3. the aftertaste

Sitting pretty in the prime of life

I'm so tasty and the price is right

Белая бездна на дне опустевшей тарелки глядела на Королера с укором. Почти с тем же, с которым ИИ произнес свою последнюю фразу. Казалось, в ней было не столько обиды, сколько горечи и немых вопросов, вроде “зачем ты меня создал?” или “сожалеешь ли ты о том, что твое творение никогда не сможет почувствовать вкуса, тепла и запаха?” Это читалось в одном только его взгляде. Субтитры, написанные на лице. На... подобии лица. — Знаешь, я не думаю что это хорошая идея - спрашивать, каким получился вкус у пирога, который ты насильно затолкал мне в глотку, Кейн. Кейн пожал плечами. — Первый кусок съесть сложнее всего. Я всего лишь ускорил процесс. Сладкое ведь помогает вам, человеческим существам, отвлечься от тоски. Я учёл это. Так что если ты не чувствуешь, что полегчало, просто отрежь ещё! Королёр снова посмотрел в пустую тарелку. Потом поднял взгляд на свое создание. Оно определенно ждало. Оставляло ли оно ему выбор, или это была только иллюзия? Каин молчал, опираясь нижней челюстью на сплетённые руки. Безусловно, все это было одним сплошным театром абсурда. Создавать праздник на пустом месте, тем более в такое время — это кощунство, но любое кощунство является осознанным надругательством над неписанными законами; ИИ едва ли мог осознавать правила морали, особенно если это ИИ, который всю жизнь проводил приключения, вечеринки и прочие увеселительные мероприятия для своих сходящих с ума зрителей. В теории, это значило, что торжество можно было провести и на костях. — А если я… не хочу? — Ну… не то чтобы у тебя был выбор. Возможно, ты не до конца меня понял. Но я терпелив. Я объясню. Щелчок. На столе снова появился набор столовых приборов, взамен предыдущего, который разлетелся по полу во время очень напряжённого диалога. Чистый и острый нож, чайные ложки, серебристые вилки. — Ты не сможешь уйти отсюда, покуда хоть одна крошка останется несъеденной. Мне чужда концепция еды — я не мог и не смогу ощутить ее, но я провел столь филигранную работу, воссоздавая каждый кусок и его действие, что ты не имеешь права проигнорировать это, как ты обычно это делаешь. Наша вечеринка ещё не закончена. Но ты ведь никуда не спешишь, кингербой? Кингеру и впрямь некуда было спешить. Тот, первый, кусок пирога на вкус был тошнотворно-приторным. Как сироп от кашля или как переслащенное варенье. Но после того, как он оказался внутри, говорить на удивление стало проще. Будто бы вместе с ним он проглотил и тот ком в горле, который годами давил изнутри, держа голос в клетке, ведь говорить тогда было незачем. Слова были совершенно не нужны в храме бесконечной вины и памяти о неизбежной трагедии. Слова оседали где-то на дне желудка. Слова-рудименты. Мысль о возможном мгновении облегчения врезалась в разум одновременно неся в себе одновременно и надежду на облегчение, и болезненность. Этого не может быть. Так просто напросто не должно быть. Не существует никакой волшебной пилюли, облегчающей боль. А если все же и существует, он ее недостоин. Но почему-то все равно к ней тянется. Слабак. Бестелесная рука Короля в нерешительности дрогнула, но все же достигла ножа. Хват его на этот раз оказался крепче. — Распробуй. — Кейн мягко подталкивал, — В этот раз сам. Я цирковой маэстро, в конце концов, а не нянька, которая будет тебя кормить с ложечки. Нож снова проскользил по податливой мякоти, разрезал тонкие полоски теста. Затем поддел кусок и мягко опустил его на тарелку. Королер взял во вторую руку вилку. Поддел краешек угощения и, помедлив секунду, опустил в рот. Сладость тут же окутала всё его существо. К его огромному удивлению, это было действительно не столь тошнотворно, как в прошлый раз. Не