще и в то же время сложнее: окружающие люди просто игнорируют тот факт, что Ичиго не хочет, чтобы его трогали.       В младших классах это было проблемой. Тогда Ичиго, по совету матери, еще пытался разговаривать с теми, кто к нему лез по поводу и без. Хотя поводы, как думал Ичиго сейчас, были действительно детскими: цвет волос, иногда глаз, плаксивость — Ичиго рано научился не плакать, но его разок застали за этим случайным делом, и потом еще полгода поминали — и так далее, и тому подобное. Разговоры в таких ситуациях не помогали нисколько. Когда бьют, говорить не очень удобно — можно, как минимум, легко прикусить язык, — а если кто-то по-свойски закидывает руку на плечо, обычно на вежливую просьбу не касаться ответит только смехом и дыханием в лицо. Такие типы Куросаки раздражают особенно сильно. Он при этом не может назвать причины, просто бесят, и все тут.       Когда к нему стали лезть с попытками чего-то добиться, Ичиго начал драться. Прикосновения в обычно коротких стычках не были приятными, но не вызывали такого же отторжения, как в быту, причем от тех же людей. Куросаки часто проигрывал. Научился различать виды боли. За полгода в додзе научился драться так, чтобы не уступать быстро. А так, чтобы выигрывать, — только к средней школе.       Тогда, после смерти мамы, Ичиго дрался молча, жестоко и отчаянно. Он бросался на тех, кто искал его. Если не было таких, а в один момент они практически все перевелись, сам искал и нарывался на драки часто с теми, кто был старше. Тогда его часто вытаскивала Тацки. Она же была рядом, когда вместо школы он ходил по тому самому месту на берегу реки и ждал. Искал. Не сразу понял что именно, но однажды, глядя на водные блики, подумал: «Где призрак мамы?». Так и осознал, что ищет ее.       В то же время Ичиго понял, что драться стало проще. Значительно. Но почему-то, как только этот факт ударил в его разум, он прекратил. Через время стал ходить в школу. Взял опеку и защиту над сестрами, стал заступаться еще тверже, чем до трагедии. Не думал об этом.       Позже появились Кейго и Мизуиро. Эта парочка в принципе оставалась для Ичиго загадкой долгое время, но потом он понял, что общается в ней, в основном, Кейго, а Мизуиро молчит, но при этом оба они точно друг другу не чужие. Хотя Ичиго не особенно разбирается в человеческих отношениях, поэтому, когда Иноуэ как-то раз стала об этом рассуждать, он только слушал. Кейго, тем временем, с самой первой встречи стал на Ичиго цепляться в буквальном смысле: падать, набегать, пытаться нападать. Но это не шло ни в какое сравнение с Иссином, который иногда вытворял черти что, да так, что только диву оставалось даваться его фантазии. И способности запрыгивать на второй этаж. Или залезать? Ичиго его только скидывал, так что не в курсе. Но, стоит отдать должное, именно эти двое довели навык уклонения от случайных летящих в него предметов до полного автоматизма, что иногда бывало полезно. Особенно в бою.       После выявления собственных сил шинигами Ичиго стал как будто чувствительнее. Это звучит странно, но, как бы ни хотел, Куросаки не мог отрицать, что иногда дергался от того, что его касались шинигами, многие из которых имели дурную привычку ходить бесшумно. Со временем, правда, эта проблема отпала: все же он научился ощущать реацу находящихся поблизости существ. И не слишком поблизости — тоже, но для этого приходилось прислушиваться, отчего болела голова, так что обычно Ичиго просто старался быть внимательнее, ибо желающих прикоснуться к спине, рукам, голове, мечу и бог знает чему еще прибавилось и значительно.       В общем, если резюмировать, Куросаки Ичиго — крайне нетактильный человек в крайне тактильном окружении.

