Часть 12. Экзамены, выпускной и переезд

***

Последние недели перед экзаменами слились для Каосланы в один бесконечный, душный марафон. Учебники, конспекты, исписанные мелким почерком листы — всё это громоздилось на его столе, как баррикада, за которой он пытался укрыться от собственного страха. Днём он сидел в приютской комнате, вцепившись взглядом в формулы и даты, пока Фаенон и Ривер возились на кровати, стараясь не шуметь. Вечером — выходил на съёмки, где нужно было улыбаться и выглядеть уверенным, хотя внутри всё дрожало от недосыпа и тревоги. Ночью — снова учебники, пока глаза не начинали слипаться, а буквы не расплывались в мутные пятна. — Ты чего такой хмурый? — спросил как-то Ривер, отрываясь от своего комикса. — Экзамены, — коротко ответил Каослана, не поднимая головы. — А они страшные? — Нет. Просто важные. Он не хотел их пугать. Не хотел, чтобы братья видели, как у него трясутся руки, когда он думает о провале. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел: если он не сдаст, если не получит аттестат, если не поступит — что тогда? Вся его хрупкая, с таким трудом выстроенная жизнь рухнет, как карточный домик. И братья останутся в приюте, а он — на улице, с пустыми руками и свинцовым грузом вины. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, он забегал в кабинет Анаксагора. Учитель молча кивал, доставал из ящика дополнительные задания и пододвигал к нему через стол. — Решай, — говорил он. — Ошибёшься — разберём. Не ошибайся — поймёшь, что можешь. И Каослана решал. Ошибался, стирал, решал снова. В этом было что-то успокаивающее: чёткие условия, однозначные ответы. Не то что в жизни, где никогда не знаешь, какой выбор окажется правильным. В день первого экзамена он проснулся за час до будильника. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя в комнате было прохладно. Братья ещё спали — Фаенон, как всегда, раскинулся на кровати, Ривер свернулся калачиком у стены. Лучик, плюшевая химера, подаренная Касторией, сидел на подушке, и его золотая мордочка тускло блестела в предрассветном сумраке. Каослана умылся ледяной водой, оделся в чистое, проверил паспорт и ручки — три штуки, на случай, если одна откажет. В коридоре он столкнулся с Цифер. Она стояла, прислонившись к стене, и крутила в пальцах монетку на чокере. — Ты сегодня? — спросила она, и в голосе не было обычной насмешки. — Да. — Не волнуйся, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Ты умнее, чем кажешься. И вообще… ты справишься. Я знаю. — Спасибо. Она кивнула и исчезла в полумраке коридора — так же бесшумно, как всегда. В школе Анаксагор встретил его у дверей аудитории. Положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую, успокаивающую. — Спокойно, — сказал он. — Дыши. Вспоминай всё, что решали. У тебя получится. Ты не один год к этому шёл. Каослана кивнул и вошёл. В аудитории пахло мелом и старыми досками. Он сел за парту, разложил ручки, глубоко вдохнул и открыл бланк. Первые минуты были самыми страшными: буквы плясали перед глазами, мысли путались, и ему казалось, что он вот-вот провалится в эту пустоту и не вынырнет. Но потом — словно щёлкнуло что-то в голове. Он вспомнил слова Анаксагора. Вспомнил лицо Аглаи, когда она сказала: «Ты справишься». Вспомнил братьев, которые ждали его дома и верили, что у него всё получится. И он начал писать. Медленно, сосредоточенно, не позволяя себе отвлекаться. Часы тянулись, как резина, но он не замечал времени. Только когда объявили об окончании, он отложил ручку и выдохнул — словно сбросил с плеч невидимый груз. — Ну как? — спросил Анаксагор, когда он вышел в коридор. — Не знаю. Сделал всё, что мог. — Этого достаточно. Ты сделал всё, что мог, — значит, большего и не требовалось. Следующие экзамены шли похоже: волнение, сосредоточение, усталость. Но с каждым разом он чувствовал себя увереннее. И однажды, выходя из аудитории после последнего испытания, он вдруг понял, что больше не боится. Не потому, что стал умнее или смелее. А потому, что за эти недели он доказал самому себе: он может. Может сдавать экзамены, может работать, может заботиться о братьях. Может жить — не выживать, а именно жить.

