Часть 8. Анаксагор

***

Анаксагор ударил указкой по столу с такой силой, что пробирки в штативе жалобно зазвенели, вторя его раздражению. — Каослана! Голос учителя пробил вязкий туман в голове подростка лишь с третьего раза. Каослана вздрогнул всем телом, словно его выдернули из ледяной воды. Золото его глаз, обычно яркое, как отполированная медь, сейчас казалось тусклым и затянутым пеплом — отражением бессонной ночи и бесконечных мыслей, крутившихся по кругу. — Твои мысли явно блуждают далеко за пределами титрования, — сухо констатировал учитель, изучая бледное лицо ученика с прищуром оценщика. — Проблемы, не относящиеся к формуле сульфата натрия? В классе захихикали. Этот смех скользнул по краю сознания, не задев. Каослана молчал. Он снова видел вчерашний вечер: тени в коридоре приюта, скрип половиц, приглушённые голоса братьев, которых он оставил одних. Беспокойство было кислым привкусом на языке, невидимым зверем, точившим когти где-то под рёбрами. Он машинально провёл ручкой по бумаге, выводя не химические круги, а что-то колючее и запутанное — очертания колючей проволоки, которая всё туже стягивала его жизнь. — Никаких, — выдавил он, но собственный голос прозвучал чужим, хриплым, словно давно не использованным по назначению. Анаксагор, мужчина с проницательным взглядом старого исследователя, медленно обошёл кафедру. Он приблизился, и Каослана уловил запах мела и старой, много раз читанной книги. Учитель наклонился, якобы для того, чтобы поднять упавшую ручку, и его шёпот, предназначенный только для одного, был острым и точным, как хорошо заточенный скальпель: — Ты выглядишь отвратительно, юноша. Иногда самые опасные реакции происходят не в колбах. Звонок прозвенел резко, разрезая напряжённую тишину. Последние ученики шумно высыпали в коридор, их голоса растворились за дверью. Каослана остался сидеть, чувствуя, как пальцы белеют от силы, с которой он вцепился в край парты. — Мне скоро восемнадцать будет… — слова упали в пустоту, словно камни в глубокий колодец. Анаксагор сгрёб со стола последний хрустальный стаканчик, заставив его жалобно звякнуть о металлический поднос. — Восемнадцать? Поздравляю, ты вступаешь в клуб совершеннолетних иррационально мыслящих существ. Но давай по порядку: ты сейчас похож на лабораторного хомяка, который только что осознал, что колесо — это замкнутый круг. Каослана наконец оторвал взгляд от древесной текстуры парты, исчерченной именами и формулами. — Они не дадут опеку. У меня нет жилья, денег… — А! — учитель щёлкнул пальцами, и его глаза сверкнули, как у естествоиспытателя, нашедшего решающий ингредиент для давнего опыта. — Ты мыслишь категориями приюта: «не дадут». А мир снаружи, мой юный ученик, работает на принципах «нужно взять»! Анаксагор задумчиво почесал затылок, а затем с громким хлопком ударил себя по лбу. — Вспомнил! Моя невеста, Аглая, ищет модель для фотосессии. Она запускает новую коллекцию одежды, и ей нужен молодой парень с фактурой. Думаю, ты ей идеально подойдёшь по комплекции. К тому же она, скорее всего, сможет помочь с жильём. Если согласишься, это будет твоя первая работа, и платят моделям весьма неплохо. Учитель достал телефон, быстро набрал номер и протянул Каослане клочок бумаги с номером Аглаи. — Поверь, это куда лучше, чем вкалывать в кафе за гроши или гробить здоровье на заводе. Каослана сунул бумажку в карман джинсов, где она сразу же начала вести тайную жизнь, соприкасаясь со старым ключом от шкафчика и потёртой монеткой. В его голове, ещё минуту назад забитой лишь тревогой, вдруг начали рисоваться картины: он стоит в невероятно узких штанах из коллекции «Эфесский пламень» на фоне развалин античного храма. Или в разорванном хитоне бросает томный взгляд из-под падающей на лицо пряди. «Модель…» — слово звучало как волшебное заклинание, превращающее «пахать за гроши» в «позировать за эквилибры». Его внутренний критик, похожий на ворчливого деда, сразу заявил: «Ты же не знаешь, как стоять! Ты стоять умеешь только в очереди за лавашем!». Но мечтатель в Каослане, тот самый парень с крыльями вместо ушей, уже мчался вперёд, представляя, как Аглая, женщина с именем богини, скажет: «О, твоя аура — это именно то, что мне нужно! Ты — воплощение хрупкой мощи!» Идея была настолько абсурдно прекрасной, что он чуть не рассмеялся прямо на улице. Завод? Угробить себя? Нет уж. Он предпочёл «угробить» себя на съёмках, меняя костюмы быстрее, чем хамелеон меняет цвета. Аглая могла оказаться суровой тиранкой с журналом вместо кнута или безудержно творческой феей, которая заставит его балансировать на колонне в позе «задумчивый герой, ожидающий рассвет». Телефон в его руке ощутимо потяжелел, будто превратился в пульт управления этой новой, рискованной реальностью. Он представил диалог: — Алло, это Каослана. Мне Анаксагор дал ваш номер… — О, боже! Анаксагор! Он всегда подкидывает мне самых… неожиданных. Вы сейчас можете подойти? Мне нужен человек, который выглядит так, будто случайно нашёл вход в другой мир и немного растерян этим фактом. — Это… моё естественное состояние, — мог бы он ответить. Каослана чувствовал, что эта бумажка в его кармане теперь не просто номер — это пропуск в историю, которая либо станет эпичным провалом с фотографиями «юноша в костюме, похожем на бельевую верёвку», либо началом чего-то такого дикого, что даже его внутренний ворчливый дед снимет шапку и скажет: «Ну, ты даёшь!». — Спасибо, учитель, — ответил Каослана, и его голос наконец-то зазвучал твёрже. — Я постараюсь вас не разочаровать. Они попрощались, и Каослана вышел из кабинета. Он шёл по знакомым коридорам, чувствуя, как груз сомнений, давивший на плечи все последние месяцы, понемногу спадает. Его путь лежал в приют, где его ждали Ривер и Фаенон. Но впервые за долгое время он шёл туда не с чувством обречённости, а с крошечной, робкой, почти невесомой надеждой, зажатой в кулаке. Надеждой, подаренной человеком с зелёными волосами и надменным взглядом, который почему-то решил в него поверить.

