4.2 о дерзости и усталости

      Ичиго лежал и смотрел в небо, ставшее потолком. Или все же потолок, ставший небом. Все болело, особенно рана на груди [чужая сталь проскрежетала по костям, и только из-за маски, вернее, пустого он остался жив и боеспособен]. Нужно было двигаться, но сил на это практически не осталось. Прошло где-то около недели, наверное? С каждым днем чувство чуждости и неправильности злее и злее грызлось под раненной грудиной, где-то на уровне ложных ребер. Он будто был подвешен меж двух огней, и оба не представляли из себя ничего хорошего. К тому же голос пустого в голове не помогал. Шипел, рвался, желал терзать. Не убивать даже, а именно мучить, пить кровь, и Ичиго вот такими ночами — ночами ли? — думал, что не столь важно чью. Железо на языке теплом разливалось в мышцах, но внутри все еще было холодно. Почти больно.       Хотелось чего-то, а чего именно — и не понять.       Ичиго медленно поднялся. Двигался он почти так же, как было принято в комплексе из ста шести движений, который до зубовного скрежета они когда-то отрабатывали с Тацки. В реальных боях все происходило иначе, но сейчас, заставляя мышцы почти перетекать, доводя каждое движение до точки, но не останавливаясь перед следующим, он бередил раны. И, кажется, нашел трещину в кости. Болело похожим образом, но Ичиго не обратил внимания: и до того, как случилась пустофикация, он игнорировал такие мелочи, а сейчас и подавно.       Коснувшись рукой едва-едва прихваченной корочкой раны на груди, усмехнулся. Пустой еще в моменте посмеялся, что Ичиго «подставился». Может, оно и было так. Пока никто не находился рядом, он мог признаться самому себе, что ему нравится такая боль. Но только на минуту, чтобы темнота не заполнила бельмами глаза, чтобы оставаться верным светлой стороне своей силы и самому себе.       [пустой рычит и воет, вцепляясь черными когтями прямо в мозг. Мигрень вкручивается в виски и заставляет дышать тяжело и глубоко. Такая боль не нравится].       Ичиго медленно подошел к столу, под которым еще некоторое время назад была оставлена аптечка. Стянул с себя верхнюю половину шикакушо — значительно подранную. Надо будет зашить, если тут найдутся иголка и нитка, или обрезать лишнее, когда совсем измачалится и начнет мешать. Сев на скамейку, он сделал глубокий вдох. Выдох. Спина тоже исполосована, но до нее дотянуться духовным аналогом спирта, пропитавшим кусок ваты, не выйдет. Ичиго понадеялся, что не загноится, и, найдя все нужное в коробочке, принялся быстро и жестко стирать лишнюю кровь вокруг основной полосы пореза, а заодно и корочку на нем. Хотелось шипеть и ругаться, но Ичиго прикусил щеку изнутри и почти не поменялся в лице. Только руки дрожали, когда он брал марлю, которой на два слоя перемотал торс. А затем там, где глубже всего, где есть неиллюзорный риск не только вскрыть рану завтра, но и заработать осложнение, перемотал живот и часть груди двумя кусками эластичного бинта и после закрепил их специальной штукой, которая, вроде как, должна выдержать и очень активные нагрузки.       [если ты дашь мне порулить, все заживет и не придется возиться]       — Я тебе не машина, отвали. — Ичиго, убрав все, что было нужно, на место, откинулся на скамье, оставив меч воткнутым в землю поблизости. Безумно хотелось спать, но чувство, что здесь нельзя, не отпускало. Вдобавок ко всему прочему, тревога терзала сознание догадками. Пустой, подслушивая мысли, не отставал.       Ичиго казалось, что он погрузился за отметку в пятнадцать метров на одном дыхании и, несмотря на то, что не умеет нырять, погружался глубже и глубже. Кожа зудела от остатков спирта или чего-то еще. Ичиго не понимал и думал, что хочет в душ. Тут он есть, и Ичиго даже там был, но подняться сейчас со скамейки казалось чем-то за гранью реального.

