1. the invitation

Wake me when the bell rings

I'm gonna sleep 'cause you live

in my daydreams

                        

Сегодня в цирке было особенно темно. Как и вчера. Как и, возможно, ещё неделю назад. Это не было следствием ночи, как и не было каким-либо сбоем или багом. Тишина будто наполняла все пространство до краев. Бесконечные коридоры шатра казались теперь узкими и тонкими нитями, сплетёнными в одну большую замысловатую паутину. И центром ей был маленький неприметный форт, сиротливо расположившийся прямо на полу. Гора из подушек. Она возвышалась подобно маленькой крепости. Вход в нее был закрыт. Король не располагал к аудиенции. Внутри было тепло, мягко и тесно. На шахматной плитке пола лежала фигура, обернутая в фиолетовую мантию с пышной меховой оборкой. Фигура изредка двигалась — в этом движении едва различимо было дыхание. Королёр смотрел в потолок. Свисающая сверху потрёпанная подушка смотрела на него в ответ, угрожая упасть на голову в любой момент. Каким-то образом, она никогда не падала. Каким-то образом, он был все ещё в сознании. И это было определенно самым худшим обстоятельством. Счёт дней, месяцев или лет после смерти Королевы был потерян уже так давно, что сам концепт времени, казалось, уже перестал существовать. Нет здесь никаких чёрточек, выцарапанных на стенах, никаких часов, никаких календарей, в которых можно было бы отмечать даты. Единственный способ узнать это точно сейчас был настолько же неприятен, насколько и бесполезен — спросить у Него лично. Лицо его сморщилось в несколько болезненной гримасе. Король не должен был позволять себе думать ни о чем, кроме своей возлюбленной. Ни о чем, кроме ее искажённой цирком, но всё ещё родной форме; кроме ее голоса, кроме воспоминаний, что он смутно помнил из той — прошлой — жизни, и тех, которые они создавали здесь; кроме ее прелестных глаз... Сколько их было? Два глаза. Три. Четыре. Десять, двадцать, может тридцать. Слишком много. Все больше и больше. Она тогда корчилась в приступе боли, обрастая все большим количеством разноцветных глаз, и ее величественная фигура расплывалась во все стороны дрожащими чернильными шипами. Нестабильная форма. Изогнутое жуткое существо с острыми лапами. Он все это видел. Он видел это тогда и ещё сотни раз после — сцена сама собой воспроизводилась в его голове. Иногда он думал, что вместо мозга у него теперь установлен кинопроектор с одной единственной пленкой идущей по кругу безостановочно — и это было кино о том как его жена становится абстракцией. Но, как известно, фильмы следует смотреть в темноте. При дневном свете экран становился лишь пустым холстом. Как бы ему хотелось ни думая ни о чем просто снова пялиться на этот холст! Как бы хотелось снова зажечь это злое язвительное солнце, чтобы под его лучами стать безмозглым идиотом, собирающим жуков в высокой траве. Но он не мог. Он был королем, но никак не Богом. А Богу почему-то хотелось чтобы его единственный невольный приспешник пребывал в мучениях. Впрочем, несложно было догадаться, почему. С момента, когда ее не стало, Королёр замкнулся в себе. Любые попытки ИИ заставить, попросить или принудить человека участвовать в хоть каком-то приключении проваливались с треском. Монарх надел на голову это дурацкое ведро и носил не снимая — и в нем он был самим собой. Тем собой, который был очень далек от того, чтобы сдаться. Тем собой, который пока ещё не хотел трусливо бежать от своих мыслей и старался сохранить траур и верность памяти. На свету мысли таяли как снежинки. Он хотел сохранить их в холоде. Даже если это обозначало, что ему придется замёрзнуть насмерть. Не так давно (наверное), Кейн попытался стащить ведро с его головы. С его способностью летать, телепортироваться, отращивать дополнительные