Часть 12

Я чувствую, как мою плоть пробивают ветви. Это началось не с боли. Сначала было тепло — глубоко в груди, там, где раньше билось сердце. Тепло растекалось, как вода, и я почти улыбнулся. Мне показалось, что цветок наконец отпускает. Что он сжалился. Что он даст мне умереть спокойно, во сне, без крови, без крика. Потом ветви пошли вверх. Я почувствовал, как тонкие, острые, живые побеги прорываются сквозь лёгкие. Медленно. С хрустом. Как будто кто-то изнутри разрывал мои рёбра пальцами. Я хотел закричать, но не мог — горло уже было занято стеблем. Он поднимался по пищеводу, толкался в глотку, царапал нёбо. Я чувствовал каждый миллиметр его движения. Каждый лист, который раскрывался внутри меня, как маленький нож. Потом ветви добрались до глаз. Я почувствовал, как что-то тёплое и живое толкается изнутри в левую глазницу. Давит. Сильнее. Сильнее. И — треск. Я услышал, как лопнула ткань. Как что-то вышло наружу. Я больше не видел левым глазом. Вместо зрения — белое. Белое с красным. Лепестки. Они выползали из моей глазницы, мокрые, слипшиеся, окровавленные. Я хотел поднять руку, чтобы вытащить их, но руки уже не слушались. Ветви обвили их, прижали к телу, как верёвки. Потом — живот. Я почувствовал, как стебель прорвал стенку желудка и вышел наружу через кожу. Медленно. С хлюпом. Кровь хлынула на простыню, тёплая, густая. Я смотрел на неё — правым глазом, потому что левый уже не видел — и думал: «Это моя кровь. Это я. Это всё, что от меня осталось». Цветок рвался наружу со всех сторон. Ветви лезли из груди, из шеи, из живота. Они раздвигали мою плоть, как землю. Они не торопились — они наслаждались. Они ждали этого годами. И теперь они брали своё. Я чувствовал, как моё тело становится чужим. Как оно превращается в горшок. В почву. В дом для цветов. И тогда я перестал бояться. Потому что боль ушла. Вместо неё пришло что-то другое. Что-то похожее на покой. Я лежал на кровати, из моей груди росли белые хризантемы, из глаза — тоже, из живота — тоже, и я смотрел в потолок правым глазом и думал: Вот и всё. Вот и всё, Петя. Ты справился. Ты дожил. Ты дожил до конца. Я думал об Илье. О его лице. О его голосе. О том, как он закусывает губу. О том, как он откидывает волосы. О том, как он спал в двух метрах от меня все эти дни, и я слушал его дыхание, и это было счастьем. Даже сейчас, когда моё тело разрывалось, я думал о нём. Только о нём. Я люблю тебя, Илья. Я умираю с твоим именем. И это — самое красивое, что я мог сделать. Я не чувствовал, как умираю. Я просто стал легче. Как будто кто-то снял с меня груз, который я нёс всю жизнь. Цветок вышел. Любовь вышла. Всё вышло. Осталось только тепло. Тепло и белый свет. И потом — ничего. Ни рая божьего, ни ада. Вечная пустота.

***

Илья проснулся в 6:47 от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Он лежал и слушал, как в комнате повисла мёртвая тишина. Ни дыхания, ни шороха простыни, ни тихого покашливания, к которому он привык. Только тишина. Такая плотная, что её можно было потрогать. Он повернул голову. И замер. Кровать Петра была не кроватью. Она была садом. Белые хризантемы — десятки, сотни — росли из неё. Ветки толщиной с руку тянулись к потолку, листья шелестели от сквозняка, цветы раскрывались, как будто радовались утру. Но не все были белыми. Некоторые — красные. От корня до кончика лепестка. Кровь стекала по стеблям и капала на пол. Матрас был пропитан ею. Пол — тоже. Под кустом растекалась тёмная лужа, и в ней отражался потолок. Илья смотрел на это и не двигался. Он не кричал. Он не плакал. Он просто смотрел. Потому что знал. Он знал с самого начала. Знал, когда Пётр впервые побледнел. Знал, когда тот начал уходить в ванную и включать воду. Знал, когда увидел кровь на его губах и сказал себе: «Губу прикусил». Знал. Всё знал. И ничего не сделал. Он мог подойти тогда, на балконе. Когда Пётр плакал. Когда сказал: «Просто хочу домой». Он мог сказать: «Я знаю, Петя. Я всё знаю. Скажи мне. Я выдержу». Мог. Должен был. Но не сказал. Потому что боялся. Потому что если бы Пётр сказал вслух «я люблю тебя» — пришлось бы отвечать. Пришлось бы признавать, что и он, Илья, тоже. А признать — значит потерять родителей. Дом. Фамилию. Всё. Всё, что он знал. Всю свою жизнь. И он выбрал. Молчание. Себя. Жизнь без правды. А Пётр выбрал смерть. Он ушёл, а я остался. Он ушёл, а я — живой. И теперь я буду с этим. До конца. С самим собой. Илья сел на кровати. Медленно. Ноги не слушались. Он подошёл к кусту — босиком, прямо в кровь. Ему было всё равно. Он наклонился и увидел: на самом дне, у корней, лежала ваза. Та самая, которую Пётр вынес из комнаты в первый день. «Аллергия». Он соврал. Он вынес её, потому что не мог видеть свои собственные цветы. Хризантемы. Его цветы. Его болезнь. Его любовь. Илья протянул руку и коснулся одного лепестка. Тёплый. Ещё тёплый. Значит, это случилось недавно. Совсем недавно. Пока он спал, в двух метрах, человек, который его любил, разрывался изнутри. И Илья не проснулся. Ты умирал, а я спал. Ты звал меня, а я не слышал. Ты цвёл, а я закрыл глаза. Прости, прости, я больше никогда тебя вновь не услышу. Он не плакал. Слёзы придут потом. Позже. Может, через год. Может, никогда.