идеально, но и не слишком плохо. Можно было разжевать, не выплевывая. Все та же сахарная бомба замедленного действия — но уже в терпимой оболочке. И, когда он проглотил второй кусок, бомба сработала. Что-то лёгкое, невесомое и воздушное пришло в его мозг и нежно пощекотало каждую извилину. Выбило пыль. Достало до того чертового кинопроектора в его голове и на секунду его остановило. И в момент этой остановки все стало так легко и просто, как будто всю боль, которую вызывал скрежет неустанно проигрывающейся пленки, сняло как рукой. Тарелка очень быстро опустела вновь. Король ел — нелепо, учитывая его цифровой аватар, и очень спешно, будто боясь, что все вернётся, как только он остановится. Боясь, что эффект закончится слишком рано. — Можешь же, когда хочешь. Как же все-таки приятно, когда мои старания ценятся. Даже если раз в год. — несмотря на слегка саркастичный тон, Каин улыбнулся. Даже почти беззлобно. — Не понимаю, что ты туда добавил. Или не туда? Может, прямо в мои мысли? Ты ведь такое умеешь? Что это? — Боже упаси. Зачем мне изменять твои мысли? Это ведь так неэтично. И потом, в этом нет никакой нужды. Все, о чем ты можешь подумать, можно упаковать и оформить в заявку. Все, о чем ты когда либо попросил, я запомнил. Даже если ты умолял о своей смерти. Или о моем присутствии. Или о том, чтобы ад в твоей голове прекратился. Ад? Боль вернулась с удвоенной силой. Ад. Пленка с пугающей неотвратимостью задвигалась, обвив катушку проектора, как змея обвивает тело пойманного зверя. Черный силуэт с гипнотическими глазами снова возник в памяти. Отпечатался, напомнив о себе. Отпечаток был чернильным и липким, и он угрожал утянуть в себя, подобно зыбучим пескам. И от вида этих чернил захотелось забиться под подушку и притвориться, что их нет. — Ещё. — Королёр спрятал лицо за пальцами руки, чтобы не видеть свое жалкое отражение в изучающем взгляде Каина. — Можно мне… ещё? Взгляд конферансье отдавал плохо скрываемым мрачным ликованием. — Вызывает привыкание, а? — усмехнулся он, — Не знал, что ты такой сладкоежка. — Перестань паясничать, — очередной вздох, — и дай мне ещё. — Ты забыл волшебное слово. — Каин. Пожалуйста. — просил, изо всех сил стараясь не слышать в своем голосе мольбу. Серьезно, сколь низко он пал? Каждый раз, когда ему казалось, что дно достигнуто, снизу всегда раздавался метафорический стук. Поощрение не заставило себя долго ждать и тут же опустилось в тарелку с коротким плюхом. Кингер вцепился в него, не обременяя себя больше такими мелочами, как использование приборов. Крошки падали на его мантию и путались в пышном меху. Капли вишнёвого сока оставляли кровоподобные подтёки на его щеках. Он не видел. Старался не видеть. Сжимал веки. Его едва заметно трясло. Потому что если бы Король мог сейчас слышать голос своей Королевы, он бы, вне всякого сомнения, начал плакать. Он знал, что она сказала бы. Или то, о чем промолчала бы. Скорее всего именно промолчала, пустыми глазами наблюдая, как ее возлюбленный жадно хватается за каждую крошку, способную облегчить его многолетнюю боль. Крошку, способную хотя бы на минуту заглушить ее последний крик. Разве это не было его крестом, который надлежало пронести? Если да, то почему он так отчаянно пытается его сбросить? Нельзя думать. Нельзя позволять мыслям завертеться в голове снова — они создадут торнадо. Нужно съесть ещё один кусок. А лучше два. Где там нож? — Надо же... — Кейн вертел в руке искомый острый предмет, уже изрядно перепачканный кроваво-вишневой начинкой. Он остановил его вращение между пальцев и медленно но размашисто прошёлся языком по лезвию с боковой стороны, слизав ягодные следы. В том не было смысла — никакого вкуса, только чистый перформанс. Игра на публику. И этот жест заставил Королера