***

      Три часа — на силе. Час — на выносливости. Еще час — на голом упрямстве. Так прошла первая тренировка Ичиго, направленная на увеличение лимита времени удержания его маски. Потом он упал и пролежал еще неизвестное количество минут или часов, сжимая Зангецу в руке и глядя в пронзительно-голубой потолок. Или все же небо? Каждый раз, попадая в подобное место, он, так или иначе, оказывается в таком положении и задается этим вопросом. Сейчас почему-то казалось, что он доволен, хотя признаков жизни ни он, ни пустой не подавали. Или подавали, но Ичиго просто отключился и не слышал. Учитывая, что в какой-то момент его подняли на ноги пинком под ребра, все может быть.       Ичиго, перекатившись на бок и подскакивая так, будто Хиери попала, сжал Зангецу крепче и чуть ошалелыми глазами вгляделся в лицо девочки. Женщины. Тю, не мог он о ней так думать, учитывая, что Хиери выглядела не старше его сестер — хотя дралась пребольно. Но и неважно было, как он ее воспринимал. Имя, Хиери Сакураги, запомнилось быстро и легко до той же степени, до которой просто было подбирать ругательства, созвучные с ним, пока дрожь в пальцах мешала снова и снова надевать маску.       Он сипло выдохнул и сжал Зангецу обеими руками, зная, что долго не продержится: реацу закончилась давно, перед глазами даже после отдыха плыло, и, чтобы стоять ровно, не качаясь, Ичиго был вынужден прикладывать некоторое усилие. Будь это настоящий бой, следовало бы заканчивать как можно скорее, но цель у Ичиго в этот раз другая, и он просто не понимал, как ее достичь, хотя очень [очень] к этому стремился.       Хиери смотрела на эту картину чуть насмешливо и фыркнула, даже не готовясь обороняться от едва стоящего на ногах сопляка:       — Звали, ты не пришел, так что будешь должен: обед готов, если не успеешь, останешься без еды.       О, Ичиго еще в ту неделю, когда тренировался с Киске, уяснил, что без еды реацу не восстанавливается, а драться без нее в духовном теле даже на кулаках нелегко, а о занпакто [большом и массивном, незаточенном] и говорить не стоит.       Так что, привычно поймав крепления на красной портупее мечом и оставив его за спиной, Ичиго пошел [поплелся] за Сакураги.       За столом, довольно длинном, все успели рассесться и приступить к еде так, будто это в порядке вещей [для них — да]. Ичиго, забрав одну из пустых тарелок, наложил туда что-то из кастрюли, даже не посмотрев, что это, и, чувствуя нечто неопознанное, заставляющее держаться прямее и улыбаться [ровнее], принялся очень быстро и очень тихо есть прямо так, у плиты.       Ичиго ел быстро всегда. Дома мог провести за столом несколько часов, слушая разговоры и участвуя в них, но почти всегда с чаем в руках или вовсе не касаясь еды. Сейчас же по какой-то неясной причине не хотелось растягивать трапезу и на пару минут. Это было просто. Некомфортно. Иного определения для желания вернуться к простому и понятному бою, в котором расклад был ясен — по крайней мере, относительно цели, — не находилось. Хотя в этом месте и было какое-то давление, странное, не агрессивное, но и не дружелюбное вовсе, [настороженное], заставляющее тише дышать и двигаться аккуратнее, помнить, на чьей ты территории.       От еды стало легче довольно быстро. Гораздо быстрее, чем бывает от простой пищи, пускай и очень вкусной. Подобное Ичиго чувствовал только в Сейрейтее или в чем-то, выходящем из-под рук Юзу. Еда, полная духовной энергии, мягко согрела напряженное и промерзшее еще во время битвы с Хичиго нутро, приятно обволакивая. Ичиго не отказался бы от еще одной порции, но, хотя лишней скромностью никогда не страдал, тут не решился наглеть. Слушал разговор, перетекающий в восьми парах рук просто и естественно, и пытался докопаться до названия того, что ворочалось где-то под полным желудком и напряжением отдавало во все тело.

