Часть 11

Сегодня я проснулся и понял: это последний день. Не «может быть, последний». Не «скоро». Сегодня. Я знал это так же точно, как знаю, что меня зовут Пётр. Так же точно, как знаю, что люблю Илью. Так же точно, как знаю, что умру от этой любви. Я открыл глаза и не смог вдохнуть. Не потому что ветви сжались — они сжались уже давно, они обвили моё сердце ещё неделю назад, и с тех пор каждый вдох был борьбой. Нет. Сегодня было другое. Сегодня я почувствовал, как цветок внутри меня раскрывается. Медленно, тяжело, как будто он ждал именно этого утра. Лепестки раздвигались где-то под рёбрами, стебель поднимался к горлу, и я понял: он готов. Он готов выйти. Он готов забрать меня. Я лежал и слушал. Илья дышал на соседней кровати. Ровно, спокойно. Он спал, и во сне, наверное, видел что-то хорошее. Может, Алису. Может, лёд. Может, свою жизнь без меня — такую же светлую, как прежде. Я слушал его дыхание и запоминал. Я запоминал ритм. Я запоминал тембр. Я запоминал, как воздух входит в его лёгкие и выходит обратно — легко, без боли, без крови, без лепестков. Его лёгкие были чистыми. Мои — превратились в сад. Я слышу, как ты дышишь, И помню каждый вздох. Сегодня я дышу последний раз, А ты — ещё вздохнешь ни раз. Я повернул голову. Он лежал на боку, лицом ко мне. Русые волосы разметались по подушке. Ресницы чуть подрагивали — ему снилось что-то. Губы были приоткрыты. Я смотрел на него и думал: вот человек, из-за которого я умираю. И я не могу его ненавидеть. Я даже не могу его винить. Он не просил моей любви. Он не знает о ней. Он просто живёт — красиво, легко, свободно, — и этого достаточно, чтобы я сгорел. Я хотел протянуть руку. Как всегда — хотел и не мог. Но сегодня я всё-таки протянул. Медленно, дрожащими пальцами, которые уже почти не слушались. Я коснулся его волос. Одну секунду. Кончиками пальцев. Так легко, что он даже не почувствовал. И в этот момент цветок внутри меня рванулся вверх. Я зажал рот рукой и выскочил из кровати. Ноги подкосились, я упал на колени прямо на пол, и меня вырвало лепестками. Прямо на белый ковёр. Много. Слишком много. Белые хризантемы, все в крови, и среди них — ветки. Настоящие ветки. Тонкие, коричневые, с маленькими зелёными листьями. Они лежали на ковре, и я смотрел на них, стоя на коленях, и понимал: это уже не цветок. Это дерево. Во мне растёт дерево. Я смотрел на эти ветки и не мог пошевелиться. Лепестки прилипли к моим губам, к подбородку, к рукам. Кровь капала на ковёр. Я думал: «Господи, я испачкаю его ковёр. Илья будет ругаться». И эта мысль — про ковёр, про испачканный ковёр, — была такой глупой, такой обыденной, что я засмеялся. Тихо, хрипло, с кровью на губах. Я смеялся и кашлял одновременно, и это было самое страшное, что я делал в жизни. Потом я собрал лепестки. Собрал ветки. Сложил всё в ладони — они не помещались, я прижимал их к груди, как букет, как подарок, как собственную смерть. И понёс в ванную. Босиком. По холодному полу. Оставляя за собой кровавые следы, которые я потом вытер носком. В ванной я высыпал всё в унитаз. Нажал на смыв. Вода закрутила белое и красное, ветки переломились, лепестки слиплись, и всё это ушло в канализацию. Я смотрел, как исчезает моя любовь, и думал: «Вот так же исчезну и я. Тихо. В унитазе. Никто и не заметит». Я уйду, как уходит вода, Как лепесток, что смыт с руки. Ты не вспомнишь, ты не заметишь, Потому что я — не часть твоей судьбы. Я посмотрел в зеркало. Оттуда на меня смотрел человек, которого я не узнал. Кожа серая, почти прозрачная. Глаза ввалились и стали огромными. Губы разбиты от кашля. Волосы слиплись от пота. Я выглядел как мертвец. Я и был мертвецом. Просто сердце ещё билось. Просто цветок ещё не добрался до самого конца. Я умылся. Вытер лицо. Почистил зубы, чтобы убрать запах крови. И вышел.