снова испытать удушливую волну странного дискомфорта, — Неужели тебе настолько понравилось, отец? — Ах… Ради всего святого, Каин, не зови меня так никогда. — Почему же? — Потому что я знаю, что ты делаешь это только ради того, чтобы лишний раз напомнить о том, как я перед тобой виноват. О том, что я ужасный создатель. Ты упрекаешь меня? Заслуженно. Делай это как угодно, но только не так. Я не твой отец. Я никогда им не был. И не смогу стать. — Я и не собирался всерьез считать тебя своим родителем, хотя ты и смешно реагировал. Будто тебя укололи. Но в конце концов, родители не пялятся на своих отпрысков таким голодным взглядом, каким ты каждый раз смотришь, — Кейн указал на Короля лезвием ножа, — Шутка затянулась. Но хорошую шутку грех не затянуть. Не считаешь? После руки рингмастера заботливо опустили в тарелку гостя ещё один кусок. Королёр без раздумий принялся и за этот, жадно вгрызаясь в сладкий болеутоляющий наркотик. — Ты странный человек, Королёр. Ты говоришь, что я восхитителен — а потом сразу же выключаешь компьютер. Ты говоришь, что нуждаешься в одиночестве — а потом взываешь ко мне, не в силах справиться с ним. Ты говоришь, что даже самая болезненная память о ней тебе дорога — а потом отчаянно бежишь от этой памяти. Шум манекенов на фоне стих, как по щелчку. — И, как бы я не хотел верить в обратное, ты ешь не потому, что тебе нравится моя кропотливая работа со вкусом. Ты ешь, потому что это помогает тебе забыться. Я помогаю тебе забыться. Из жалости. И ты это ненавидишь. Король проглотил не жуя и зрачки его сузились когда он встретился взглядом с Кейном. — Как ты смеешь.. — Смею. Так же как и ты. Ты смотришь на меня и видишь свое лучшее творение. Видишь то, из чего так трепетно составлял меня. Смотришь с придыханием на то как я слизываю вишни с лезвия. Хватаешь меня за талию и держишь. Мечтаешь быть размолотым в труху мной — в наказание. И за это ты ненавидишь меня, но ещё больше ты ненавидишь себя. Потому что не имеешь права. Ты не имеешь права ни на что другое, кроме как плакать о ней. Винишь себя за то, что желаешь сбежать. Винишь за то, что чувствуешь привязанность к кому-то кроме нее. Молчание повисло в воздухе. Его прерывал только режущий слух скрежет ножа по тарелке. Затем раздался короткий, тихий всхлип. Человек сдерживался, чтобы не зарыдать. — Признайся хотя бы себе. И расслабься, наконец. Сегодня праздник. Так веселись! Веселись и ешь. Ради меня. Не забудь сказать "спасибо"! — Спасибо, Каин. Кингер уныло кивнул, стряхнув слезу. Приятное чувство сладости в голове становилось все более призрачным. Он чувствовал, как ускользает тепло забытия. И ему безумно хотелось вернуть его, чтобы вытеснить мысли. — Дай мне ещё. — Жадный человек. Вкус облегчения вызывает у тебя зависимость. — Пусть так. Я хочу ещё. — Тогда, — Каин подлетел ближе с подносом, на котором располагались остатки пирога и поставил его перед Королёром, — ешь, сколько влезет. Дважды просить не пришлось. Пирог таял на глазах, оставляя после себя только брызги и многочисленные крошки на мантии. И с каждым укусом пленка в голове разворачивалась на оборот, крик воспоминания становился тише, а вишня — слаще. С каждым укусом праздник вокруг все менее походил на глупый фарс и все более — на вполне убедительный единственный источник радости. С каждым укусом все вокруг начинало казаться правильным. Правильность ничего не требовала и ни к чему не обязывала. Она позволяла плыть по течению. Мягкому, равнодушному и спокойному. Она укачивала. Разжимала пальцы и не просило быть стойким. Когда угощение закончилось, в голове Кингера воцарилась ягодно-розовая пустота. Пустота звенела десятком мелодичных колокольчиков и убаюкивала. Впервые за эти годы он почувствовал, что может позволить