Глава 41

Глава 41 Спустя месяц в море Поппи, наконец, ворвалась в каюту Кармен. Дверь отлетела с грохотом. Кармен вздрогнула, выронив то, что держала в руках. Что-то звякнуло о стену и глухо упало на матрас. — Что ты... — Помолчи. Валентин с самого Дувра сидит у меня в печенках. Он хочет, чтобы я с тобой поговорила. Вот я и пришла. Говорю. — Ты... — Я твердила ему раз за разом, что ты умыла руки и знать меня не хочешь, но он не унимается, и, честно говоря, мое терпение лопнуло. Так что дай мне от ворот поворот, и обещаю — я мигом испарюсь. Ну же. Потому что я до смерти устала доказывать этому человеку, что сделать ничего нельзя, раз уж ты меня так жутко, так неистово ненавидишь. Кармен вздохнула. — Я не ненавижу тебя, Поппи. — Почти что. — Поппи сдержала испуганный вдох от накатившей тревоги. — Ты что, влюблена в меня? Так вот в чем всё дело? Кармен усмехнулась. — Нет, Поппи. Ты и впрямь считаешь себя пупом земли. — Она выглядела бледной. Поникшей. Поппи подумала, не находится ли та в трансе. — Ох, просто присядь. — Зачем? — Потому что я собираюсь рассказать тебе о себе, и не хочу, чтобы ты на меня при этом смотрела. — По... почему? — Потому что злиться на тебя — слишком утомительно. — Она задумчиво прикусила изнутри щеку. — И ты ужасно раздражаешь. Поппи села — плечи напряжены, колени сведены, — следя, чтобы они ни в коем случае не соприкоснулись. — Говори. — Кейн — мой создатель. — Что?! — Буду признательна, если ты поубавишь громкость. Поппи рискнула взглянуть на неё. Всё тело Кармен было натянуто как струна, ладони крепко сжаты. За три года поисков Кармен неизменно сохраняла гордую осанку и безупречность в одежде, несмотря на то что, по сути, больше не была хозяйкой салона. Поппи почувствовала жгучий укол вины за то, что лишила её любимого дела. — Я родилась в двенадцатом веке, — начала Кармен. — То было время войн: мусульмане и католики сражались за самое сердце Испании. Темные времена, в чем я не сомневаюсь. Поппи понятия не имела. — Да. — Я жила с мамой в Арагоне — оттуда была родом первая жена твоего Генриха. Жестокий был человек. В ту пору... Поппи, ты должна понять, общество было иным. Мы боялись демонов. А потом Кейн заприметила меня в моем самом красивом платье, и я сама стала демоном. Она пошарила в щели между койкой и стеной и достала связку бусин — все одинаково мелкие и круглые, кроме одного деревянного распятия. — Мама никогда не боялась того, кем я стала, — продолжала она. — Когда я сказала ей, что я — это по-прежнему её дочь, она обняла меня и сказала, что любит. Я была праведницей, дитя Господа. Если мне суждено быть женщиной, я буду доброй католичкой. Но превратиться в ночную тварь, что живет лишь кровью невинных? Для моей кроткой матери это было слишком. Она принялась привычным движением перебирать четки, дерево глухо постукивало о дерево. — Мама относилась к этому как к болезни. Молилась надо мной день и ночь. Мы ходили в церковь, она обливала меня святой водой. Ничего не помогало. Мы пытались годами. Я смотрела, как она стареет и молится, стареет и молится. — Её пальцы замерли, четки повисли неподвижно. — Она умерла. — Мне жаль. — Да. — Она часто заморгала. Поппи отвела взгляд. — После этого Кейн нашла меня и предложила пойти с ней. Разумеется, я согласилась. Какой у меня был выбор? Но я ненавидела быть рядом с ней. Я была в ужасе от того, что она творила. От того, что заставляла делать других. — Слова застревали между её бледными губами. Сегодня на ней не было турецких румян. — Я наскучила ей довольно быстро. Сказала, что я слишком набожна, чтобы со мной играть. — Кармен... — Я ушла. К тому времени Кейн научила меня английскому и французскому, а в странствиях я выучила еще несколько языков. Я... — Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Когда ты одна, гораздо проще быть мужчиной. Какое-то время я притворялась. Море плескалось о борт корабля. В воздухе пахло солью. Разум Поппи тяготил горький факт: какие бы слова она ни нашла, их всегда будет мало. — Я зарабатывала на жизнь искусством, — сказала Кармен. — Не так, как сейчас. Я расписывала фрески на церковных сводах. Лежала на спине на высоких лесах, в считанных дюймах от