***

Каослана толкнул дверь комнаты и замер на пороге, невидимый в тени коридора. Фаенон сидел на кровати, скрестив ноги, и с видом великомученика тыкал пальцем в тетрадь по математике. Ривер стоял напротив, багровый от возмущения, сжимая подушку не для боя, а как щит, который он прижимал к груди, словно спасаясь от невидимого врага. — …семью восемь — пятьдесят шесть! — отчеканил Фаенон тоном, не терпящим возражений. — Это же просто, Ривер! Таблица умножения! — Я не понимаю, зачем мне знать, сколько будет семью восемь! — взорвался Ривер. Его голос звенел от искренней, почти отчаянной обиды. — Я хочу быть пожарным! При пожаре никто не спрашивает таблицу умножения! — А если надо посчитать, сколько воды в шланге? — Воду считают вёдрами! — Дурак! — Сам дурак! Они не заметили Каослану. И в этом была вся суть: их ссора была плотной, почти осязаемой — как старое одеяло, которое они вдвоём натягивали в разные стороны, но никак не могли разорвать. Он смотрел на них и думал о том, что эти крики, эти летящие друг в друга слова — на самом деле не ссора. Это их способ быть вместе. Способ чувствовать друг друга, когда мир вокруг слишком большой и страшный. Ривер вдруг разжал пальцы. Подушка упала на пол с мягким стуком. Он шагнул к Фаенону, схватил его за ворот рубашки — резко, грубо — но не ударил. Вместо этого притянул к себе и уткнулся носом в светлую макушку брата. — Ты воняешь, — пробормотал он обиженно, и голос его дрогнул. — Это ты воняешь, — отозвался Фаенон, но его голос уже срывался от сдерживаемого смеха. Он обнял Ривера в ответ — неуклюже, по-медвежьи, похлопывая по спине, словно тот был младенцем, которого нужно успокоить. — Ладно… семь на восемь — пятьдесят шесть. Я запомнил. — Вот и молодец, — прошептал Ривер ему в плечо, и в этом шёпоте было больше любви, чем в сотне громких слов. Каослана тихо прикрыл дверь. Они его не видели, и не нужно. Он прислонился спиной к холодному косяку, закрыл глаза и улыбнулся. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, медленно разливалось тепло, густое и сладкое, как тот редкий мёд, которым их угощала повариха на Новый год. Он отлепился от косяка и пошёл по коридору, оставляя братьев наедине.