***

      Хирако, провалявшийся до трех часов ночи с книгой и слушавший в наушниках музыку недавно открытой им группы, почуял, как Сет поднял голову и повел носом, перебирая когтистыми руками песок внутреннего мира. Кажется, их недоверчивая Ягодка очнулась. Реацу, даже из верхнего помещения обычно выглядящая беспокойным сгустком, почти не сверкала. Неудивительно, ведь, если верить Хиери и своим глазам, Ичиго за прошедшую неделю значительно себя истощил отсутствием нормального сна и контакта с другими вайзардами. Безусловно, сейчас его организм только адаптируется к собственным изменениям, но он нисколько ему не помогает, изводя себя.       Шинджи вздохнул тяжело, встал, потянулся и, зайдя попутно в их кухню-гостинную-комнату-для-всего-кроме-сна, заглянул в холодильник. Мягко спустился вниз, в незакрытый сейчас подвал.       Не увидел Ичиго. Увидел его ноги, свисающие со скамьи, и меч, к ней же прислоненный. И, хотя поведение Ягодки все еще было логичным, Хирако мысленно вздохнул о том, что тот мог бы просто подняться наверх и поспать нормально. По опыту знал, что после «отдыха» в таких позах и на таких поверхностях шея и спина болят нещадно, если и вовсе под стол не закатываешься.       Сетовское желание напасть и неожиданностью поднять пустого, а не шинигами, пришлось одернуть. Сейчас Ичиго нужно привыкнуть в первую очередь к себе, потом к ним, находящимся рядом, к стае. Потом можно будет заняться его просвещением. Хирако, пускай и наблюдал пристально за Ичиго, как за [очень] сильным и в той же степени необузданным бойцом, считал, что должен позаботиться о нем, как о новом члене семьи.       — Ичиго-чан, — улыбнулся Хирако так же, как и обычно, оставив сложные мысли на потом. Пока что он пришел, чтобы проверить, не собирается ли их Ягодка тут помереть от измора, и помочь ей в этом посредством принесения манны небесной в виде остатков роллов и полбутылки молока. Да, не густо, но в большой семье, особенно если все в ней обладают изрядной духовной силой и аппетитом [пустые голодны во всех смыслах всегда в том числе потому, что реацу постоянно вытекает, хоть и по чуть-чуть, из дыры, и это тоже нужно восполнять], холодильник редко оказывается долгое время забитым.       Ичиго, стоило Шинджи сойти с лестницы, резко сел, прищурившись на него чуть мутным взглядом и потянувшись к оружию, оставленному поблизости. Не удивительная, но весьма печальная ситуация, хотя до сегодняшнего дня Ичиго и вовсе почти обнимал меч, пока валялся в обморочных снах.       Сет осклабился, и Хирако угадал его презрение. Задвинул подальше и подошел чуть-чуть ближе, остановившись в пяти шагах от обеденной зоны. Он не был уверен, узнали ли его. Выражение лица Куросаки было никаким. Вообще никаким. И это заставило напрячься, поддеть чужую реацу своей, тронуть немного совсем, но так, как бывает достаточно, чтобы узнать основное намерение противника. Это грубо и не дает почти никакой информации, кроме того, собираются на тебя нападать или нет, но Хирако не раз и не два помогало это умение.       Ичиго прижал свою силу к себе, как только мог [почти облачился]. Во взгляде появилась четкая осознанность, и Хирако улыбнулся шире. Куросаки не улыбнулся в ответ.       Выражение Шинджи стало острее, злее и куда искреннее, чем было до. В своем откровенном недоверии они практически обнажились друг перед другом. Чужая тревога и напряжение сладостью коснулись неба и скользнули глубже, в нутро, где их выпил Сет, куда более жадный до такого, чем он сам.       — Зачем? — Ичиго, очевидно, хотел узнать, зачем Шинджи спустился, что-то приволок, позвал его по имени или другие подобные ответы. Не определившись, уронил на истоптанную землю универсальный вопрос. Тот разбился на кучку осколков, быстро поглощенных густой тишиной.       — Еду принес, — Хирако показал, чем были заняты руки, мол, не вру, правда принес.       Взгляд Куросаки стал еще более вопросительным, чем до этого. Он даже потер глаза рукой и, подавив зевок, посмотрел на Хирако еще раз. Что ж. Это тоже можно было понять. Набор продуктов Хирако схватил странный, но, опять же, выбор был не очень велик, а выбирающий ленив до крайности.       — Что было. — Ичиго кивнул, и Хирако, не дождавшись нового вопроса, решил, что честность — лучшая стратегия, если он хочет расположить к себе кого-то вроде их Ягодки. — Если ты продолжишь себя истощать, то точно ничего не добьешься, а мы не ради этого тебе начали помогать, это раз. Два состоит в том, что ты — часть нашей стаи с тех пор, как победил внутреннего пустого, так что я забочусь, как…       — Хороший вожак, — со странной интонацией фыркнул Ичиго, подпирая голову рукой.       