***

Выпускной вечер проходил в школьном актовом зале. Пахло цветами, лаком для волос и лёгкой, едва уловимой грустью — той самой, что приходит в моменты прощания с чем-то важным. Выпускники в нарядной одежде толпились у сцены, учителя улыбались, и в воздухе висело ощущение конца и начала одновременно. Конец школьной жизни, начало взрослой — пугающей, манящей, неизвестной. У Каосланы не было родителей, которые могли бы сидеть в первом ряду и с гордостью смотреть, как он получает аттестат. Но в первом ряду сидели Аглая и Анаксагор. Аглая — в своём любимом льняном жакете, с идеально уложенными золотистыми локонами, — смотрела на него с той спокойной, уверенной теплотой, которую он так ценил. Анаксагор, в неизменном строгом костюме, сжимал в руках программку и делал вид, что ему всё равно, но Каослана знал: он волнуется. У входа топтались Ривер и Фаенон в одинаковых рубашках — Кастория помогла им погладить, и теперь они выглядели почти торжественно. Цифер стояла рядом, скрестив руки, и в её волосах поблёскивала простая заколка — единственное украшение, которое она себе позволяла. — Наш выпускник, — прошептал Фаенон, когда Каослана прошёл мимо, направляясь к сцене. — Ты как? — спросил Ривер, поймав его взгляд. — Нормально, — ответил он, и впервые за долгое время это слово не было ложью. Директор вручал аттестаты. Когда объявили «Каослана Эридан», он поднялся на сцену. Ступеньки показались бесконечными, каждая отдавалась в груди глухим эхом. Вот он, момент. Ради него он таскал поддоны на складе, не спал ночами, стоял перед камерой с приклеенной улыбкой. Он взял синюю корочку — твёрдую, чуть шершавую на ощупь, — и на мгновение замер. В зале было тихо, только щёлкали фотоаппараты. — Поздравляем, — сказала директор, и её голос прозвучал почти тепло. — Желаем успехов. Он спустился в зал, сжимая аттестат, и первым, кого он увидел, была Аглая. Она подошла, обняла его — крепко, по-матерински, и прошептала на ухо: — Горжусь тобой. Ты молодец. — Спасибо, — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Анаксагор молча кивнул, но в его глазах, обычно надменных и отстранённых, промелькнуло что-то очень тёплое — почти отцовское. Потом налетели братья. Фаенон бросился первым, повис на шее, едва не сбив с ног. — Ты теперь взрослый! — закричал он, и в его голосе звенел восторг. — Ты всегда был взрослый, — поправил Ривер, подходя медленнее, но тоже прижимаясь к плечу. Каослана почувствовал, как его пальцы вцепились в рукав пиджака — цепко, по-собственнически. Мой брат. Наш. Цифер подошла последней. Она не обнималась — не в её это было правилах. Просто встала рядом, скрестив руки, и усмехнулась. — Носитель аттестата. Выглядит странно. — Иди ты, — беззлобно отозвался Каослана. Они стояли в кругу, пахло цветами и летом, а в груди росло что-то большое, распирающее рёбра, — счастье? Облегчение? Он не мог подобрать точного слова. Но это было то, ради чего стоило пройти через всё. Ради этого момента. Ради этих людей. Вечер тянулся долго и сладко. Играла музыка, выпускники танцевали, смеялись, обещали друг другу не теряться. Каослана стоял в стороне, наблюдая, как Фаенон, забыв про торжественность, носится по залу с другими детьми, как Ривер тихо беседует с Касторией у окна, как Цифер что-то втолковывает Анаксагору, а тот слушает с непроницаемым лицом, но не перебивает. Аглая подошла к нему, встала рядом. — О чём думаешь? — О том, что всё получилось, — ответил он, не отрывая взгляда от братьев. — Я боялся, что не справлюсь. А теперь… теперь даже не верится. — Привыкай, — улыбнулась Аглая. — Ты только начал. Дальше будет интереснее. Он кивнул. Впереди был переезд, новая жизнь, заботы и радости. Но сегодня — только сегодня — можно было просто стоять и дышать. Просто быть с теми, кто стал его семьёй. Когда вечер закончился и гости разошлись, Каослана вышел на школьное крыльцо. Братья уже ждали его, сонные, но счастливые. Фаенон прижимал к груди плюшевого щенка, Ривер зевал, но не жаловался. Каослана обнял обоих за плечи и повёл домой — в приют, который скоро перестанет быть их домом. Ночь была тёплой, звёздной, и в воздухе пахло летом. Он смотрел на звёзды и думал: «Всё только начинается».