Иисуса и ангелов. — Её протянутая рука ласкала воздух, касаясь мягких складок памяти. — Однажды ночью я писала Марию. И она... она посмотрела на меня. — Послышался тихий смешок, полный недоверия, тоскливый и далекий. — И я поняла, что больше не могу так жить. Впереди была долгая жизнь. Зачем тратить хоть секунду? — Да, — прохрипела Поппи, в горле пересохло. — Да. — На охоте я встретила другого вампира. Не просто вампира, а женщину, подобную мне. Она представила меня Екатерине, нашей юной принцессе. — Кармен склонила голову, немного приободрившись. — Я стала её фрейлиной. — Так вот где ты всему этому научилась. Кармен моргнула. Вид у неё был такой, будто она забыла о присутствии Поппи. — Чему научилась? — Ну, всей этой... — Она изобразила, как наливают чай. — Великосветской чепухе. — Великосветской чепухе, — повторила Кармен, искривив губу. — Ты со мной уже тридцать лет и не сподобилась ни на что поумнее «чепухи». Я заслуживаю худшего, чем то, через что ты меня заставила пройти. — Продолжай, — поторопила её Поппи. — Что случилось с принцессой? — Её отправили замуж за доброго католического принца. Красивого, милого, благородного. Очень высокого. Прекрасная пара. — Лицо её омрачилось. — Он умер через полгода. Английский пот. Она осталась вдовой в пятнадцать лет. — О, это ужасно. Кармен повела плечом. — У него был брат. Она вышла за него через несколько лет, когда он стал королем. Он был так же прекрасен, но... — Она поморщилась. — Не так добр. Нам, испанцам, было не очень уютно в Англии. Стало чуть лучше, когда она родила ему ребенка. Девочку. Она пыталась и пыталась родить мальчика, но... — Она замолчала, глаза подернулись дымкой прошлых столетий. Четки мерно раскачивались в такт движению судна. — А потом королю приглянулась одна из моих коллег-фрейлин, и он потребовал развода. В голове у Поппи словно колокольчик звякнул. — Ты хочешь сказать, что была при дворе Генриха VIII? Губы Кармен дрогнули. — Я гадала, сколько времени тебе потребуется, чтобы сообразить. — Господи. То есть... — Она сжалась. — Прости. Кармен милосердно проигнорировала её. — Англия больше не была католической. Екатерина больше не была королевой. Анна была... о, бедная Анна. — Она сжала четки. — Я была с Екатериной тридцать четыре года. — Неужели она не замечала, что ты не стареешь? — Разумеется, замечала. Именно поэтому она и держала меня при дворе. — Она нахмурилась, состроив капризную гримасу. — Ты что, не знала? — Не знала чего? — У каждого монарха есть подле него хоть один из нас. — Что?! Кармен закатила глаза. — Я начинаю верить, что ты вообще никого не слушаешь. Поппи проворчала что-то невнятное. Кармен в изнеможении покачала головой. Может, виной тому был тусклый свет или морская болезнь, которая странным морским алхимическим образом превратилась в надежду, но Поппи готова была поклясться: Кармен выглядела скорее теплой, чем сердитой. — Екатерина не расстроилась, когда я сказала ей, что ухожу, — продолжала Кармен. — Она дала мне достаточно денег, чтобы я могла жить как состоятельная дама. Она была так добра. И в благодарность я сделала Англию своим домом. Теперь я очень богата. Мне очень комфортно. И я всё еще упрямая, тайная, — она сердито взглянула на Поппи, — католичка. Горькая вина заставила Поппи поджать пальцы на ногах. — Мне так жаль, я не хотела... — Ты хотела ответа и выпытала его у меня. Вот тебе еще один: я оберегала тебя, потому что мне нужно было, чтобы Рошин оставалась свободной и могла убить Кейн. Ради меня. Ради моей мамы. Возможно, ради моей души. Когда я умру, я хотела бы снова увидеть мать. И если Кейн лишила меня спасения, то для неё нет слишком сурового наказания. Кармен — добрая, щедрая, создавшая дом для бродяг. Если кто и заслуживал спасения, так это она. — Я уверена, ты попадешь в... — Ты понятия не имеешь, что станется с моей душой. — Кармен отмахнулась от этих слов; за напускной скукой скрывалась бездна вековой тревоги и скорби. — Не оскорбляй меня словами, о которых позже пожалеешь. — Так вот почему ты не разговаривала со мной три года? — Я разговаривала. — По-настоящему. — Я злюсь. — Она не выглядела злой. Она выглядела так, как выглядят в те минуты, когда гнев