***

      — Ты при таком темпе и к следующему веку не научишься! — справедливое, в общем-то, замечание из уст [этой] особы заставило [зарычать] сипло вздохнуть, вхолостую продернув по связкам пылью, поднятой боем. Еще раз, очередной из многих, пальцами зацепить пространство, где был контур маски, заставить [позволить] густой, вязкой массе коснуться ногтей и лба, сдернуть с нее пласт реальности, придушить тут же уже поднимающуюся злость.       Она всегда так: стоит маске оказаться на лице — из нутра, откуда-то с изнанки сознания Ичиго, из-под небоскребов, поднимается [нечто]. Огромное, сильное и очень дикое. Оно мягко обволакивает, и хочется окунуться [дать чему-то произойти], но нет. Он бросился вперед сам, а не потому что Хичиго желал этого. Ичиго напал на Хиери, желая ранить, достать, сколоть с лица надменную усмешку, которая [бесила] успела приесться за несколько дней, а не по другим, странным причинам. Хотя Ичиго не совсем уверен, сколько времени прошло, потому что, в отличие от вайзардов, сон ему заменяют короткие — или не очень? — обмороки. Никто ничего не говорил по этому поводу, и Ичиго даже благодарен за это. В этом месте он ощущал себя [чужим], и, кроме всего прочего, хотелось как можно быстрее освоиться с маской, чтобы уйти отсюда.       Было слишком странно наблюдать за теплотой и безмолвным понимаем, которое не нарочно, но все же демонстрировали вайзарды: они почти не говорили о бытовых вещах. Совершали действия, ожидая, что подхватят, и всегда подхватывали. Простой, но показательный пример: во время готовки Маширо постоянно забывала о чем-то, при этом не переставая болтать, но, когда тянулась к месту, где должна была стоять какая-нибудь соль, неизменно находила ее, потому что Кенсей, судя по всему, уже привыкший, периодически не позволял ей отбрасывать все, что имело свойство улетать из ее ладоней в стороны. При этом он продолжал что-то читать и вставлять комментарии в спор Лава и Роуза о сюжете какой-то манги. Хиери тогда в очередной раз сбила с него маску, что весьма неприятно и оглушает на мгновение злостью и [рыком], рвущимся изнутри, так что он не особенно прислушивался.       Уровень их близости был для Ичиго чем-то запредельным. Он не мог не замечать, как они постоянно друг друга касаются: за плечо в поддержке; прося уступить нить диалога; просто так, за волосы, даже если их не нужно убирать, будто проверяя мягкость — другой причины касаться именно так Ичиго придумать не мог; — за пояс и вообще в объятьях, которыми тут разбрасывались, будто не замечая. Даже целуя — шутливо, ласково, мимоходом, — куда придется. Никто не отпускал комментариев на эту тему, и, что бы Ичиго там себе ни думал, он этого просто [не понимал]. Знал только, что в этой системе не нужен, и сам не стремился остаться.       Маска, почти что сформировавшаяся, оказалась разбита ударом ноги. Ичиго не успел увидеть, каким именно: отшатнулся назад, попытался разрубить то место, где должна была быть Хиери, но получил пинок, и теперь точно ботинком по затылку, улетая вперед на добрых десять метров и тормозя только из-за скалообразной штуки, на которой расселся Кенсей, засекающий время удержания маски:       — Меньше секунды, — и не отпускающий ни одного комментария. Это бесило бесило [бесило] чуть ли не сильнее, чем Хиери с ее насмешками, и сдерживать то, что откликалось на эмоции, которым Ичиго не должен был позволять себе подвергаться, становилось все сложнее. Он помнил, что нужно дышать, но сейчас это было слишком трудно: в ребрах опять хрустнуло, и он выдохнул сквозь зубы, выжимая тряпичные легкие до предела, так сильно, что и в них стало больно. Вздернул усилием воли себя на ноги, снова зацепил край маски и натянул ее на лицо, не применяя уже банкай [слишком затратно, слишком неудержимо] и бросаясь почти что бездумно на Сакураги, чувствуя, что тело на пределе: чуть-чуть — и мышцы порвутся струнами, а то, что тяжело бултыхалось внутри, выльется наружу.       Скрежет металла о металл. Удар слева — уйти вниз, почти что припасть к ее ногам, мечом длинным движением попытаться разделить тело от колен до нижней части живота. Изменить угол наклона лезвия, из почти лежачего положения снова броситься вперед, [в ушах гремит сердце и не разобрать сторонних звуков], полоснуть перед собой и, не останавливаясь, назад влево, найти опору в реацу, наступить, все еще пользуясь инерцией, развернуться и ударить вниз. Получить удар чужим лезвием и, изменив хват на рукояти левой рукой, заблокировать, позволяя после упасть себе вниз, почти разбиться о землю, уходя от чего-то мощного и, кажется, энергетического [раньше они такого не видели. Интересно], в последний момент все же поймать себя на ноги, снова почти что садясь, не теряя скорости и инерции прошлых движений, броситься вверх [рано. Удар больно проходится по руке и груди частично. Рана глубокая. Не смертельная], оказаться откинутым куда-то назад, больно удариться спиной, почти роняя Зангецу, придушить рык, дернуться встать.       