***

Через неделю после выпускного Каослана начал собирать вещи. Комната в приюте, где он прожил четыре года, вдруг показалась ему чужой — голые стены, пустые полки, матрас, с которого сняли постельное бельё. Всё, что накапливалось годами, уместилось в одну потрёпанную сумку и картонную коробку. Только на тумбочке ещё стоял Лучик — плюшевая химера с золотой мордочкой, — а на стене висел рисунок братьев: три пластилиновые фигурки под звёздным небом. Он снял его осторожно, словно боялся повредить, и положил поверх вещей. — Всё заберёшь? — спросила Цифер, прислонившись к дверному косяку. В её голосе не было ни насмешки, ни грусти — только странная, не свойственная ей тишина. — Всё, — ответил он, не оборачиваясь. Братья помогали молча. Фаенон то и дело шмыгал носом, делая вид, что это от пыли. Ривер несколько раз выходил в коридор и возвращался с красными глазами, но на все вопросы отвечал односложно: «Нормально». Каослана не давил. Он знал, что слова сейчас не помогут — только время и его обещание, которое он собирался сдержать. — Ты чего? — спросил он всё-таки, когда Ривер в очередной раз замер у порога. — Ничего. Пыль попала. Фаенон подошёл сзади и молча обнял брата, прижавшись щекой к его спине. — Мы будем к тебе приезжать? — Конечно. В любое время. У вас будет своя комната. Настоящая, с кроватями и письменным столом. Фаенон кивнул, уткнувшись лицом в его футболку, и затих. Приехала Аглая на небольшой, но аккуратной машине. Она вышла, окинула взглядом собранные вещи и кивнула. — Вещи грузи. Анаксагор поможет. Учитель, стоявший рядом, взял самую тяжёлую сумку без единого слова. Каослана хотел возразить — мол, я сам, — но осёкся. Он вдруг понял, что эти люди не помогают ему из жалости. Они делают это, потому что он теперь — часть их жизни. И от этого осознания внутри что-то болезненно, но сладко сжалось. Через час всё было погружено. Каослана обвёл взглядом комнату в последний раз — пустую, гулкую, чужую, — и вышел в коридор. У дверей кабинета стояла Фули. Она не улыбалась, но в её остром взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. — Удачи, Каослана. Если что — обращайся. — Спасибо. Братья вышли следом. У ворот, под старым клёном, они остановились. Ривер смотрел в землю, покусывая губу. Фаенон шмыгал носом уже не скрываясь. — Ну, — Каослана присел перед ними, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я же не на край света. Всего полчаса на автобусе. Ривер вдруг всхлипнул — резко, по-детски, и тут же зажмурился, пытаясь спрятать слёзы. Фаенон бросился на шею первым, обхватив брата так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Ривер прижался следом, вцепившись пальцами в куртку, и плечи его мелко дрожали. — Не уезжай, — прошептал он в плечо Каосланы. — Не оставляй нас. — Я не оставляю. — Каослана обнял их обоих, чувствуя, как их сердца колотятся где-то у его груди. — Я просто буду жить в другом месте. А вы будете приезжать. И звонить. Каждый день. Обещаю. — Обещаешь? — спросил Фаенон, поднимая мокрое лицо. — Обещаю. Он поцеловал каждого в макушку — сначала Фаенона, потом Ривера, — встал и, не оглядываясь, направился к машине. Сзади всхлипывали братья. Цифер держала Касторию за руку, и её лицо было каменным — но пальцы сжимали ладонь подруги так, что побелели костяшки. Аглая отвернулась к окну, делая вид, что поправляет зеркало. Анаксагор просто положил руку Каослане на плечо и сжал — коротко, сильно. — Ты справишься, — сказал он тихо. Машина тронулась. Каослана смотрел в боковое зеркало: братья стояли у ворот, маленькие, растерянные, махали руками. Фаенон кричал что-то, но слов было не разобрать. Потом они стали точками. Потом исчезли за поворотом. Каослана отвернулся и закрыл глаза. В груди было пусто и тяжело одновременно — словно он оставил там, у ворот, часть себя. Но он знал, что делает это не для того, чтобы бросить. А для того, чтобы однажды забрать их навсегда. И эта мысль была единственным, что держало его на плаву, пока машина увозила его