Часть 11. День Рождения и Решение

***

Утро началось с грохота. Фаенон и Ривер ворвались в его комнату раньше будильника — шумные, растрёпанные, пахнущие сном и детским нетерпением. Они налетели на него с двух сторон, как щенки, дорвавшиеся до хозяина, и Каослана, ещё не до конца проснувшийся, успел только прижать их к себе, чувствуя, как щекотят его нос их непослушные вихры. — С днём рождения! — заорали они хором, и от этого крика, казалось, задрожали стены. — Вы чего так рано? — пробормотал он, пряча улыбку в подушку. — Мы не спали, ждали, — сказал Ривер, отстраняясь первым. Он всегда отстранялся первым, словно боялся, что тепло привяжет его слишком сильно. — Вот. Он протянул самодельную открытку и небольшую коробочку, перевязанную простой ниткой. Каослана сел на кровати и осторожно развернул открытку. На плотном листе был нарисован звёздный небосвод — синие разводья акварели, — а из пластилина вылеплены три силуэта: два маленьких и один большой, держащиеся за руки. Рядом — солнышко с кривоватыми лучиками и луна с улыбкой. Всё покрыто блёстками, которые теперь осыпа́лись на одеяло. Внизу корявые, старательно выведенные буквы: «С днём рождения, брат!». — Мы сами делали, — гордо сказал Фаенон. — Я лепил, а Ривер клеил. — А я придумал солнце и луну, — добавил Ривер, пряча глаза. — Чтобы у тебя всегда был свет, даже ночью. Каослана провёл пальцем по пластилиновым фигуркам — грубым, тёплым, хранящим отпечатки детских пальцев. Комок подкатил к горлу, и он сглотнул, стараясь не показать, как сильно его это тронуло. — Спасибо. Это лучший подарок. — Там ещё коробка, — напомнил Фаенон, подпрыгивая на месте. Он открыл. Внутри лежала грубо слепленная из пластилина подвеска в виде солнца, раскрашенная золотой краской. К ней была привязана тонкая верёвочка. — Мы хотели сделать тебе оберег, — объяснил Ривер шёпотом, словно доверяя великую тайну. — Чтобы ты не боялся. — Я не боюсь, — улыбнулся Каослана. Он поднёс подвеску к свету, и золотая краска тускло блеснула. — Повешу на зеркало. Будет меня встречать каждое утро. Фаенон просиял, а Ривер кивнул, всё ещё не поднимая глаз, но было видно — доволен. В дверь постучали. Вошла Цифер, за ней — Кастория, державшая большую коробку, перевязанную атласной лентой. Цифер, как всегда, была в чёрном, но сегодня на её чокере поблёскивала та самая монетка с кошачьим профилем — подарок Каосланы. — Это от нас двоих, — сказала она, кивая на коробку. Каослана открыл и замер. На мягкой подушке лежала плюшевая химера — тёмно-фиолетовая, почти ночная, с золотой мордочкой, белыми рожками и длинным хвостом, на конце которого алело острое сердечко. Крылья, аккуратно связанные крючком, казались готовыми расправиться и унести её прочь. — Это Лучик, — тихо сказала Кастория. — Я связала, Цифер придумала хвост. Химеры, говорят, отгоняют кошмары и приносят удачу. — И вообще, — добавила Цифер, скрестив руки, — у тебя теперь будет свой талисман. Не потеряй. Каослана осторожно взял Лучиков в руки. Игрушка была мягкой, тёплой, словно впитала в себя заботу, вложенную в каждую петельку. Он прижал её к груди и почувствовал, как внутри что-то медленно отпускает — невидимый узел, затянутый годами одиночества. — Спасибо. Я буду беречь. — А он летает? — спросил Фаенон, трогая крылья кончиком пальца. — Только в твоём воображении, — серьёзно ответила Кастория. Все засмеялись — легко, беззаботно, как смеются только те, кому сейчас хорошо и ничего не угрожает. Чуть позже, когда Каослана пришёл в бутик на съёмку, Аглая встретила его с небольшим свёртком в руках. Она протянула его без лишних слов, только улыбнулась уголками губ. — С днём рождения. Это не плата за работу. Это подарок. Внутри лежал сертификат на курсы профессиональных моделей — плотная бумага с золотым тиснением, от которой пахло типографской краской и чем-то ещё. Может, обещанием. — Я подумала, — сказала Аглая, — раз ты хочешь серьёзно этим заниматься, тебе нужно образование. Курсы платные, но я договорилась о скидке. Остальное оплачу я. Каослана смотрел на сертификат, и перед глазами всё плыло. Он думал о том, сколько людей за последние месяцы поверили в него — просто так, без гарантий, без выгоды. Анаксагор, Аглая, Трибиос, даже Цифер с её вечными подколами. Они не были ему роднёй по крови, но стали чем-то большим. Семьёй, которую он выбрал сам. Или которая выбрала его. — Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Не благодари. Лучше работай. — Аглая легонько хлопнула его по плечу. — И помни: у тебя всё получится. Я редко ошибаюсь в людях. Он кивнул, не в силах больше ничего сказать, и пошёл переодеваться. В кармане лежала открытка от братьев, а на груди, под рубашкой, он чувствовал тепло — словно Лучик и правда отгонял все кошмары, даже те, что приходили средь бела дня.