Увидеть за пеленой сосредоточения чье-то лицо с пшенично-желтыми волосами, нависшее над ним. Рефлекторно, не узнавая, полоснуть вверх, но, вскочив, услышать издалека:       — Три и двадцать пять сотых.       Ичиго почувствовал, как осколки маски и правда спадают с лица. Рана, пожалуй, первая настолько серьезная за все это время, ввинтилась в сознание болью, и Шинджи — а склонился над приложившимся о лестницу спиной Ичиго именно он — придержал, не позволяя упасть еще и с нее. Придержал за плечо, ничего такого, но Ичиго крупно вздрогнул, дернулся таки и все же оказался под лестницей, пускай и не головой вниз, а на своих двоих. Задрал голову, прохрипел, слыша странный отголосок в задней части черепа:       — Прости, не ожидал, — он опирался на меч, но в остальном, выглядел как и всегда. Только запах чужой крови щекотал обоняние, заставляя улыбаться [скалиться] чуть более довольно, чем следовало бы.       — Ичиго! Харе прохлаждаться, продолжаем, — Хиери налетела на Шинджи ровно в тот момент, когда Ичиго сверзся со ступеней, так что промазала, и по итогу к диагональной — в среднем — поверхности оказался прижат с мечом у горла именно Хирако. Через пару секунд молчания, в которые Ичиго успел убраться из-под лестницы в более центральную часть подвала и снова натянуть маску, Хиери, коснувшись пальцем края челюсти Шинджи и улыбнувшись кровожадно настолько, что практически нежно [Шинджи почувствовал фантомный порез на горле. Сет оскалился, порядка ради], соскочила с него и в сюмпо оказалась позади Ичиго, вновь нападая.       Сет поскребся в затылке, обнимая солнечное сплетение жаром жестокого любопытства. Когда они встретились взглядом с другим черным, затуманенным битвой, золото пустыни, устилавшее внутренний мир Хирако, откликнулось на то, что Ичиго скрывал под тонкой коркой самообладания.       Шинджи убрал руку с меча. Рефлекс, связанный с реагированием на опасность, не срабатывал просто так. Если бы не успел отреагировать [замереть], точно лишился бы головы. Ярости в этом, на первый взгляд, юном создании столько, сколько не бывает в иных опытных воинах.       [Интересный] — прошелестел Сет поземкой Хирако на ухо. Тот не согласился, но и не возражал. Сет не противился, знал: Шинджи прячет в карманах руки, мелко дрожащие от желания дотронуться до чужих костей и вырвать горячность из-под кожи, даже если это грозит смертью всем, кто посмеет. Особенно.

***

      Роуз и Лав, за компанию сидящие внизу и наблюдающие за тренировкой новенького, обнимались и читали джамп прошлой и этой недели. Лав, правда, опять забрал новый выпуск, но Роуз не очень возражал. Нужно было для начала прочитать прошлый.       У них в совместном владении наверху, в жилой комнате, был стеллаж, заваленный книгами и комиксами разного разлива до такой степени, что тот уже начинал прогибаться, хотя хрупкостью конструкция не страдала. И вроде бы нужно было куда-то деть старые выпуски, и они даже знали куда, и их даже можно было продать, все же коллекция эта почти что антикварная, дак еще и полная, но, главное, это были [их] вещи, и потому расставаться с ними не хотелось.       Подобные чувства не возникали к каждому предмету быта. Только к чему-то и правда важному. Люди, шинигами, пустые — все они дорожат чем-то. Если им что-то небезразлично, они стараются это беречь и держать поблизости, но у пустых, лишенных сердец, желание уберечь ценность вышло на новый уровень. Если они находили что-то, хоть чуть-чуть заполнявшее пустоту внутри, могли отдать жизнь, но сохранить объект привязанности невредимым. А пустые цепляются за существование так, как никто другой. Правда, объяснить причину этого инстинктивного стремления продлить свое бытие, даже если оно приносит страдания, не получалось ни у адьюкасов, ни у аранкар, ни у вайзардов.       Они были вынуждены просто принять это как константу, и все. Каждый из них чувствовал некоторую ревность к [своим] предметам, хотя ее можно было контролировать. Жажду, кипящую под кожей, тоже, но, как и в случае с ревностью, не всегда.       