***

На кухне, как всегда, все сидели за столом. Илья разливал кофе. Алиса смеялась над чем-то, что сказала Петросян. Влад и Миша сидели рядом — так близко, что их плечи соприкасались. Всё как всегда. Всё так, как будет и завтра, и послезавтра, и через месяц. Только без меня. Я сел на своё место. Медленно, держась за стол. Руки дрожали так сильно, что я не мог взять чашку — она выскользнула и упала, разлив кофе по столу. — Ой, — сказала Алиса. — Петечка, ты чего? — Прости, — прошептал я. — Руки… не слушаются. Илья поднял голову. Посмотрел на меня. Долго. Слишком долго. И в этом взгляде было что-то, чего я не видел раньше. Что-то острое. Что-то похожее на страх. — Петь, — сказал он. — С тобой всё хорошо? — Да, — соврал я. — Просто не выспался. Он не поверил. Я видел, что не поверил. Но он ничего не сказал. Он отвернулся и продолжил разливать кофе. Как всегда. Как будто ничего не происходит. Как будто я не умираю прямо здесь, за его столом, на его глазах. И я подумал: а может, он и правда не видит? Может, я придумал себе всё это? Может, я не так уж и бледен, не так уж и худ, не так уж и мёртв? Может, он смотрит на меня и видит просто Петю — уставшего, но живого? Но потом я увидел своё отражение в его чашке. И понял: нет. Я выгляжу как смерть. И если он не видит — значит, не хочет видеть. Ты смотришь сквозь меня, Как будто я — стекло. И в этом взгляде — вся моя судьба: Быть рядом и быть пьян от слов.

***

Днём я вышел на балкон. Мне нужно было побыть одному. Внутри всё болело так, что я не мог думать. Ветви двигались. Я чувствовал их. Они ползли по лёгким, обвивали сердце, тянулись к горлу. Каждый вдох давался с боем. Каждый выдох — с кровью. Я смотрел на город. Нью-Йорк. Город, в который я так хотел попасть. Город, где я мечтал быть счастливым. Город, который станет моей могилой. Я думал о маме. О том, как она сказала: «Ты весь исхудал». Как она дала мне варенье из смородины. Как она смотрела на меня с тревогой, которую я отмахивал шутками. Мама, прости. Я не смогу приехать домой. Я не смогу сказать тебе, что со мной. Ты узнаешь от кого-то другого, что твой сын умер в Америке. И ты никогда не узнаешь почему. Потому что я не могу тебе сказать. Потому что если ты узнаешь, что я любил мужчину, что я умер от любви к мужчине, — ты не сможешь меня похоронить по-человечески. А я хочу, чтобы меня похоронили. Пусть даже в закрытом гробу. Пусть даже без отпевания. Но по-человечески. Я думал об отце. Он никогда не говорил со мной о чувствах. Он говорил о долге, о вере, о грехе. Он бы сказал: «Сын, ты грешен». И я бы согласился. Я грешен. Я любил того, кого не должен был любить. Я умер от того, что не должен был чувствовать. Но я не жалею. Ни одной секунды не жалею. Потому что любовь — это не грех. Грех — это ложь. А я не лгал. Я просто молчал. Я думал о Владе. О том, как он нашёл мой лепесток в туалете и смыл его. О том, как он сказал: «Ты не один». Он был единственным, кто знал правду и не отвернулся. Он был единственным, кто видел мою смерть и не сделал вид, что не замечает. Спасибо, Влад. Я не знаю, что с тобой будет дальше, но я надеюсь, что ты будешь счастлив. Что ты найдёшь силы сказать Мише то, что я не смог сказать Илье. Что у тебя будет другая судьба. Что ты не умрёшь от цветка, потому что твой цветок — взаимный. Ты просто боишься его сорвать. Я думал об Илье. О его глазах. О его голосе. О его смехе. О том, как он откидывает волосы со лба. О том, как он закусывает губу, когда думает. О том, как он сказал мне сегодня: «С тобой всё хорошо?» — и я соврал. Я всегда врал. С самого первого дня. С того дня на юниорском, когда увидел его и понял, что моя жизнь закончилась. Я думал о себе. О мальчике с длинными волосами и карими глазами, который любил бананы и мечтал о фигурном катании. О мальчике, который выучил английский ради чужого голоса. О мальчике, который кашлял цветами и прятал их в унитаз. О мальчике, который умирал и улыбался. О мальчике, который так и не сказал главного. Я стоял на балконе и смотрел на город, и слёзы текли по моим щекам. Я не вытирал их. Я не мог. Я просто стоял и позволял себе плакать. Первый раз за всё время. Первый и последний. Я плачу не о себе, Я плачу о тебе. О том, что не узнаешь, Как сильно я тебя любил Ты даже после смерти не познаешь Дверь на балкон открылась. Я обернулся. Илья. Он стоял в проёме, и на его лице было что-то, чего я не видел никогда. Что-то похожее на страх. Настоящий, не придуманный. Он смотрел на меня, и его губы дрожали. — Петя, — сказал он тихо. — Ты плачешь? Я не ответил. Я не мог. Горло сжалось. И не от цветка — от слёз. Я просто стоял и смотрел на него, и слёзы текли, и я ничего не мог с этим сделать. Илья сделал шаг ко мне. Потом ещё один. И ещё. И вот он уже стоял рядом, так близко, что я чувствовал его тепло. Он поднял руку. Медленно. И вытер мои слёзы. Пальцами. Так нежно, что я почти умер на месте. — Петя, — сказал он. — Скажи мне. Пожалуйста. Я не выдержу больше. Я вижу, что с тобой что-то происходит. Я вижу, что ты угасаешь. Я вижу, что ты прячешь что-то. И я не могу… я не могу просто смотреть, как ты исчезаешь. Я смотрел на него. На его глаза. В них было столько боли. Столько страха. Он ждал. Он правда ждал, что я скажу. Он был готов слушать. Он был готов помочь. И я почти сказал. Почти. Слова уже были на языке. «Я люблю тебя. Я умираю от любви к тебе. Цветок растёт в моей груди, и я кашляю хризантемами. Я умираю, Илья. Я умираю, потому что ты не любишь меня. И я не прошу тебя любить. Я просто хочу, чтобы ты знал». Но я не сказал. Я смотрел на него — на его встревоженное лицо, на его протянутую руку, на его готовность помочь — и понимал: если я скажу, он не отвернётся. Он попытается помочь. Он попытается полюбить меня в ответ. Из жалости. Из вины. Из страха, что я умру. И это будет хуже, чем смерть. Потому что тогда я буду знать: он со мной не потому, что хочет, а потому, что боится, что я умру без него. А я не хотел такой любви. Я не хотел быть обузой. Я не хотел, чтобы он винил себя всю жизнь. Я хотел, чтобы он жил. Свободно. Легко. Без меня. Без чувства вины. Без моего цветка на его совести. Я не скажу тебе правду, Потому что правда ломает. Я унесу свою любовь с собой, Чтобы ты остался жить со спокойной душой. Я опустил глаза. Отвёл руку. Шагнул назад. — Ничего, — сказал я. Голос хрипел. — Правда, ничего. Просто устал. Просто хочу домой. Правда, Илья. Всё хорошо. Илья смотрел на меня ещё долго. Я видел, как он борется с собой. Как он хочет сказать что-то ещё. Как он хочет настоять. Но он не настоял. Он опустил руку. Кивнул. Отступил на шаг. — Хорошо, — сказал он тихо. — Но если ты передумаешь — я здесь. Он ушёл. Оставил меня одного на балконе. С моими слезами. С моей любовью. С моей смертью. Ты ушёл, а я остался. Как всегда. Как в первый раз. Я остался с цветком в груди, А ты — с жизнью без меня.