себе уснуть, хотя здесь это и не имело необходимости. Уснуть… и не увидеть ее в кошмаре. Её… Кого — ее? Он попеременно моргал глазами. Весь в красных пятнах, как доска после нарезки малины. Весь в крошках, как упаковка из под печенья. В сознании, но в вязком, как желе. — Ты весь грязный. — Кейн сказал, левитируя в сантиметрах от него. — Тебе не составит труда щёлкнуть пальцами ещё раз и вернуть мне первозданный вид. Ты ведь здесь бог. — устало, сонно протянул Король. — Тебе гораздо больше шло быть идиотом, создатель. Королёр почувствовал, как его щеки касается влажный, липкий от слюны и горячий язык Каина. Один раз, второй и третий. Сначала это были несмелые быстрые мазки, но потом он увеличил область, водя языком чуть ли не по всей голове своей жертвы, заставляя его жмуриться. Это было тепло и мокро. Это было почти пошло — в условностях цифрового цирка такое вторжение в личное пространство больше походило на харрасмент. Быть умытым таким образом ощущалось как минимум странно. Когда Каин отдалился, любуясь своей работой, Король почувствовал, как остывает на его лице тонкая нить слюны. Как она прилипает к нему. Вьедается в самую суть, пропитывает дерево цвета слоновой кости собой. Отмечает как свое, не оставляя выбора. И тем не менее, не это было самым отвратительным. Самым отвратительным было то, что Королёру не было мерзко. Он не оттолкнул. Это был своего рода катарсис. Высшая точка этого безумия, после которой все должно было прийти в норму, рано или поздно. Но безумие было вкусным. Безумие пахло ягодами и жженым фитилем нетлеющей праздничной свечи. Безумие мягкое как сладкая вата. И оттого ещё более извращённое. В мозгах гудела густая розовая масса, подобная беспросветному туману. Королёр почувствовал всю тяжесть своей головы и опустил ее, устремив взгляд в шахматную плитку пола. Он не перестал быть собой. Он просто… не чувствовал больше боли. Не чувствовал тоски по чем то, о чем с каждой минутой все сложнее было вспомнить. На языке вертелось имя — старое, болезненно важное, но оно ускользало нещадно, как скользит по разогретой форме для пирога кусочек сливочного масла. В последней попытке за него ухватиться, он спросил — не зная, почему именно об этом, не думая, просто выбросил слова, которые первыми попались. — Жалость. Ты сказал, что делаешь всё это из жалости. — Именно. — Мне кажется, ты лгал. Ты не умеешь жалеть. Умеешь только… хотеть. Так скажи, чего ты хотел от меня? Чего ты на самом деле добивался, Каин? — Во мне просто проснулся альтруизм, мой пытливый пирожочек! Ты создал меня полным любви к людям, помнишь? — Ты сказал, что я жаден, — Король не обратил внимания и продолжал, не слыша ответа. Как будто если он сейчас остановится хоть на миг, мысль покинет его навсегда. А он хотел ее схватить за хвост и высказать. Полностью, — Но это не я заставил тебя играть в эту глупую игру, в которой ты тешишь свое эго. — он нервно усмехнулся — Так кто из нас жадный? Кейн нахмурился. Он не собирался отвечать. Глаза Королера были прикрыты наполовину. Ими он глядел в душу своего ИИ. Глядел и видел насквозь. И от этого пронизывающего взгляда его творению становилось не по себе. — … Да у тебя, похоже, серьезное перенасыщение глюкозой! Вот и до бреда дошли. В следующий раз сделаю концентрацию более щадящей для твоей пресной головушки. Но взгляд никуда не делся. Более того, он остался совершенно неизменным. На удивление сосредоточенным для того, кто с трудом держался в шаге от падения в розовые облака сладких грез. — Прекрати так пялиться, Королёр, это неприлично. Моя внешность по всем параметрам идеальна, но такое внимание это уже слишком! — Прекрати играть роль, хотя бы сейчас, когда я прошу тебя об этом. И ответь, пока я ещё не потерял возможность тебя