Часть 4

Прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Пётр не считал их специально — они сами считались. Особенно по ночам, когда он лежал на спине, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри него что-то живое медленно шевелится, пускает корни глубже. За эту неделю лепестки вылетали ещё трижды. Два раза по семь штук — уже с кровью, тонкими алыми прожилками на белых лепестках хризантем. И один раз — двенадцать. Почти полностью красные, будто кто-то окунул их в краску и только по краям оставил белую кайму. Пётр уже не вздрагивал. Уже не плакал. Уже не молился в ванной, прижав колени к груди. Он просто кашлял, выплёвывал в раковину, смывал и шёл дальше. Как зубы почистить. Как банан на завтрак размять. Как на тренировку собраться. Обыденность. Страшная, неправильная, но своя. Иногда он сам себе казался персонажем какого-то дурацкого фильма — ну серьёзно, кто в реальной жизни кашляет лепестками? Только ему могло такое приключиться. Пётр даже усмехался иногда, глядя на себя в зеркало после очередного приступа. Усмехался, вытирал губы и шёл варить кофе. Потому что если не смеяться над этим — останется только выть. А выть он себе запретил. Сегодня был день вылета. Пётр проснулся за три часа до будильника. Часы показывали 4:47 утра. Солнце ещё даже не думало вставать, за окном было серо-синее небо, где-то далеко лаяла собака. Пётр лежал и слушал. Он любил такие моменты — когда мир ещё спит, когда никто от тебя ничего не хочет. Но сегодня этот момент длился недолго. Потому что внутри снова зашевелилось. Он подавил кашель усилием воли, сжал челюсти. Не сейчас. Не перед поездкой. Он заставил себя встать и пойти чистить зубы. В зеркале на него смотрел бледный парень с синяками под глазами и длинными коричневыми волосами. Пётр улыбнулся своему отражению, подмигнул и сказал шёпотом: «Ну что, красавчик, полетели». Сам себя рассмешил. И этого было достаточно. Через час он уже стоял в прихожей. Чемодан чёрный с наклейками бананов стоял у двери. Рюкзак был уже на плечах. Внутри: зарядка, наушники, «Записки из подполья», мягкий банан — его личный талисман, кошелёк. Телефон торчал из кармана джинсов. Пётр проверил его в последний раз перед выходом. Сообщений от Ильи больше не было. Только то одно, недельной давности. Пётр перечитал его наверное в сотый раз. «Привет, это я Илья! Не молчи, ответь». Усмехнулся и убрал телефон. В конце концов, он едет к нему жить на два месяца. Сообщения подождут.

***

В аэропорту они встретились в зале вылета. Петросян уже была там. Сидела на своём чемодане — аккуратном, тёмно-синем, без лишних наклеек — и листала что-то в телефоне. Спокойно, без лишней суеты. Увидев Петра, она поднялась, кивнула ему. — Привет, всё нормально? спросила она. — Нормально, ответил Пётр. — Бананы взял. — Я знаю, она едва заметно улыбнулась. — Ты без них никуда. Петросян умела шутить, но всегда в меру. Скажет пару слов, разрядит обстановку и вовремя замолчит — не перетягивая одеяло на себя. Пётр это ценил. — А где остальные? спросил он. — Литвинцев в туалет ушёл, кофе переборщил. Влад… она махнула рукой в сторону. — Вон он. Пётр посмотрел. Влад стоял чуть поодаль от стоек регистрации, прислонившись плечом к колонне. Синяя кофта — приглушённый, глубокий синий, без рисунков и надписей. Джинсы. Чёрные кроссовки. В руках телефон, который он вертел пальцами, но не смотрел в него — просто ждал. Спокойный, собранный, но не напряжённый. Влад вообще умел быть спокойным. При этом он был смешнявкой — не клоуном, который кривляется, а человеком с острым, сухим юмором, который вставлял одну короткую фразу и вся компания смеялась минуту. Он редко смеялся сам. Чаще просто усмехался уголком губ. Влад заметил Петра, кивнул. Никаких «ПЕТЯЯЯ» на весь аэропорт. Просто кивок. И лёгкая усмешка. — Банан при тебе? спросил Влад, когда Пётр подошёл ближе. — Мы как будто про наркоту говорим... Пётр усмехнулся. Всё. Сказал одну фразу — и напряжение, которое копилось всё утро, чуть отпустило. Он не лез с расспросами, не лез в душу. Он просто был рядом. И этого хватало. Пётр знал — Влад замечает. Замечает, как он иногда отворачивается и зажимает рот рукой. Замечает, как его руки начинают дрожать без причины. Замечает, как он выходит из-за стола, когда начинается кашель. Но Влад никогда ничего не спрашивал. И Пётр за это был благодарен больше, чем за любые слова. Подошёл Литвинцев. Выглядел нормально — ни мешков под глазами, ни лишнего кофе. Третий по собранности после Петра и Петросян. Ничего лишнего, ничего кричащего. — Все здесь? спросил Литвинцев, оглядываясь. — Шайдоров опаздывает, сказала Петросян, посмотрев на часы. — Но он предупреждал. — Тогда ждём, пожал плечами Литвинцев. Влад ничего не сказал. Просто стоял, смотрел куда-то в сторону и крутил телефон в руке. Ждал. Умел ждать.