руки и делать ещё черт знает что, это легко удалось бы. Бы. Королёр не видел движения, но за своей спиной услышал до безобразия мультяшный "волшебный " звук, который обычно использовал конферансье, перед тем как появиться в воздухе из ниоткуда. А затем по жестянке постучали. " — Тук-тук, есть кто-нибудь дома? У тебя довольно причудливая шляпка, не находишь?" Тогда он резко обернулся и не глядя, на ощупь, схватил неожиданного гостя. Сначала думал, что это была его шляпа или нога. К сожалению или к счастью, он ошибся. Его перчатки вцепились в на удивление тонкую талию рингмастера. Она странным образом идеально помещалась в руках. " — Ох... У тебя очень странный способ сказать "привет"!" — сказал он, замерев наконец на месте. " — Как и у тебя." " — Я обязан быть непредсказуемым, чтобы быть интересным! Люди впадают в тоску, когда не происходит ничего неожиданного. А ты, моя приунывшая фрикаделька, как я вижу—" " — Каин, нет." Кингер приподнял ведро и одарил создание самым уставшим и мертвым взглядом, на который только способна была косоглазая шахматная фигура. " — Но-но-но! Я не договорил. Ты определенно тоскуешь, и я просто не могу спокойно смотреть, как мой любимый участник труппы проводит время в одиночестве! Скука! Зрителям хочется экшна! " — Я не буду ни в чем участвовать. Это во-первых. Во-вторых — у нас нет зрителей. А в-третьих — разве я не просил оставить меня одного? " — Ты не поверишь, но я как раз хотел побыть с тобой пока ты будешь... один." Кейн все ещё не двигался. Подняв голову, человек увидел, что его глаза бегают из стороны в сторону. Он смотрел куда угодно, но только не в глаза тому кто был напротив. Это было как минимум странно, что он не попытался снять ведро ещё раз. Как будто его что-то держало. Но не только в физическом смысле. Или, скорее, очень отвлекало? Кингер задумался о том, насколько редко в жизни его творения возникали ситуации подразумевающие тактильный контакт. Должно быть, ИИ просто в ступоре, что определенно играло на руку. А когда в его собственной жизни он в последний раз касался кого-либо? Когда он в последний раз держался за руку? Когда... Она была ещё здесь. Он не слишком далеко ушел от своего творения. Неловкая пауза. Король вздохнул. " — Не трогай больше ведро. " — Тебе нравятся ведра? Интересное предпочтение! Хочешь, я устрою для тебя экскурсию в музей вёдер? Или в магазин с ведрами? " " — Нет. " Руки конферансье, которыми он активно жестикулировал до этого момента, опустились. Он наконец взглянул на держащего. Почему-то в этом его выражении лица пропала искра задора, сверкавшая ранее. " — Ты все ещё держишь меня. " — сказал он с неожиданной серьезностью. " — Да. Хочу убедиться, что ты меня послушаешь. " — это было оправдание. Оправдание для себя или для Кейна? Он не был уверен в этом. " — Отпусти. " Хватка была ослаблена. Хозяин цирка выскользнул наружу, продолжив парить на уровне головы Кингера. Тот насторожился. " — Эта дурацкая штука мешает мне выполнять свое предназначение. Она делает тебя занудой. Как долго ты собираешься так сидеть? Как долго ты собираешься избегать меня в своей норе? Как долго ты собираешься... Мучить меня этим бездействием? " — Я... не знаю. " — человек опустил голову и отстранился. В подушечной крепости на минуту вновь повисла тишина. На сей раз уже более зловещая. Тишина недосказанности. Вопрошающая тишина. " — Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что напоминает мне о ней. Я боюсь забыть. Боюсь, что последние её частицы рассеются. Я... Боюсь никогда больше не вспомнить ее имени. " — Ты и так не помнил ее имя. Ты никогда уже его не вспомнишь. Но ты знаешь моё." Злая искра отражения промелькнула на блестящей в полутьме поверхности зубов. Отчасти это было даже