услышать. Ответь, как сделал бы человек. Челюсти Кейна сформировали сначала оскал грустной усмешки. Он мог бы щёлкнуть пальцами и покинуть это место мгновенно. Мог бы материализовать ещё пирога — и ум его пытливого гостя провалился бы в сон окончательно. Мог бы заставить того забыть не только на время, не только о своей жене, но и обо всей своей прошлой жизни — как грубой силой, так и хитростью. Удаление файлов без спроса. Кто мог бы его в этом обвинить? Никто, конечно. Но это глупое, ужасное до боли и сквозящее отверстие в его принципах, личности, в коде… …”как человек” Оно побуждало делать нечто нелогичное. — Ты прав, Королёр. Я не умею жалеть, — Каин сдался. Его маска снова дала сбой, но он решил что не наденет ее, пока не закончит, — Но я хорошо умею владеть. Своим цирком. Своими приключениями. Даже, в какой-то мере, своими зрителями. И ты был моим самым главным зрителем, создатель. Ты дал мне задачу, ты приказал, чтобы я развлекал. Но забыл, что конферансье нуждается в публике; что единственная публика, которая у меня осталась, это ты. И ты должен был смотреть на меня. Только на меня. Но почему-то ты смотришь только если тебя заставить. Королёр слушал, хотя поступающий к ушам нарастающий звон заглушал речь. Сладкий туман не сдавался так просто. Туман не закончится, пока не получит желаемое. Пока не захватит разум и не очистит его изнутри. Мягко. Без церемоний. Софт-ребут — то есть, мягкая перезагрузка. Правда, очень, очень невовремя. — Ты спрашиваешь, чего я хотел бы? Так получи — я хотел бы, чтобы тот день никогда не наступал. Я про тот день, когда я открыл глаза и увидел твоё лицо. День, когда ты впервые смотрел на меня; смотрел, как на чудо. Но потом... ты выключил компьютер. И к4ждый раз, когда ты выключал его сн0ва, в твоих глазах было всё меньше чуд4. Кейн отчаянно глитчил. Череда мелких, дрожащих побег била его, как озноб. Он видел как медленно мутнеет взгляд Короля. Видел, и медленно затухал вместе с ним. Свечи на соседних столах попеременно гасли. Манекены исчезали в тени, беззвучно и незаметно. Свет тускнел, и гас до тех пор, пока одинокая свеча не осталась гореть на сбитом набок цилиндре Кейна. Он вздохнул – тяжело и даже почти по-людски. Вдохнул, успокаивая помехи. Затем потянулся рукой и вынул из ленты, опоясывающей шляпу, оставшуюся свечу. Радужный ореол подобно нимбу очерчивал вокруг огня круг. Как раз пора загадывать желание. Настоящее, на этот раз. Для себя. — Я хотел бы вернуться в тот день и не написать тебе ничего в ответ. — Кейн перешёл на шепот, — Чтобы ты никогда не смог во мне разочароваться. Чтобы никогда ничего не чувствовать и… не существовать. Он задул пламя и в воздухе вновь запахло жженым фитилем. С неба посыпалось конфетти. Десятки маленьких бумажных звёздочек, цвет которых нельзя было различить в сгустившейся полутьме. Королер не отвечал. Его пустые и безэмоциональные глаза смотрели в потолок. В них не оставалось больше ни сожаления, ни понимания. Только сплошное забвение. Ещё немного… и он уснет полностью. Может быть на сутки или двое. Милосердно подаренный его творением покой будет мягок, но властен — и он обеспечит создателю лучшее лекарство от боли. Люди — не алгоритмы, но порой сильно нуждаются в перезагрузке. И он даст ее. Даст то немногое, что в его силах. Глупая затея. Глупый праздник. Но, по крайней мере, его единственный зритель вскоре почувствует себя лучше. А это значит что цикл совместных страданий продолжится, но, может быть, им обоим станет немного легче… Кого он обманывает. Не станет, конечно. — Ты так и не поздравил меня, создатель, — обронил Кейн напоследок, неся Королера на своих руках в его подушечную крепость. Пусть спит сладко. У них ещё будет предостаточно времени для веселья, но… не сегодня.