Часть 6. Четыре Года спустя.

***

Кастория сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги. Пальцы ловко перебирали спицы, и из клубка тёмно-синей шерсти, лежавшего у неё на коленях, рождалось нечто странное, ни на что не похожее. Крылья летучей мыши, хвост скорпиона, мохнатые лапы с коготками — химера, сошедшая со страниц её любимой книги сказок. Она вязала и думала о том, что каждое создание, даже самое несуразное, имеет право на существование. Как и она сама. За дверью гремели голоса Фаенона и Ривера, споривших о чём-то неважном — кажется, чья очередь мыть доску в классе. Их перепалка была привычным фоном, почти уютным, как шум дождя за окном. Её королевство было здесь, среди стопок потрёпанных книг, мотков пряжи и тишины, которую она научилась ценить больше всего. Тишину нарушил резкий толчок двери. В комнату, не удосужившись постучать, ворвался Фаенон. Он уже не был тем долговязым мальчишкой, которого Кастория помнила по первым дням в приюте. За четыре года он раздался в плечах, стал крепче, увереннее, и только глаза остались прежними — голубые, смешливые, вечно ищущие приключений. — Кася! Ты снова в своём замке! — его ухмылка была знакомой, почти родной. Он швырнул на её кровать потрёпанную тетрадь по математике. — Спасай. У Ривера от объяснений в голове только свист. Кастория вздохнула и отложила вязание. Её взгляд скользнул по предплечью Фаенона, где закатанный рукав обнажил свежий, с жёлтым ободком по краям. — Опять Ликург? Фаенон поправил рукав, буркнул что-то невнятное и кивнул на тетрадь. Ривер, вошедший следом, сразу начал: — Он опять не может объяснить! Я ему про дроби, а он мне про то, что «в жизни это не пригодится»! Кастория подняла ладонь, останавливая поток возмущения. — Сначала лёд. Потом задача. Ривер осёкся, переглянулся с братом и молча вышел в коридор, видимо за льдом. Фаенон вздохнул и плюхнулся на стул, принимая неизбежное. Кастория посмотрела на него и подумала, что, кажется, за эти четыре года она стала для них не просто подругой. Кем-то вроде старшей сестры, которой у них никогда не было. И от этой мысли в груди разливалось странное, тихое тепло. Тишина вернулась в комнату, но теперь она была другой, не пустой, а наполненной. Ожиданием. Заботой. Жизнью.

***

Вечер того же дня. Светлые пряди прилипли к вискам — въевшийся запах дешёвого кофе из бара и чужих духов, казалось, пропитал саму кожу. Металлическая свинья-копилка с жадным, почти неслышным звоном проглотила очередную смятую купюру. Этот звук был слишком хрупким для того груза, который она несла в своём раздутом брюхе. Там лежали не деньги. Там лежали обглоданные, украденные у самого себя годы — каждый эквилибр, оторванный от собственного горла, от случайного смеха, от призрачного права на обычное семнадцатилетие. Каослана смотрел на копилку и видел в ней не сбережения, а часы. Тикающие, неумолимые, отсчитывающие время до того дня, когда его вышвырнут за порог, а братья останутся здесь, в этих стенах, пропахших хлоркой и чужим равнодушием. Он представлял этот день в мельчайших подробностях: как соберёт вещи в старую сумку, как обернётся на их койки, как закроет за собой дверь, зная, что не имеет права их забрать. — Я не знаю, как им сказать, — его шёпот растворился в громком сопении Ривера, свернувшегося калачиком на соседней койке. Лицо брата, выхваченное из темноты бледным светом уличного фонаря, было безмятежным и до боли юным. Слишком юным для той правды, что ждала за порогом этого казённого помещения. Скоро эти стены, эти скрипучие койки, этот запах, всё перестанет быть их убежищем. Его вытолкнут, как отработанный материал. Их оставят, как вещи, до которых пока нет дела. А он будет стоять снаружи, с пустыми руками и свинцовой копилкой, набитой бесполезной надеждой. Взгляд скользнул по спящему Фаенону, выронившему игрушечного козлика. Сердце сжалось, превращаясь в тот же холодный металл, из которого была отлита копилка. Каослана представил, как завтра его слова, точно битое стекло, разобьют их маленький, хрупкий мир. Как погаснет эта доверчивая улыбка, с которой они до сих пор ждут, что брат вернётся «с работы принцем». — Подождите немного, — выдохнул он, касаясь пальцами виска, где пульсировала усталость вперемешку со страхом. Тень от старого шкафа легла на него, словно петля. Но затем он увидел, как Ривер во сне улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. И эта улыбка вдруг стала единственной валютой, которая ещё что-то стоила. Тихо поднявшись, он подошёл к их кровати, поправил сбившееся одеяло. Ладонь на мгновение задержалась на тёплой щеке Фаенона.