в новую, пока ещё чужую жизнь. Студия оказалась маленькой — одна комната с высоким, но мутноватым окном, кухонная ниша за старенькой ширмой и душ, в котором можно было только стоять, не поворачиваясь. Стены когда-то были белыми, но время и сырость окрасили их в желтоватый оттенок, а в углу, под потолком, темнело едва заметное пятно — след давней протечки. Пахло краской, старой бумагой и чем-то ещё — может, одиночеством, которое копилось здесь годами. — Не дворец, — сказала Аглая, оглядывая помещение с лёгкой гримасой. — Но жить можно. Первое время сойдёт. — Здесь прекрасно, — ответил Каослана, и это не было ложью. Он смотрел на облупившийся подоконник, на скрипучий деревянный пол, на единственную лампочку, свисавшую с потолка на витом шнуре, и чувствовал странное, почти забытое чувство. Это место было его. Только его. Здесь не было ни надзирателей, ни соседей по койке, ни казённого расписания. Здесь он сам решал, когда гасить свет. Они разгрузили вещи. Анаксагор, засучив рукава, прикрутил к стене небольшую полку для книг — тех немногих, что Каослана успел собрать за годы. Аглая повесила на окно простую светлую штору, которую привезла с собой («от прошлой коллекции осталась, всё равно пылилась»). Каослана расставил свои скудные пожитки: на тумбочку у кровати — Лучика, плюшевую химеру с золотой мордочкой. На зеркало в прихожей, на старую потёртую раму, повесил пластилиновое солнце — подарок братьев. Краска на лучах уже чуть потрескалась, но солнце всё так же улыбалось ему с зеркальной глади. — Ну, — Аглая хлопнула в ладоши, оглядывая результат. — Документы я подала. На следующей неделе подпишем опекунство. Ты теперь официально на свободе. Почти. — Спасибо, — сказал Каослана. — Я… даже не знаю, как отблагодарить. — Работай хорошо и не забывай про братьев. А всё остальное приложится. — Она накинула жакет и направилась к двери. — Если что — звони. Я всегда на связи. Анаксагор задержался у окна, глядя на вечернюю Охему, залитую золотисто-розовым закатом. — Город отсюда видно, — заметил он. — Хорошее место. Тихое. — Спасибо, — повторил Каослана. — Хватит благодарить. Ты сам это заслужил. — Анаксагор повернулся и, проходя мимо, на мгновение сжал его плечо. — И помни: одиночество — это не пустота. Это пространство, которое ты заполнишь сам. Чем захочешь. Они ушли. Дверь закрылась с мягким щелчком, и в студии воцарилась тишина — глубокая, непривычная, почти осязаемая. Каослана стоял посреди комнаты и слушал, как за окном шумит далёкая улица, как где-то наверху хлопает дверь, как в трубах гуляет вода. Он был один. Впервые за четыре года — совершенно, абсолютно один. Он сел на кровать — старенькую, с пружинами, которые жалобно скрипнули под его весом, — и посмотрел на Лучиков. Химера глядела на него золотыми глазами-бусинами, и в её мордочке ему почудилось одобрение. На зеркале тускло поблёскивало пластилиновое солнце. Он достал из кармана телефон, набрал сообщение братьям: «Я на месте. Всё хорошо. Завтра позвоню. Люблю вас». Ответ пришёл почти мгновенно — смайлик от Фаенона и короткое «Мы тоже» от Ривера. Он отложил телефон и лёг на кровать, не раздеваясь. Потолок над ним был белым, с едва заметной паутиной трещин, и в этих трещинах ему чудились знакомые созвездия. Он думал о братьях, которые сейчас, наверное, уже спят в своей комнате, прижимаясь друг к другу. О Цифер, которая наверняка сидит на крыше и смотрит куда-то в даль. О Кастории, которая вяжет при свете ночника, об Аглае и Анаксагоре, которые едут сейчас домой и, может быть, говорят о нём. Он был один — но не был одинок. Странное, новое чувство. — Ну что, — прошептал он в темноту, обращаясь не то к Лучику, не то к самому себе. — Начнём новую жизнь? За окном горели огни Охемы — тёплые, манящие, обещающие что-то хорошее. Впереди было лето, курсы, работа, поступление, бесконечные заботы и тревоги. Всё это потом. А сейчас он просто лежал в своей первой собственной комнате, слушал, как за стеной тихо играет чьё-то радио, и улыбался.