Часть 7

***

10. Прогулка. Скамейка под рябиной Двор приюта гудел детскими голосами, но Кастория нашла свой тихий угол, старую скамейку под раскидистой рябиной, чьи ветви опускались почти до земли, создавая подобие живого шатра. Здесь, в пятнистой тени, мир замедлялся, и можно было дышать не торопясь. На коленях у неё лежало вязание: из мягкой жёлтой шерсти рождалось нечто пушистое, с длинными ушами и короткими лапами. Заяц? Или, может быть, котёнок, она ещё не решила. Ей нравилась эта неопределённость: пока игрушка не закончена, она могла стать кем угодно. Рядом, на спинке скамейки, сидела живая бабочка-лимонница, сложив крылья домиком. Кастория поглядывала на неё, боясь пошевелиться. В другой руке она сжимала полевую ромашку, простую, с чуть поникшими лепестками, которую нашла у забора. Такие мелочи были её личным сокровищем: бабочка, доверившаяся её неподвижности, цветок, пробившийся сквозь сухую землю. Она собирала эти мгновения, как другие собирают марки, и прятала их в памяти — на случай долгих, серых дней. — Кася! Фаенон подлетел к ней ураганом, взметнув пыль и заставив бабочку тревожно дрогнуть крыльями. — Ты чего сидишь? Цифер сказала, мы играем в «сыщиков и воров»! Ты будешь вором, потому что ты маленькая и быстрая! — Я не маленькая, — спокойно ответила Кастория, не отрывая взгляда от бабочки. — И я вяжу. — Ты всегда вяжешь! — простонал Фаенон, падая на траву перед скамейкой и раскидывая руки. — У тебя уже сто игрушек. Пойдём! Ривер подошёл медленнее, сунув руки в карманы. Он не упал на траву, а аккуратно присел на край скамейки, стараясь не спугнуть бабочку. Посмотрел на вязание, на ромашку, на сосредоточенное лицо Кастории и почему-то подумал, что в этой девочке есть что-то особенное. Она умела быть неподвижной, как вода в старом пруду. Он так не умел. — Это заяц? — спросил он тихо. — Ещё не знаю, — призналась Кастория. — Может, заяц. А может, карманный дракон без крыльев. Ривер хмыкнул, но без насмешки. Ему нравилось, что она не даёт простых ответов. Он вытащил из кармана потрёпанный блокнот в клетку — свой собственный, куда записывал всё, что казалось важным. — Ты говорила, что рассказы пишешь. Покажешь? Кастория покраснела — чуть-чуть, только кончики ушей, выглядывавшие из-под сиреневых прядей. — Они… глупые. — Я тоже глупый, — сказал Ривер с такой серьёзностью, что она невольно улыбнулась. Цифер, как всегда, подкралась сзади бесшумно. Перегнулась через спинку скамейки и заглянула в вязание, едва не коснувшись носом шерсти. — Хвост кривой, — констатировала она с видом эксперта. — Это не хвост, это лапа, — возразила Кастория. — Лапа кривая. Но мило. — Цифер вытащила из-за пазухи горсть леденцов в пыльных фантиках — очередная «находка», добытая неведомым путём. Один сунула Кастории. — Держи. За зайцедракона. Фаенон, не выдержав, вскочил на ноги: — Ну давай, доигрывай своего зайца! А потом побежим. Я буду сыщиком, Ривер — вором, Цифер — главным злодеем, а ты… ты будешь тайным агентом, который вяжет и пишет секретные донесения! Кастория наконец отложила спицы. И в этот момент бабочка, словно почувствовав, что её перестали бояться, вспорхнула и, сделав круг, уселась прямо на ромашку в её руке. — Смотрите! — выдохнула Кастория, замирая. — Обычная бабочка, — фыркнул Ривер, но в голосе не было ни капли пренебрежения. — Нет, — тихо сказала Кастория, не сводя глаз с хрупких крыльев. — Она выбрала мой цветок. Это подарок. Она аккуратно поднялась, держа ромашку с бабочкой на ладони, как величайшую драгоценность. Фаенон замер, боясь дышать. Цифер прищурилась, но промолчала. А Ривер вдруг достал из блокнота огрызок карандаша. — Стой так, — попросил он. — Я нарисую. Быстро. Кастория замерла. В золотом свете послеполуденного солнца, с вязаным зайцедраконом на коленях, с ромашкой и живой бабочкой в руке, она улыбалась, впервые за долгое время не сдерживаясь, не прячась. Словно на минуту забыла обо всех бедах, оставшихся за пределами этого зелёного шатра. — Готово, — сказал Ривер через минуту и показал рисунок. Бабочка вышла чуть великоватой, цветок — перекошенным, но лицо Кастории было точным: живым, тёплым, почти счастливым. — Оставь себе, — Ривер протянул листок. — Нет. — Кастория бережно сложила рисунок и спрятала в карман передника. — Я сохраню. А ты… ты тоже можешь взять любого моего зайцедракона. Какого хочешь. — Тогда того, с синими ушами, — не моргнув глазом, сказал Ривер. — Это была мышь, — улыбнулась Кастория. — Мышь с синими ушами, — поправил он. Из-за угла донёсся пронзительный свист, Цифер подавала сигнал, что воспитатели идут с проверкой. Бабочка вспорхнула и растаяла в горячем воздухе. Кастория сунула вязание в рюкзак, подхватила ромашку и побежала вместе со всеми, не потому, что боялась наказания, а потому что бежать с друзьями было весело. Впервые за долгое время, просто весело.