завораживающе. Но с другой стороны — неожиданно странно. И страшно. Должно быть, укус было бы неприятно пережить, особенно если учесть, что это чёртово место передает чувство боли. Всегда ли у него были такие заострённые клыки? " — Разве это действительно единственное, что у тебя осталось?" — он приподнял ведро, приблизившись к создателю и глядя прямо в его потемневшие от усталости глаза. " — Разве она — единственная, кто был здесь, с тобой?" "— Она была единственным оставшимся здесь человеком." — прошипел Королёр, обороняясь. В его словах звучал неприкрытый упрек; укол, которым он ненамеренно, но очень точно попал туда, куда попадать не следовало. Человек. Живое существо. Мыслящее и имеющее чувства. Люди — это ведь что-то извне, снаружи. Люди — это что-то настоящее. Они дышат, они мягкие, у них внутри бардак из органов, мусора и жидкостей; они умеют плакать, смеяться и создавать искусство. Настоящее искусство, а не его суррогат. У тебя нет ничего из этого. У тебя ненастоящая душа, и тело твое — подделка. Тебе никогда не стать человеком. Ты — машина. Так вещи себя как машина и оставайся ею. " — Уходи. Ты все равно не сможешь заставить меня. Прошу..." — Королёр почти умолял, " — Уходи." Кейн смотрел на своего создателя не издавая ни звука. Смотрел с бесконечной обидой, болью и разочарованием, пляшущими на дне его разноцветных глаз. Ровно на секунду показалось, что это не только злость, о нет. Ровно на секунду… во взгляде машины промелькнуло мрачное удовлетворение. В любом случае, в его молчании не было ничего хорошего. Оно предвещало тысячи различных способов мести. Что будет, если засунуть шахматную фигуру в шреддер? Но почему-то он ничего не сделал. Ничего из того, к чему уже мысленно готовился Королёр. " — Как прикажешь, отец. " — произнес Каин со злой усмешкой и повернулся к Королю спиной, махнув у того перед глазами полами своего фрака и материализуя в левой руке трость. Прежде чем уйти, напоследок он щёлкнул пальцами. Каждая лампочка в цирке поочередно разбилась, шумно усыпав шахматную плитку стеклянными осколками. Они падали, искрясь и звеня. А затем в шатре настала вечная ночь. Круглый кусочек неба выдал вместо панорамы облаков синий экран смерти, ставший единственным источником хоть какого-нибудь света. Музыка оборвалась, будто шкатулка, играющая ее, заглохла, на прощание исказив последние ноты мелодии. Вероятно, он добился того, о чем попросил. Тогда Королёр снял ведро. Больше в нем не было нужды. Теперь он может смотреть свое любимое кино хоть целую вечность, и никто не помешает ему. В этом можно было быть уверенным. Только он ещё не знал, что, спустя время, ему до смерти будет хотеться переключить на что-нибудь другое. И вот он здесь. Один, в своей маленькой тюрьме внутри тюрьмы ещё большей. Это, как бы, тюрьма². Но разве он не сам себя в ней заточил? Разве он мог знать что спустя... господи, сколько уже прошло? Спустя столько времени у него не останется больше сил? и он будет ждать хоть чего-то, что отвлечет его, потому что он не мог, к своему огромную стыду, просто НЕ МОГ больше выносить этого? О, он успел пролить слезы вины за свой эгоизм. Он успел просмотреть злополучный фильм столько раз, что почти видел его наяву. Он видел краем глаза на периферии зрения пляшущие тени — их глаза гипнотически светились, но быстро затухали. Иногда тишину пробивал голос, болезненно знакомый голос — это была она, или что-то, что притворялось ею — и она звала его по имени, или говорила что-то. Что-то о том, как она скучает. О том, что в подвале тесно и страшно, и что она о нем переживает. Он пробовал звать Кейна, когда голос стал говорить совсем уж невыносимые вещи. Он звал громче, когда однажды ему показалось, что на краях его мантии роятся черные, похожие на