Что Роуз, что Лав считали эту коллекцию [их], так что не были готовы кому-то ее отдавать. Хирако и Хиери долгое время подшучивали над ними по этому поводу, как единственные, кто не имел настолько важных вещей и обладал наиболее испорченным характером еще до того, как их раскололо на части и обнажило острые зубы и когти. Потом оба огребли от Лизы с похожими пристрастиями и успокоились. Хотя никто и не был против их, по сути своей, безобидных подколок, Ядомару просто надоело. Пусть в то время они еще и не до конца приручили самих себя и друг друга, нередко выходили из-под контроля, грызлись не на жизнь, а на смерть, и только Хирако их и держал, если они сходили с ума.       Ему самому конкуренцию могла в яростности и отчаянности пустоты в голове составить только Сакураги. Их бои были отчаянными и быстрыми. Первые несколько раз от рук Хирако, частично утратившего контроль во время попытки узнать границы собственных сил, их спас только Урохара, чудом успевший, на пару с Хачигеном, вовремя и запечатавший Шинджи внутри барьера.       С тех пор они все стали осторожнее. Шинджи же, найдя однажды границу, за которой пролегало его безумие, остановился и не пытался взять еще больше. Просто держал их в узде. Его контроль был жестче, чем у других. Возможно, это была одна из причин, по которой его первенство никто не оспаривал — даже Хиери, хотя привычкам своим не изменила. Возможно, контроль также стал причиной, из-за которой Хирако дольше всех медленно сходил с ума, пытаясь удержать злобу в костях и треща по швам от ее количества.       Никто из них не хотел вспоминать время, когда твари в головах выли и выли, требуя чего-то, желая рвать и кромсать; когда они говорили слишком невнятно, чтобы можно было распознать; когда они теряли контроль после подчинения; когда мечи обращались против них; когда внутренние миры рушились, и они наблюдали за тем, как единственные близкие, гораздо более близкие уже тогда, чем просто друзья и товарищи, терялись в сумасшествии, и никто не знал, как помочь.       Те годы, десятилетие с лишним и бесчисленные ночи после, пахли кровью, отчаянием и слезами. Звучали ломающейся сталью и сухим хрустом костей. Гудели в обессиленных телах реацу, тоже сходящей с ума и выжигающей внутренности носителя противоположной природой. Кошмарами, порожденными предательствами, оставили клейма бессилия перед собственными монстрами.       Связали их между собой крепче, чем любое вино и песок, обещанием, никогда не звучавшим, но однажды молчаливо принесенным.       Что бы ни случилось, они не обратятся против друг друга. [Никогда].       И теперь, наблюдая за тем, как девятый из них, юный, слишком юный, чтобы быть втянутым во все это, пытается заточить зубы и клыки, чуя, как давно тлеющие искры войны расходятся, разгораются где-то по дну болота под названием «общество душ», готовые вспыхнуть в любой момент, Роуз думал, что это жалко и смешно. Что это совершенно неудивительно, хотя [именно такого] исхода ожидать лично он не мог. Они тоже были юны, когда попали в эту систему, пусть и не настолько. Единственное, в чем им тогда повезло, — они успели вырасти до того, как началась война. Эта же милая Ягодка перестал быть юношей именно потому, что попал на фронтир.       — Роуз? — Лав, как оказалось, уже некоторое время смотрел не на мангу, а на лицо сидящего рядом мужчины. Коснулся его волос, по-домашнему собранных в мягкую косу, отодвинул прядь с лица, глядя внимательно. Сколько бы Айкава ни дурачился, он никогда не был по-настоящему глупым. А его умение понимать чужие чувства и их причины вовсе, по мнению Роуза — тоже не безэмпатичного, на минуточку, — стояло на уровне Хиери. Они еще в академии вполне успешно вправляли мозги на место тем, у кого они куда-то укатывались. Правда, по разным причинам и разными методами, да и Хиери, вечно пылающая праведным гневом, аки священная Хоо, не пользовалась особенной популярностью, в отличие от Лава, бывшего сердцем [героем] их курса, а после и всего своего отряда.       — Задумался о превратностях судьбы, — Роуз склонил голову и потерся виском о плечо Лава. Пустота из головы и из точки напротив легких стекла ниже, заставляя прижаться к паре еще чуть ближе в поисках тепла. Он долго себе этого не позволял, но звук разбивающейся вдребезги жизни, души, тела все еще прекраснейшим из кошмаров стоял в ушах, а музыка злорадства и дисгармонии трещала где-то в мозжечке, почти что останавливая сердце [отсутствующее, потому все еще не уничтоженное бесконечной борьбой].       Айкава, проследивший за красивым полетом Ичиго на Хиери и обратно, кивнул и приобнял Баши за плечи, позволяя устроиться удобнее.       — У нас всех еще есть время, — промолчал о том, что оно утекает сквозь пальцы и дыры в масках. Они оба это и так знали слишком хорошо.