***

Вечерняя тяжесть. Признание Тени от единственной лампы растягивались по стенам, как тревожные предчувствия, длинные, искажённые, почти живые. Слова Каосланы повисли в спёртом воздухе тяжёлым, ядовитым облаком, и он физически ощущал, как они оседают на плечах братьев. — Обуза? — прошептал Фаенон, и его голосок дрогнул, словно тонкое стекло под ударом. Его маленькая рука, только что сжимавшая ладонь брата, разжалась и повисла в воздухе, потерянная, ненужная. Каослана увидел это движение и почувствовал, как внутри всё оборвалось — резко, беззвучно, словно лопнула струна, на которой держался весь его мир. Он увидел, как по щеке Ривера, всегда такого ершистого и боевого, скатилась первая предательская слеза. Не тихая грусть, не детская обида, а молчаливая паника дикого зверька, в одночасье понявшего, что его покидают. — Ривер… Фаенон… — его собственный голос сорвался на хрип, став чужим, неузнаваемым. Он опустился перед ними на колени, не для того, чтобы стать ближе, а потому что ноги больше не держали. Но эта поза лишь подчеркнула зияющую пропасть между его взрослым, непосильным решением и их детским миром, который он сейчас разрушал своими руками. — Я люблю вас больше жизни, — слова выходили с трудом, цепляясь за горло. — Вы, не обуза. Вы, причина, по которой я каждый день дышу. Цифер стояла у окна, отвернувшись к чёрному стеклу, в котором стекали отражения вечернего дождя. Она прикусила губу до боли, до металлического привкуса, и молчала. Она знала цену этим словам, цену страха перед восемнадцатилетием, перед безжалостным тиканьем государственных часов. Знала, что Каослана сейчас чувствует себя не старшим братом, а загнанным в угол зверем. — Мне исполняется восемнадцать, — выдохнул он, ловя взгляд Ривера, полный немого, отчаянного вопроса. — Правила… Меня отсюда выпустят. Как выпускают из клетки птицу, которая забыла, как летать без своего гнезда. Но я не ухожу от вас. Слышите? Не ухожу. Я пытаюсь построить для вас. Чтобы потом — навсегда. Фаенон не выдержал. Он бросился ему в грудь, вцепился в футболку, судорожно всхлипывая, уткнувшись мокрым лицом в плечо. Каослана обнял его, прижал к себе, чувствуя, как хрупкое детское тело сотрясается от рыданий. Ривер не двинулся с места. Он стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и боролся с внутренним штормом, ураганом из обиды, страха и любви, которые рвали его на части. — Я буду рядом, — прошептал Каослана, встречая его взгляд. — Каждый день. Но сначала я должен стать для вас стеной. Крепостью. Понимаете? Понимали ли они? В их голубых глазах, одинаково широко распахнутых, бушевала буря: любовь, цепляющаяся за него мёртвой хваткой, и ужас перед пустотой, которая наступит, едва он сделает шаг за порог. Они не понимали умом, они чуяли сердцем. И это чутьё было страшнее любых слов. Каослана сидел на холодном полу, прижимая к себе одного брата и глядя в глаза другому, и думал только об одном: «Только бы выдержать. Только бы не сломаться сейчас».