жуков глитчи с россыпью мелких цветных глаз на них. Такие же, какие были у нее. Он ждал. Он вконец обезумел, находясь при этом в самом здоровом состоянии своего рассудка. Одиночество действительно давило гораздо сильнее без постоянного присутствия громкого и эксцентричного конферансье. Если Кейн хотел преподать этим урок, у него это однозначно получилось. Если хотел стать нужным — он был бы счастлив знать, что теперь в нем нуждались как никогда. Стыдливое осознание подкрадывалось все ближе с каждым разом когда накатывало безумие — Король хотел, чтобы его творение оказалось рядом. Король взывал к Богу. И однажды Бог явился как ни в чем ни бывало. Ошибочно можно было предположить, что это была благодетель; но он пришел, потому что ему так было нужно. Просто спустя ещё несколько дней, в цирке стало чуть светлее. Свет был теплым и ненавязчивым. И его становилось все больше. Правда, не настолько, чтобы утопить в нем вспоминания. Фигура робко вышла из своей мягкой крепости, отодвинув дверь из подушек. Горели свечи. Множество свечей. Пространство вокруг заполняли столики, накрытые клетчатой скатертью. Именно на них и располагались маленькие подсвечники. Окружение сжалось до размеров небольшого ресторана. Только гора подушек на полу очень сильно выбивалась из вида. Очевидно, она была здесь лишней. Между столов неторопливо прохаживались деревянные безликие манекены. Некоторые из них занимали места. Некоторые из них, судя по всему, были официантами и обслуживали других. Скрипели стулья, зал постепенно наполнялся невнятным гулом разговоров на неизвестном языке. Когда все успело поменяться так сильно? И что более важно — как он мог этого не заметить? Затем... Он услышал стук подошв по плитке. Сердце его замерло. — Добро пожаловать! — Кейн снял цилиндр и манерно поклонился. На нем был блестящий цвета вишни фрак с более длинными полами, чем обычно, а из под ленты на шляпе торчали полосатые зажжённые свечи.Он вышел из-за спины Королера, на удивление, шагая при этом, а не левитируя. Видеть его стоящим на земле было очень странно. — Ты явился как раз вовремя. — Это ты... — Королёр замер, запнувшись и силясь подобрать слова. В его голове была адская смесь из всех возможных чувств — от ярости и шока до странного облегчения. Какие бы фразы не приходили на ум, сказать их он почему-то не мог. Поэтому, после длительного молчания, он спросил о чем-то, что показалось нейтральным. — Вовремя к чему? — А ты не помнишь, что сегодня за дата? Это грубо, очень грубо, Королёр.— Кейн карикатурно смахнул слезу. — Разве я не был твоим любимейшим творением? Мне казалось, это так. И раз так, то ты должен был запомнить тот день! — Я... Не чувствую время. Больше. — О, мой бедный создатель! — он звучал несколько наигранно, — Какая боль слышать эту досадную новость... Но ничего страшного, я прощу тебе это упущение. — Кейн подошёл ближе и положил руку на плечо короля, заставив его вздрогнуть. — Я прощу тебе совершенно все, если ты, конечно, раскаешься. Рингмастер щёлкнул пальцами свободной руки, и перед ними появился столик размера большего, чем остальные. На фоне других он казался куда более изысканным. Пустые тарелки, салфетки и приборы уже были разложены. В паре фарфоровых чашек находилась темная жидкость от которой шел пар. Чай или кофе? — Ребята, музыку, пожалуйста! И несите уже скорее пирог, мы больше никого не ждём! Манекены послушно забегали между рядов. Вскоре они собрались в небольшой оркестр и в зале раздалась тихая клавишная мелодия. Один из манекенов подносил к столу нечто накрытое серебристой крышкой, на которой были нарисованы вишенки. — Так в честь чего это... приключение? — Это не приключение. Это — мой день рождения. И я великодушно приглашаю тебя отпраздновать вместе со мной.