***

Дверь открылась. Влад стоял на пороге. Он замер. Посмотрел на куст. Потом на кровь. Потом на Илью. И всё понял. — Нет, — сказал он. Тихо. — Нет-нет-нет-нет. Он подошёл. Быстро. Он упал на колени прямо в кровь, прямо перед кустом, и начал раздвигать ветки руками — искать, искать, искать. Как будто мог найти его там. Как будто Пётр был спрятан где-то между стеблями и его можно было вытащить. — Он же говорил, — бормотал Влад. — Он же говорил, что у него неделя. Максимум две. Я думал… я думал, у меня есть время. Я думал, я успею. Я думал, он скажет. Я думал, я… Он замолчал. Пальцы в крови. Слёзы наконец пошли — впервые, наверное, за много лет. Он сидел на коленях перед цветами и плакал, и это было страшнее всего, что Илья видел в жизни. Потому что Влад никогда не плакал. Влад смеялся, подкалывал, дёргался, щёлкал пальцами — но не плакал. А теперь плакал. — Я знал, — сказал Влад, поднимая голову. Голос сорвался. — Я знал. Я нашёл его лепесток в туалете. С кровью. Я смыл его. Я смыл и ничего не сказал. Я обещал ему не говорить. Я обещал. Он посмотрел на Илью. И в этом взгляде было столько ненависти, что Илья отшатнулся. — А ты? — спросил Влад. — Ты тоже знал? Илья молчал. Молчал — как всегда. Потому что правда была хуже любой лжи. — Ты знал, — выдохнул Влад. — Ты знал, и ты молчал. Он умирал у тебя на глазах, а ты молчал. Он кашлял кровью за твоим столом, а ты спрашивал: «Ты не заболел?» — и отворачивался. Ты. Ты, блять, отворачивался. Он любил тебя. Он умер от любви к тебе. А ты просто… ты просто спал. — Влад, — тихо сказала Петросян от двери. Она стояла там уже давно. За ней — Алиса, бледная, с рукой у рта. За ней — Миша, который смотрел только на Влада. — Нет, — Влад встал. Руки в крови. Глаза красные. — Нет, не «Влад». Он его убил. Он убил его своей слепотой. Своим страхом. Своим «нельзя». Он знал, что Пётр его любит, и делал вид, что не замечает, потому что ему, видите ли, неудобно было. Потому что родители не поймут. Потому что он боялся. Он подошёл к Илье вплотную. — А он не боялся. Он просто любил. И умер. Илья не ответил. Ему нечего было ответить. Потому что Влад был прав. Полностью. До последнего слова. Миша подошёл и взял Влада за руку. Тихо. Молча. Просто взял и сжал. — Пойдём, — сказал он. — Пойдём отсюда. Влад посмотрел на него. И что-то в нём сломалось окончательно. Он уткнулся Мише в плечо и заплакал — уже не сдерживаясь. Миша обнял его и повёл к двери. У выхода Влад обернулся. Последний раз посмотрел на куст. И сказал, тихо, чтобы слышал только Илья: — Ты будешь жить с этим всю жизнь. И, честно, я надеюсь, что это будет долго. Они ушли.

***

Алиса и Петросян остались. Алиса плакала, Петросян держала её за руку и смотрела на цветы. Литвинцев стоял в коридоре. Не заходил. Не мог. Илья остался один в комнате с кустом. Он сел на пол — прямо в кровь, прямо рядом с ветками — и обхватил колени руками. Как когда-то Пётр в ванной на юниорском. Как в тот первый день, когда понял, что любит. Он просидел так до вечера.

***

Потом приехали врачи. Потом — полиция. Потом — родители Петра. Мать упала в обморок, когда увидела. Отец — священник — стоял и молился. Долго. Тихо. И никто, никто не мог объяснить, что случилось. Никто, кроме пятерых человек, стоявших у стены. Тело так и не нашли. Нечего было хоронить. Хризантемы срезали, сожгли, пепел развеяли. Мать Петра забрала один цветок — белый, чистый, без крови. Она не знала почему. Просто ей показалось, что так надо. Она не знала, что её сын умер от любви. И не узнает никогда.