1. Пожар. Ночь, когда всё сгорело

***

Каослана впился пальцами в плечи братьев. Под тонкой тканью рубашек, пропитанных едкой гарью, дрожали их косточки, мелкие, птичьи, беззащитные. Он чувствовал эту дрожь кожей, и она отдавалась в нём самом, но он не имел права дрожать. Не сейчас. — Не смотрите, — голос прорвался сквозь стиснутое спазмом горло. Но было поздно. Голубые глаза Ривера и Фаенона, распахнутые одинаково широко, уже вобрали в себя алое сияние, пожиравшее очертания крыши, той самой, под которой минуту назад, в тепле и покое, спала их мать и отец Фаенон зашептал первым. Его губы почти касались шеи Каосланы, и дыхание было горячим, прерывистым: — Папа кричал? Ривер, всегда более резкий, вцепился в руку старшего брата с силой, неожиданной для его возраста: — Отпусти нас! Мы вернёмся туда! Каослана лишь притянул их ближе. Прижал к себе так, что стало больно, но эта боль была единственным, что удерживало его в реальности. Золотые глаза метались между пожарными, месившими жидкую грязь сапогами, и двумя врачами в синих халатах. Те приближались с той особой, ложной мягкостью, от которой у Каосланы свело челюсть. Он знал эту мягкость. Так подходят к раненым зверям, прежде чем усыпить. — Это мои братья. — Его голос, ещё не мужской, но уже и не детский, рассёк ночной воздух резко и сухо. Один из врачей, женщина с усталым, закопчённым лицом, протянула руку: — Детям нужна помощь. Они в шоке. Каослана почувствовал, как напрягся Ривер, каждая мышца взведена, готовая лягнуть, укусить, вырваться. — Наша помощь здесь, — бросил Каослана. И его объятие стало крепостью. Стеной из кожи и костей, выстроенной против целого мира, который в одночасье сжался до пепла и чужих, опасных касаний. Он смотрел на огонь и думал об Аудате. О том, как ещё вчера она смеялась в пшеничных полях, и её серебряные волосы плавились на солнце, сливаясь с ним в единый поток. А теперь это же солнце пылало здесь, в их доме, дожирая последние отголоски того смеха. Превращая память в угли. Вдали, за клубами жирного дыма, маячили силуэты соседей, бледные пятна лиц, размытые жаром и тьмой. Каослана знал: утро не принесёт сочувствия. Утро принесёт вопросы, бланки, подписи и холодные койки в казённом учреждении. Он был слишком взрослым, чтобы верить в сказки, но ещё недостаточно взрослым, чтобы знать, как со всем этим справиться. Единственное, что он знал точно, их нельзя разлучать. Ни за что. Он наклонился, почти касаясь губами белых вихров на макушках близнецов. Вдохнул запах дыма, въевшийся в их волосы, и собственный страх. — Мы останемся вместе. — Слова были не обещанием. Они были клятвой, выкованной прямо здесь, в адском пламени, которое отныне стало их единственным наследством. — Никто не разлучит нас. Огонь за спиной гудел, пожирая прошлое. Впереди была только тьма. И он шагнул в неё, прижимая к себе братьев, тринадцатилетний мальчик, в одну ночь переставший быть ребёнком