До этого он сидел прямо и напряженно, но бессонная неделя даже со стороны очевидно давила на его плечи. Хирако мог бы предположить, что для Ичиго все ощущается как сюр. Многие только что умершие души описывают свои ощущения подобный образом, до этого блуждая с вот таким титанически-спокойным, полурассеянным выражением лица.       — Что-то вроде того, — Хирако, соглашаясь на словах, подумал, что [вожак] — странное слово. Непонятное. Неправильное. Должно быть другое, но за век он его так и не отыскал, да и не нужно было. Он редко предводительствовал, так что отсутствие правильного имени его не волновало. — Так вот. Ешь. И, если кто спросит, свали на Маширо. — Ичиго невпечатленно посмотрел на Хирако, и тот понял, что, если спросят, никто в партизан играть не станет.       Еду никто не трогал, она так и стояла на столе между Ичиго и Хирако, который сел на противоположную скамью. Напряжение в воздухе не росло и даже не разливалось, однако и немая сцена не спешила заканчиваться.       Белки Ичиго почернели в уголках, тусклое золото наполнило ржавчину, но тот сморгнул ее. Реацу почти не поколебалась, а Куросаки, поморщившись, как от головной боли, принялся за еду, поглощая ее тихо и быстро. Напряженная спина выдавала его с головой, и, будь у него кошачьи уши, Хирако был готов что угодно поставить, стояли бы торчком.       Сет сощурился и уже откровенно с презрением фыркнул. Хирако подумал, что и себе нужно было что-то взять. Пару дней назад это звучало мысленной шуткой, но Ичиго и правда нужно [приручать]. Хотя он и не боится в привычном понимании, насколько мог судить Шинджи. По крайней мере, в боях с Хиери он чуть-чуть расслаблялся. Не наблюдал так старательно за окружением и вообще окунался в сражение, но это происходило потому, что он давил свою пустоту.       Хирако тоже когда-то пытался. Не вышло.       Сет зарычал от воспоминаний. Тогда они воевали друг против друга. Это было… тяжело. Пустыня то каменела, то цвела назло всем штормам, то покрывалась снегом, а как-то раз вообще исчезла. Хирако не помнил, отчего это произошло, но остальные сказали, что он просто ни с того ни с сего упал, а потом попытался напасть на Хачи, находившегося ближе всех. Наверное, другого бы он ранил, но Хачиген запер его внутри барьера, и Хирако справился.       В том пространстве было темно и холодно. Кроме этого ничего не существовало.       Тогда Хирако долго шел вперед, решив, что стоять на месте еще более бессмысленно.       Увидев впереди проблеск белого, ускорился. Когда приблизился, не смог не узнать. Саканаде. Или?       — Пришел-таки. Долго, — похожий на него самого, до того, как все случилось: изящный, с длинными волосами, но не улыбающийся.       — Саканаде? — все же решил уточнить Хирако, приближаясь. Он давно не общался с ним, хотя следовало бы, а после появления пустого и подавно не слышал его. Мужчина посмотрел на него неопределенно, сел там же, где и стоял. Хирако почувствовал, как внутри дернуло чужими усталостью и промороженной опустелостью, появляющейся после долгой, тяжелой болезни, во время которой ты вынужден притворяться, что в порядке, пока органы переваривают сами себя. По крайней мере он был уверен, что эти чувства ему не принадлежат.       — Ты не Саканаде, — нахмурился Хирако. С минуту посмотрел в пустоту — в ту сторону, куда глядел тот, кто заменил его меч. Ничего там не увидел, сел рядом. — Кто ты? И почему я здесь?       — Я не Саканаде. Мы сражались, и я победил, — некто оперся на руки, откинувшись назад. Закрыл глаза. Маска висела у бедра. Шикакушо, белое с черным нижним слоем, белоснежное лицо, черные зубы, демонстрируемые в улыбке, почти мгновенно гаснущей. Глаза, не могущие принадлежать никому, кроме пустого.       Слова, сказанные этим существом, не вонзились в сердце, как того можно было ожидать. Не причинили сильной боли. Только холоднее стало. Хирако выдохнул и ощутил, как облачко пара прошлось по носу. Оперся локтями на колени.       — Расскажешь, что это значит?       Сбоку послышалась усмешка. Тоже усталая.       — Ты же и сам знаешь.       — Может, и знаю. Просто хочу услышать все от тебя, — Хирако чувствовал, как последние недели сражения с самим собой за каждый вздох и как конфликт, что теперь подтвердилось, двух его сил давили на шею и плечи тяжелым грузом ответственности за тех, кто остался снаружи. Чувствовал, как дерет глотку не случившимися откровениями о причинах произошедшего. Как все это медленно сводит с ума, топя под обломками старого мира, рухнувшего одним часом. — Мы оба достаточно устали, чтобы больше не драться.       — И то верно, — двоящийся голос, треском разливающийся по пустоте вокруг, жесткой железной губкой прошелся по слуху, но Хирако почти привык. — Я поглотил его. Мы оба все еще часть тебя, но я преобладаю. Все твои силы остаются при тебе, уже заметил, наверное, но во внутреннем мире буду я один. — Шелк длинных, белоснежных волос скатился с плеча и коснулся пальцев Шинджи. Тот подумал, что они все еще мягкие. — Правда, пока мы выясняли кто сильнее, разрушили этот мир. По этой же причине ты здесь. Я удержу тебя, пока он не восстановится. Я всегда буду тебя держать.       Хирако повернулся и обнаружил, что пустой смотрит на него знакомо и по-новому одновременно.       Он не мог и не хотел ненавидеть его. Даже если всю жизнь, как шинигами, сражался против пустых и тот, что перед ним, все еще оставался кровожадной тварью, жестокой и беспощадной.       Нельзя не признать, что и Хирако далеко не святой.       — Пустые обычно знают свои имена, как и занпакто. Скажи мне свое.       Пустой вздрогнул и повернулся всем телом. В желтых глазах сверкали восторг и жадность. Жажда и надежда. Эти несколько лет были тяжелыми для них обоих, определенно, но не только он один не может продолжать конфронтацию. Хирако улыбнулся мягко и потянулся, чтобы погладить по голове безымянного. Остановился, увидев его задумчивый, серьезный взгляд.       — Сет. Мое имя — Сет, — он произносил немного неуверенно, пробуя слово на вкус, будто подцепленную когтем сладость.       — Как бог войны, значит? Что ж, будем знакомы, Сет. — По-дурацки как-то, но Хирако испытал облегчение, когда узнал имя своего пустого. Или это было не его чувство? Какая разница.       Звуки приятно прокатывались по языку, а пальцам было хорошо в холодных прядях. Хирако безбожно устал, вымотался, но здесь и сейчас, рядом с тем, кто может его убить гораздо проще, чем те, кто живет снаружи, рядом с тем, кто появился из него самого, раскроенного на столе чужих планов, было странно спокойно. Понимание себя [их], слежавшееся достаточно, чтобы стать какой-никакой опорой для мыслей по поводу, приходящее после страшной бури, обволакивало. Хирако следовало бы опасаться ощущения погружения под воду рядом с пустым, но привычная настороженность, не позволяющая обычно расслабиться в полной мере, здесь и сейчас одним полувзглядом оказалась сорвана и сожжена [заменена золотой маской].       — Раньше этот мир был пустыней.       — Пустыней и останется. [Мой фараон], — Сет мягко забрал руку из собственных волос и сжал в своих пальцах, царапая легко страшными когтями. — Этот мир твой. Как и я, — клятвой, которая когда-нибудь станет для Хирако хопешем, уронил Сет. — С момента, как ты меня подчинил, я обязался служить тебе. Я сделаю все, что прикажешь, мой фараон, до тех пор, пока ты помнишь мое имя. Пока ты сильнее.       Хирако кивнул, прикрывая глаза. Его ручной монстр, кажется, заурчал, а может, показалось. Когда Хирако очнулся, жажда крови оказалась на время приглушена, а на губах появилось тихое: «Сет».       В общем и целом, Хирако мог бы что-нибудь рассказать Ичиго, но это вряд ли бы помогло. Каждый справлялся со своими пустыми по-разному, так что он молчал. Ичиго тоже. Доев, он выпил молоко, опять поморщился, потерев висок, закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Хирако.       — Могу предложить подняться и поспать нормально, — озвучил Хирако то, что крутилось в голове, почти бездумно. Неожиданно получил после долгого выдоха и отрицательного покачивания головой кивок, прервавший прошлое движение. — Идем.       Как бы неожиданно оно ни было, факт того, что новичок решился подняться из подвала, радовал. Хирако, вытащив один из запасных футонов из шкафа в гостиной, вручил его и одеяло Ичиго. Тот, сонно моргая, кивнул, следуя жестикуляции Хирако, расстелил футон рядом с остальными в спальной комнате, упал на него и уснул. Отключился. Хирако не взялся бы оценить, только хмыкнул, проверил реацу, не обнаружил сопротивления и, передвинув Ичиго в более приемлемую позу, чем «носом в пол», и чуть поближе к остальным, сам лег спать на свое место.