***

Через полчаса Шайдоров прибежал — заспанный, с рюкзаком на одном плече и стаканом кофе в руке. — Извините, выдохнул он. — Пробки. — Бывает, Сказала Петросян и повернулась к стойке регистрации. — Пойдём сдавать багаж. Влад подхватил свой чемодан — чёрный, без наклеек, без украшений. Просто чемодан. В отличие от некоторых, ему не нужно было выделяться вещами. Он и так умел привлекать внимание, когда надо — одной фразой, брошенной невзначай. Они сдали багаж. Чемодан Петра уехал в чрево аэропорта. Посадку объявили с задержкой. Сорок минут. Разошлись по креслам. Петросян села читать что-то на телефоне — спокойно, сосредоточенно. Литвинцев устроился рядом с Шайдоровым, они о чём-то тихо говорили. А Пётр сел рядом с Владом. Потому что с ним всегда было проще. Влад молчал. Не лез с разговорами. Просто сидел и смотрел по сторонам. Потом, не поворачивая головы, сказал: — Ты какой-то бледный сегодня. Не вопрос. Не «что случилось?». Просто констатация факта. Оставляющая пространство для ответа или молчания. — Не выспался, Ответил Пётр. Влад кивнул. Пауза. Потом снова: — В Америке отоспишься. Там кровати мягче. Пётр усмехнулся. Влад сказал это абсолютно ровным голосом, без намёка на шутку, но шутка была. И Пётр её оценил. — И бананы, говорят, слаще, добавил Влад после паузы. — Кто говорит? — Я только что придумал. Пётр засмеялся. Не громко, но искренне. Влад даже не улыбнулся — только чуть прищурился и снова уставился в сторону. Этого было достаточно.

***

Посадку объявили. Они встали, потянулись к выходу. Влад подхватил свой ручной багаж — небольшой рюкзак, чёрный, без брелоков и значков — и пошёл вперёд, спокойно, размеренно. Не оборачивался. Не ждал, что кто-то пойдёт за ним. Просто шёл. В салоне самолёта расселись. Литвинцев и Шайдоров заняли места у иллюминатора. Петросян села через проход. Влад сел рядом с Петром. Потому что так было правильно. — У окна хотел? спросил Пётр. — Всё равно, ответил Влад, застёгивая ремень. — Облака одинаковые с любого места. Пётр снова усмехнулся. С Владом всегда так — сначала кажется, что он просто говорит, потом понимаешь, что это шутка, а потом осознаёшь, что она ещё и умная. Самолёт набрал высоту. Пётр посмотрел в иллюминатор — облака, белые и плотные, укрыли землю. Где-то там внизу осталась его квартира, его ванная, унитаз с лепестками. А впереди — Америка. Илья. Пентхаус. Два месяца неизвестности. Влад молчал рядом. Не задавал вопросов. Не говорил «всё будет хорошо», потому что это ничего не значит. Он просто сидел, смотрел вперёд и иногда щурился, когда солнце попадало в глаза. И этого молчания Петру хватало. Потому что Влад был тем, кто понимал, даже когда не спрашивал.