***

Через неделю после дня рождения Каослана подал документы на выход из приюта. В коридоре пахло казённым мылом и старой краской — запахами, которые он знал с четырнадцати лет и которые, казалось, навечно въелись в его кожу. Он шёл по этому коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Четыре года. Четыре года он мечтал покинуть эти стены, а теперь, когда час настал, внутри поселилась странная, липкая тревога. Не за себя — за братьев, которые останутся здесь без него. Директриса Фули приняла его в своём кабинете — строгой, почти аскетичной комнате с высокими шкафами, забитыми папками. Она была женщиной лет пятидесяти, с острым, как у хищной птицы, взглядом и седыми волосами, собранными в тугой, безжалостный пучок. Каослана никогда не видел её улыбающейся по-настоящему, но и зла она ему не делала. Просто была частью системы — такой же неумолимой, как смена времён года. — Садись, Каослана, — сказала она, не поднимая головы от бумаг. Её голос был сухим, как шелест казённых бланков. — Я изучила твоё дело. У тебя хорошие характеристики. Но есть вопросы. Он сел на край стула, чувствуя себя так, словно его посадили на скамью подсудимых. Под её внимательным, ничего не упускающим взором он ощущал себя прозрачным — все его страхи, все его тайные надежды лежали перед ней как на ладони. — Жильё у тебя есть? — Да, временно. Предоставила Аглая, модельер. — Договор аренды? — Пока устно, но она обещала оформить. Фули поджала губы — тонкую, бескровную линию — и отложила ручку. — Опекун нужен. Ты сирота, и хотя тебе уже восемнадцать, для оформления многих документов, для получения выплат и пособий на время учёбы требуется официальный опекун или попечитель. У тебя есть кто-то на примете? Каослана растерялся. Он думал о жилье, о деньгах, об экзаменах — но об опекуне? Ему казалось, что в восемнадцать он станет полностью самостоятельным, а выходило, что система всё равно требует надзирателя. — Я… не думал об этом. — Подумай. — Фули положила перед ним чистый лист, словно предлагая начать жизнь с нуля прямо здесь и сейчас. — Если поступишь на очное обучение, тебе будет положена стипендия и помощь от государства. Но без опекуна бюрократические процедуры станут значительно сложнее. Я не запрещаю тебе выходить, но настоятельно рекомендую найти взрослого, кто сможет временно взять на себя формальности. — А если не найду? — Тогда придётся оформлять самостоятельное проживание с сопровождением соцработника. Это возможно, но менее удобно. Тебя будут проверять чаще, и любая мелочь может обернуться проблемой. Каослана вышел из кабинета с тяжёлым, будто налитым свинцом сердцем. Он думал, что самое трудное позади — заработать, найти жильё, не сломаться. Но оказалось, что впереди ещё один барьер, о котором он даже не подозревал. Система не отпускала его, держала за невидимые нити, и он чувствовал себя марионеткой, которая только начала резать верёвки, как обнаружила новые. Он остановился у окна в конце коридора и посмотрел на двор, где носились дети. Где-то там, среди них, были Ривер и Фаенон. Он представил, как они играют, смеются, ссорятся — живут своей обычной, ещё не отравленной взрослыми тревогами жизнью. И от этой картины внутри что-то медленно, но верно твердело. Я найду опекуна. Я справлюсь. Я вытащу их отсюда, чего бы мне это ни стоило. Он отлепился от подоконника и пошёл к выходу. Впереди был долгий путь, но он уже сделал первый шаг.