проходит, и в оставшуюся после него зияющую пропасть медленно сочится изнеможение. — Я злюсь на мир за то, что он столь жесток даже спустя столько времени. Я видела, как катится столько голов. Я думала, что доживу до того дня, когда мир станет добрее. Твои действия лишили меня этой надежды. — Мне так жа... — Ой, замолчи. — Кармен прикрыла глаза рукой, усыпанной сапфирами. — Это не твоя вина. Это вина Кейн. Ноги Поппи болтались в воздухе. Она скрестила лодыжки, чувствуя себя маленькой. — Это и моя вина тоже. Немножко. — Мне так долго было спокойно. — Слова Кармен балансировали на грани невыплаканных слез. — Я заслужила этот покой. Знаешь ли ты, что ты меня пугаешь? — Что? Чем? — Тем, что я отдала тебе всё, что у меня было. — Она развела руками. — Отдала всем вам, всему «Выводку». И всё равно ты была готова от этого отказаться. Каждый из вас. Даже Валентин. — Поверь, никто не потрясен этим больше, чем я. Кармен зажала распятие между большим и указательным пальцами, потирая его поверхность. — Я чувствую огромную вину, Поппи. Мне нелегко говорить тебе это. — За что? — Я должна была убить её, когда был шанс. — Её пальцы замедлились на кресте, а затем и вовсе замерли. — Она столько раз теряла бдительность рядом со мной. Я могла бы снести ей голову. Но я была слишком труслива. Слишком труслива даже для того, чтобы уйти самой. У Поппи всё внутри сжалось. — Кармен... — Это моя собственная слабость. — Дом. «Выводок». Так вот почему ты... — Она сглотнула, думая обо всех тех мелочах и великих делах, которыми Кармен подслащивала их жизни. — Это искупление? И ты, и Рошин — вы обе. Чертовы католички. Та коротко рассмеялась. — Возможно, отчасти. Но скорее... отчаяние — это вечный грех. Я взращиваю радость, чтобы не дать себе упасть. — Почему ты не рассказала мне ничего из этого? Я могла бы... — Что, помочь? Mi pobrecita, ты напоминаешь мне о моих падениях. Это то, что ты хотела услышать? — Конечно нет. — Так зачем тебя этим обременять? Я оберегала тебя. Я пыталась. — Она обмякла, прислонившись к дощатой стене. — Мне никогда не освободиться от неё. Не после того, что она со мной сделала. — Ты сможешь. — А Рошин свободна? — Кармен взглянула на неё. Не дождавшись ответа, она снова поникла. — Ни одна из нас не будет свободна, пока её нет в живых. Глупо было думать, что я смогу оберегать тебя достаточно долго, чтобы у Рошин не пропадал стимул. Теперь ты и меня в это втянула. Будь ты проклята за это. Поппи подвинулась на дюйм ближе. Она вспомнила, как сидела на крыльце целую жизнь назад, наблюдая, как лицо мальчика-факельщика озаряется золотом. Ловя блеск драгоценного гарнитура за завесой волос. Она была тогда такой юной. — Я это заслужила. Боковой взгляд Кармен был полон смирения. — Если Рошин погибнет, а Кейн выживет, Кейн отомстит нам всем. Ты втянула меня в это и тем самым лишила меня жизни. И я не могу тебя винить, потому что ты идиотка и до сих пор веришь, что всё пойдет так, как ты надеешься. Милая идиотка, которую я одновременно люблю и ненавижу. — Можно я посижу здесь с тобой немного? — Поппи откинулась на спинку койки, чувствуя, как её накрывает волна облегчения. — Я буду тихой. — Ты будешь безмолвной, — поправила Кармен, и в её колючем тоне проскользнуло тепло. — Ты невероятно раздражаешь. Именно поэтому я держалась на расстоянии. Потому что знала — ты заставишь меня поделиться теми частями души, которыми я дорожу больше всего. Которые принадлежат только мне одной. Я надеялась, что вы с Рошин уедете и будете жить долго и счастливо. Тебе нужно слишком много, Поппи. Компания, ласка, истина. Что ж, я не хотела давать тебе свою истину. И всё же — вот она. Вся целиком. — Я буду беречь её. — В груди словно вспыхнул свет. — Подруга моя. Подруга. — Безмолвной, я сказала. — Она сжала руку Поппи, держа её между ними. — Слушаюсь, Кармен. — Поппи улыбалась так широко, что щеки мешали обзору. — Philia. Xenia. Agape. — О, теперь-то ты произносишь их правильно. — Она сползла пониже, уложив голову на плечо Поппи. — Будь ты проклята. — Я тоже тебя люблю. — В голове у Поппи всё гудело. — Ты дружила с королевой! — Она бы тебя возненавидела. Их смех на вкус был как соленая вода. Как море.