***

Где-то через час полёта Пётр почувствовал, что горло начинает сжиматься. Сначала слабо. Потом сильнее. Он замер, задержал дыхание, надеясь, что пройдёт. Не прошло. — Выйти надо? спросил Влад негромко. Не «что случилось?». Не «ты в порядке?». Просто «выйти надо?». Пётр кивнул, не поворачивая головы. Влад отстегнул ремень, встал и пропустил Петра в проход. Сам не пошёл за ним — остался сидеть. Потому что если пойти следом, другие начнут спрашивать. А Влад знал, что Пётр не хочет, чтобы спрашивали. Пётр дошёл до туалета в хвосте самолёта, закрылся, опёрся руками о раковину. Кашель пришёл волной — хриплой, мокрой, раздирающей. Он выплюнул в раковину три лепестка. Два почти красных. Один — белый, чистый, как в первый раз. Пётр смотрел на него и не понимал, что хуже — когда кровь или когда белый. Белый напоминал, как всё начиналось. Как он был просто глупым влюблённым мальчиком, который не знал, что любовь может болеть физически. Он смыл лепестки, подождал, пока пройдёт дрожь в руках, и вышел. Пошёл обратно по проходу. Влад увидел его, ничего не сказал. Просто кивнул и убрал ноги, чтобы Пётр мог пройти на место. Когда Пётр сел, Влад спросил — так же негромко, чтобы никто не слышал: — Всё? — Всё, ответил Пётр. Влад кивнул, отвернулся к иллюминатору и больше ничего не спрашивал. Никогда не переспрашивал. Никогда не тянул. Если Пётр говорил «всё» — значит всё. Влад умел слышать.

***

Через несколько часов начали снижаться. Пётр смотрел в иллюминатор — земля приближалась, чужая, американская. Дома, дороги, машины. Где-то там ждал Илья. Где-то там его ждал пентхаус на два месяца. Где-то там его ждала жизнь, о которой он мечтал и которую боялся больше смерти. — Волнуешься? спросил Влад. Пётр подумал. Сказать правду? Владу можно. Владу почти всё можно. — Как перед прокатом, ответил Пётр. — Это нормально, Влад помолчал. — Перед прокатом всегда страшно. А потом выходишь на лёд — и всё проходит. — А если не проходит? Влад посмотрел на него. Серьёзно, без своей обычной лёгкой усмешки. — Значит, не прокат. Значит, что-то другое. Пётр хотел спросить — что другое? Но не спросил. Потому что боялся ответа. А Влад, как всегда, не стал развивать тему. Сказал ровно столько, сколько нужно. И остановился. Самолёт коснулся полосы. Толчок, ещё толчок. Двигатели заревели. Влад сидел с идеально спокойным лицом — ни страха, ни радости, ни облегчения. Просто ждал, когда можно будет встать. Они вышли из самолёта. Тёплый, влажный воздух ударил в лицо. Пётр сделал глубокий вдох — и не закашлялся. Хороший знак. Или плохой — он уже не понимал. Паспортный контроль прошли быстро. Багаж получили почти сразу. Чемодан Петра, как всегда, выехал одним из первых. Влад подхватил свой чёрный чемодан без наклеек и встал в стороне, дожидаясь остальных.

***

Они вышли в зал прилёта.