***

Вечером я попросил всех собраться в гостиной. Я не сказал зачем. Просто попросил. И они пришли. Все. Илья, Алиса, Петросян, Влад, Миша, Литвинцев. Семь человек. Семь жизней, которые продолжатся без меня. Я сидел в кресле. Мне было трудно говорить. Каждое слово давалось с болью. Но я сказал. — Я хочу сказать вам спасибо, — начал я. Голос дрожал. — За эти дни. За то, что вы были рядом. Я… я не знаю, как это сказать. Я просто хочу, чтобы вы знали: вы — лучшее, что было в моей жизни. Все вы. И я… я вас люблю. Каждого по-своему. Просто люблю. Все замолчали. Алиса нахмурилась. Петросян посмотрела на меня внимательно. Влад опустил глаза. Миша сжал руку Влада. Илья смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не мог прочитать. — Петь, — сказал Влад тихо. — Ты чего это? Как будто прощаешься. — Нет, — соврал я. — Просто захотелось сказать. Я улыбнулся. И они улыбнулись в ответ. Все, кроме Влада. Он знал. Он всегда знал. Ночью я лежал в кровати и слушал дыхание Ильи. Последний раз. Я запоминал. Каждый вздох. Каждую паузу. Каждое движение. Я запоминал его запах. Его тепло. Его близость. Я запоминал всё, что смогу унести с собой. Я уношу тебя с собой, Хоть никогда не будешь ты моим. Я уношу твоё дыхание, Твои волосы, твой смех, я буду вспоминать и на последнем издыхании. Я уношу всё, что не смог сказать, И всё, что не смог почувствовать. Я уношу тебя. Навсегда. Я закрыл глаза. Внутри всё сжалось. Ветви обвили сердце. Цветок раскрылся. Я чувствовал, как он тянется к горлу. Как он готов вырваться. Как он хочет свободы. Завтра. Завтра всё закончится. Я улыбнулся в темноте. И заснул. Последний раз.