***

      — Кенсейчик! Ягодка не хочет обниматься! — Маширо, когда они всей компанией — кроме Ичиго, опять отключившегося после тренировки и оставленного лежать на площадке, пока не очухается — разместились в спальне, готовясь ко сну, налетела на, собственно, Кенсея, в своей обычной манере жалуясь на новичка, который, по ее мнению, совершенно ничего не понимал. И даже была права. Маширо в принципе часто была права, просто Кенсея сметала ее энергичность, и, как итог, он большую часть времени молчал, слушая. — И вообще, я пытаюсь его трогать, а он не дает! Кенсейчик, он бука! Такой яркий, а не дает себя потискать! Разве не все любят обниматься?       — Не все люди любят, когда их трогают. — Проговаривание прописных истин было похоже на мантры. Не то чтобы Кенсей любил молиться, но монотонные действия, отработка ударов, например, позволяли успокоиться и держать себя в узде.       — Но он нам не доверяет, — Шинджи звучал почти обиженно, падая на один из футонов и почти сразу растягиваясь на нем в полный рост. Сегодня была его очередь ходить за продуктами, но он куда-то пропал, а вернувшись, ныл, что устал.       — Я бы удивилась, если бы он вот так просто доверился нам, особенно после того, как его вербовал ты, — фыркнула Лиза, подошла к полкам и, почти не глядя, отыскала там новый журнал, заброшенный туда, собственно, Шинджи совершенно недавно, открыла его на первой странице.       — Почему? — Маширо, успевшая [почти] забраться на спину Кенсея, подошла к Ядомару и вместе с ней уютно устроилась у стены, обложившись на пару подушками и получив в руки какой-то комикс. Когда не нужно было говорить или под вечер, в общей тишине, она практически пропадала. Теряла улыбку, а реацу, готовая обычно взорваться в любой момент силой, даже если цель была шуточной, оседала к полу, едва-едва переплетаясь с другими, как ряска по поверхности воды или ил, устилающий дно, она сама вот так опускалась где-нибудь и молчала.       Они все изменились, но по Маширо это было видно особенно сильно. Тем не менее, она продолжала играть и дурачиться, расслабленная, почти всегда. Даже ее пустота, казалось, попала в поток ее активности и оказалась ею поглощена. Кенсей был рад, что они обе считают их достаточно сильными, надежными и близкими, чтобы позволять себе все, что в голову взбредет, хотя иногда ее выдумки сильно действовали на нервы. Ее взбалмошность заставляла и его держаться, когда было особенно плохо.       Он оглянулся в поисках одеял, куда-то, судя по их отсутствию на месте, утащенных. Поймал летящий в него пакет с логотипом прачечной со стороны Хачи, только вошедшего, кажется, под самодовольное:       — И кому нужно сказать спасибо, м? — от Шинджи, все еще валяющегося в противоположной стороне.       Иногда Кенсей правда не понимал, как вот он может быть их лидером. Придурок, буквально зубоскалящий всему подряд и возглавляющий их веселую компанию фриков.       Мидари* заворчал, наплывая золотом в радужку, и Кенсей ничего с этим не сделал. Они выразительно посмотрели на Хирако, и Кенсей, вытряхнув одеяла, пахнущие свежестью и отсутствием отдушки, бросил их в сторону тех, кто уже лежал, а сам ушел в душ, устроенный ими в соседнем помещении и только что освобожденный Хиери, судя по звукам, решившей [опять], что Хирако — отличная подушка.       До того, как они нашли ту прачечную, в которой стирали все, что было нужно сейчас, они перебрали многие и, по большей части, отказывались из-за использования кондиционеров или еще чего-то, что сильно резало по их и без того острому обонянию, а иногда [когда становилось хуже, когда пустота в голове бунтовала и кровь пенилась по артериям] это было и вовсе невыносимо.       Кенсей, выкручивая кран и подставляясь под тяжелые капли, улыбнулся. Где-то там, за барьером Хачигена, пахло пеплом и надвигающейся бурей, но здесь, дома, было непозволительно хорошо даже с учетом избегающего [периодически шарахающегося] новичка. Ягодки, да? С этим они разберутся. А сейчас дыры почти нет, и ворчание на подкорке мирное, как у большого сторожевого пса, наблюдающего за тихим вечером своей семьи.       Этой ночью никому из них не снились кошмары.