И там, между стойками кафе и автоматом с газировкой, стоял он. Илья. Малинин. Серые штаны, белая футболка, сверху накинута кофта на молнии. Русые волосы чуть растрёпаны. Глаза — те самые, обворожительные — бегали по толпе. Заметил их. Улыбнулся. Помахал рукой. — О, явился сказал Влад тихо, так чтобы только Пётр услышал. В голосе не было злобы — скорее сухая, привычная насмешка. Как будто он каждый день встречал Илью в аэропорту и каждый день находил повод подколоть. — Прекрати так же тихо ответил Пётр. — Я ничего не говорил. Влад чуть приподнял бровь, и в уголках губ затаилась усмешка. — Я вежливый. Илья тем временем подошёл. Улыбка у него была широкая, но когда взгляд скользнул по Владу, она стала чуть более... официальной, что ли. Как у кота, который делает вид, что ему всё равно, но внутри уже всё закипело. — Петя! Илья хлопнул Петра по плечу, даже слегка сжал пальцы. Радостно, но с каким-то собственническим оттенком. Как будто отмечал своё. — Долетели! Я уже думал вы передумали. Илья повернулся к нему. Улыбка не пропала — она стала другой. Острее. Как лезвие, которое прячут за бархатом. — Влад Сказал Илья сладким голосом. — ты почему в синем? Серый тебе больше идёт. Ты в нём такой... незаметный. Как стенка. — А ты в сером как облачко парировал Влад, не меняя позы. — Пушистое и такое же бесполезное. Пётр переводил взгляд с одного на другого. Петросян за его спиной вздохнула — каким-то особенно усталым вздохом, который означал «опять они за своё, но я не буду вмешиваться, потому что это бесполезно». Литвинцев демонстративно отвернулся к ленте багажа, делая вид, что ему срочно нужно проверить, не потерялся ли его чемодан. — Мальчики, сказала Петросян спокойно, даже лениво. — Мы в чужой стране. Можете угорать друг над другом тише? Или потом, когда мы окажемся в пентхаусе. Там звукоизоляция лучше. — А я и не угораю, пожал плечами Влад. — Я просто делюсь наблюдениями. Илья любит наблюдения. Правда, Илья? Ты же у нас весь такой наблюдательный. Особенно когда смотришь свои видео с прокатами по десять раз. Илья прищурился. Улыбка стала ещё более сладкой — такой сладкой, что у Петра заныли зубы просто от взгляда на неё. — Я хотя бы смотрю на свои прокаты, а не на чужие ошибки, Влад. Это называется работа над собой. Тебе бы попробовать. — Работа над собой? Влад наконец повернул голову и посмотрел прямо на Илью. Взгляд спокойный, чуть насмешливый. — Это ты про свои попытки выучить русский без запятых? Илья сделал вид, что не услышал. — Пётр, сказал он, снова поворачиваясь к Петру и буквально отрезая Влада от разговора своим плечом. — Помоги с багажом, хорошо? У меня тут машина, я всё продумал. Идёмте отдельно от Влада. — Я пойду с Петром, спокойно сказал Влад. Не громко. Просто констатировал факт. — Ну разумеется, Илья закатил глаза — театрально, нарочито, чтобы все видели. — Куда ты без него. Как без хвоста. — А ты куда без своего телефона с фотками кошек? Влад даже не улыбнулся. Тон был ровным, почти дружелюбным — именно в этой ровности и крылась вся насмешка. — Два месяца в пентхаусе без своих пушистых моделей? Кто тебя тогда будет успокаивать по ночам? — У меня есть Алиса, отрезал Илья, и в его голосе впервые проскользнула настоящая, неигровая нотка. — И вообще, не твоё дело. — Ага, кивнул Влад, чуть приподнял подбородок. — Алиса. Та самая, с которой ты на каждой фотографии в обнимку? Мило. — Завидуешь? — С чего бы. Пётр стоял между ними, чувствуя, как в висках стучит кровь. Или это цветок внутри зашевелился от стресса? Он уже не разбирал. Но одно он знал точно — эти двое недолюбливали друг друга с какой-то особенной, почти изящной жестокостью. У каждого были свои причины. У Ильи — Влад слишком близко к Петру. У Влада — Илья слишком много места занимает в голове у Петра. Никто из них никогда не говорил об этом вслух. Но их маленькие перепалки, их тонкие уколы, их постоянное соревнование за внимание Петра — это было их языком. Языком двух людей, которые никогда не станут друзьями, но вынуждены терпеть друг друга. Ради Петра. Каждый по-своему. — Ладно, сказал наконец Пётр, стараясь вставить голос ровно посередине между их голосами. — Давайте просто заберём чемодан и поедем. Илья, показывай машину. Влад, поможешь с багажом. Всё. Точка. Илья вздохнул — с таким видом, будто ему пришлось проглотить что-то очень невкусное. — Хорошо, Петь. Влад ничего не сказал. Просто взял свой чёрный чемодан, посмотрел на Илью, и уголки его губ чуть дрогнули. Не улыбка. Так — намёк на улыбку. И в этом намёке было всё: и «я выиграл этот раунд», и «потерпи, мы ещё не начали», и странное, почти неуловимое уважение. Потому что даже когда недолюбливаешь человека — за его умение подкалывать в ответ иногда уважаешь. — Кошкодевочка. сказал Влад, проходя мимо Ильи к выходу. Тихо, почти шёпотом, но так, чтобы тот услышал. — Цвет настроения синий? так же тихо ответил Илья, и в его голосе прозвучало что-то почти весёлое. Пётр пошёл за ними. Чуть в стороне, но всё равно между. Потому что между Ильёй и Владом всегда был он. Как лезвие ножа. Как лепесток хризантемы между горлом и воздухом.