Часть 2. Два месяца спустя. Приют

***

2. Приют. Два месяца спустя Каослана считал звёзды сквозь трещину в потолке. Это была старая привычка, ещё из дома, только там небо было настоящим, а здесь его заменяла паутина трещин на серой штукатурке. Пальцы машинально перебирали потрёпанные купюры, спрятанные под матрасом. Четырнадцать лет, а в горле уже стоял комок закалённой стали - ответственность за братьев, Ривера и Фаенона, чьё дыхание доносилось с соседней койки. Пожар забрал не только родителей. Он украл у него право быть ребёнком. Он часто думал по ночам: а каково это, просто заснуть, не проверяя, на месте ли братья? Не прислушиваясь к каждому шороху? Не взвешивая в уме, хватит ли денег до конца недели? Он уже почти забыл это чувство. Именно Цифер, эта седовласая кошка хаоса десяти лет от роду, стала их тайным стержнем в этом новом, враждебном мире. Она материализовалась у его бока бесшумно, как всегда, запахнувшись в поношенный свитер, пахнущий пылью и чердаком. — Старик Борис завтра везёт груз на склад, — её шёпот был быстрым и чётким, как щелчок замка́. — Нужен подсобник. Я сказала, что тебе шестнадцать. Держи. Она сунула ему в руку фальшивую справку, подделку такой дерзкой, кричащей точности, что Каослана лишь стиснул зубы, сминая бумагу. Благодарность была слишком тяжёлым грузом, чтобы уместить его в слова. — Они сегодня дрались из-за тебя, — Цифер мотнула головой в сторону спящих братьев. — Фаенон думал, что Ривер спрятал твой карандаш. Эти щенки без тебя переживают. Она украдкой выложила на тумбочку два яблока , «найденных» в столовой. Её воровское искусство было единственным щитом, который она держала над ними, не обращая внимания на собственные синяки от воспитателей. Каослана знал, что каждый такой «трофей» давался ей ценой риска, но никогда не говорил об этом вслух. Цифер ненавидела жалость. — В субботу приезжают «смотрящие» из хорошей семьи, — вдруг выдавил он, глядя в её слишком взрослые, слишком много повидавшие глаза. — Ищут мальчиков до семи лет… Цифер замерла. Игривая маска на мгновение треснула, обнажив под собой тот же холодный, липкий страх, что глодал его самого изнутри. Её рука легла на его сжатый кулак, и прикосновение оказалось обжигающе тёплым на его вечно ледяной коже. — Значит, сделаем их непригодными, — прошептала она, и хитрая улыбка вернулась на её губы, но теперь в ней блестела сталь. — Риверу завтра утром «случайно» попадёт чернильница в рубашку. А Фаенон… Фаенон громко расскажет всем про своих воображаемых глистов. Я прослежу. Она исчезла так же, как появилась, бесшумно, оставив в душном воздухе только запах старой одежды и детского пота. Каослана разжал кулак. На ладони алели полумесяцы от ногтей. Он поднялся с койки, кости скрипели от напряжения, словно ему было не четырнадцать, а все сорок. Подошёл к спящим братьям. Ривер прижимал к груди потрёпанного плюшевого волка, подарок отца, который теперь пах только гарью. Фаенон спал, приоткрыв рот, и его длинные ресницы отбрасывали на щёки дрожащие тени. Рука Каосланы сама потянулась поправить на них одеяло, но застыла в воздухе, так и не коснувшись. Непригодными. Слово ворочалось внутри, как проглоченный уголёк. Он отвернулся, к горлу подступила тошнота, смешанная с бессильной яростью на самого себя, на этот мир, на «смотрящих», на всё. Вместо этого он взял с тумбочки оба яблока и осторожно, по одному, положил каждому под подушку. Холодная, твёрдая плоть фруктов, его молчаливое обещание хоть какого-то утра. Хоть какой-то сладости в этом бесконечном пепле.