***

На следующий день, в выходной, когда школа отдыхала, а съёмок не было, Каослана пришёл к Аглае в бутик. Он не предупреждал о визите — просто знал, что она там, разбирает образцы тканей, как делала каждую свободную минуту. Ему нужно было с кем-то поговорить. Не с братьями — их он берёг от своих тревог, как от сквозняка. Не с Цифер — та сама была ребёнком, хоть и старательно это скрывала. С кем-то, кто поймёт и не осудит. Аглая сидела за большим столом, заваленным лоскутами, эскизами и цветными карандашами. Увидев его, она отложила ткань и сразу всё поняла по лицу. — Что случилось? — спросила она, и в голосе не было ни удивления, ни досады. Только готовность слушать. — Фули сказала, что мне нужен опекун, — выдохнул Каослана, опускаясь на край дивана. Слова падали тяжело, как камни в воду. — Для документов, для учёбы. А у меня никого нет. Я думал, в восемнадцать стану сам себе хозяин, а оказалось… оказалось, я всё ещё ребёнок в глазах системы. И без взрослого за спиной ничего не смогу. Аглая отложила ткань, вытерла руки о передник и села напротив. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — не как модельер на модель, а как человек, принимающий решение. — Я могу стать твоим опекуном. Каослана поднял голову. Внутри что-то оборвалось и снова связалось — уже по-другому. — Вы… серьёзно? — Почему нет? — Аглая пожала плечами, но в её глазах не было легкомыслия. — Я тебя знаю уже несколько месяцев. Ты ответственный, работаешь хорошо. И Анаксагор за тебя ручается, а он редко ошибается в людях. К тому же тебе нужна формальность, а не нянька. Я подпишу бумаги — и всё. Это не сделает меня твоей матерью, Каос. Но это даст тебе возможность двигаться дальше. Он молчал, переваривая. В голове крутилось: «почему?». Почему она, успешная, занятая, чужая по крови женщина, готова взять на себя эту обузу? Что она с этого получит? Словно прочитав его мысли, Аглая чуть улыбнулась. — Я тоже когда-то была одна. Без родителей, без поддержки. Мнестия, моя наставница, поверила в меня, когда никто не верил. Думаешь, я забыла? Такое не забывается. Это как долг, который передаётся по цепочке. Она помогла мне — я помогу тебе. А ты, когда придёт время, поможешь кому-то ещё. Так мир и держится. Не на деньгах, не на законах — на таких вот цепочках. Каослана слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно оттаивает. Не просто благодарность — глубже. Он вдруг понял, что все эти месяцы боялся не одиночества. Он боялся, что никто и никогда не увидит в нём того, кого стоит поддержать просто так, без выгоды. А сейчас перед ним сидел живой человек, который это делал. — Я… не знаю, что сказать. — Скажи «спасибо», — улыбнулась Аглая. — И хватит на сегодня тяжёлых разговоров. У меня ещё ткани не разобраны. — Спасибо. — Он выдохнул и вдруг добавил, сам не ожидая: — И ещё… Аглая, я решил, что воспользуюсь твоим подарком всерьёз. После учёбы пойду сразу на курсы. Хочу стать профессионалом, а не просто «парнем с фактурой». Хочу, чтобы вы с Анаксагором не пожалели, что в меня поверили. Аглая посмотрела на него — и впервые за весь разговор улыбнулась широко, открыто, по-настоящему. — Вот это правильный настрой. Иди, отдыхай. У тебя скоро экзамены. И помни: я теперь твой опекун. Так что не вздумай меня подвести. Он вышел на улицу, и мир вокруг показался ему чуть менее враждебным. Внутри всё кипело — от облегчения, от благодарности, от новой, ещё хрупкой, но уже ощутимой уверенности. У него теперь было не просто жильё. У него был человек, который официально, на бумаге, признал: «Я за него отвечаю». И от этого хотелось жить. Хотелось бороться. Хотелось доказать — и ей, и себе, и всему миру, — что он справится. Он шёл по вечерней Охеме, и в кармане лежал сложенный вчетверо листок — заявление на опекунство, которое Аглая подписала не глядя. Он сжимал его в кулаке, как самую большую драгоценность.