Часть 9

Финал Гран-при отгремел именно так, как ему и полагалось, ярко, громко, почти ослепляюще, накрыв арену волной оглушительных оваций. Илья Малинин забрал своё золото в мужском одиночном — уверенно, без тени сомнения, будто иначе и быть не могло. Василиса — в женском. Их победы обсуждали, пересматривали, разбирали по секундам, и на несколько часов мир фигурного катания принадлежал им двоим. Это была эйфория — чистая, искрящаяся, дурманящая. Но и она оказалась временной. Когда шум стих, когда отзвучали последние интервью и погасли софиты, осталась только тишина гостиничного номера, два раскрытых чемодана на полу и тягучее, сосущее под ложечкой ощущение, что что-то заканчивается. Илья молча складывал её вещи. Она сидела рядом, перебирая какие-то мелочи, но почти не смотрела на них. Они не разговаривали. Любое слово могло зацепить то самое, о чём оба думали, но боялись произнести вслух. А главное было простым и тяжёлым: они разъезжаются. Эти несколько месяцев — тренировки, соревнования, ночные разговоры, случайные прикосновения, смех до слёз и тишина, в которой было уютнее, чем где бы то ни было, — всё это вдруг оказалось сжато до пары чемоданов у двери. Следующая встреча — только в марте, на чемпионате мира. Если всё сложится. Если… Она заговорила первой, и голос прозвучал глухо, будто через силу: — Илья… Он остановился, но не повернулся сразу, всё ещё держа в руках какую-то её кофту. — М? Она смотрела на свои руки, сцепленные в замок слишком крепко, до побелевших костяшек. — Я не уверена, что это получится. — Что именно? — Мы. Расстояние. Разные страны, разное время, тренировки… — она покачала головой, запнулась. — Это всё выглядит нормально сейчас. Но когда мы разъедемся… Я боюсь, что мы просто не справимся. Слова повисли в воздухе — честные, без попытки сгладить или приукрасить. И от этой честности было ещё тяжелее. Илья не стал спорить. Он осторожно взял её руки в свои и опустился перед ней на корточки, заставляя смотреть на него, а не прятать взгляд. — Ну чего ты нос повесила? — спросил он тихо, мягко. Она нахмурилась, но руки не отняла: — Потому что это не так просто, как ты говоришь. — А раньше было просто? Мы же как-то дружили на расстоянии. — Отношения — это не дружба, — покачала она головой. — Согласен, — он кивнул и сильнее сжал её пальцы. — Но это не значит, что у нас не получится. Будем общаться. Созваниваться. Страдать от недосыпа из-за разницы во времени, — лёгкая усмешка тронула его губы. — Говорить друг другу, что любим. Последние слова он произнёс тише, и пауза после них стала мягче, интимнее. — И я постараюсь приехать к тебе в январе. Она моргнула, явно не ожидав этого: — Серьёзно? — Угу. Я же сказал, что разберёмся. Тишина уже не давила так, как раньше. Он всё ещё держал её руки, не отпуская, и в этом простом жесте было куда больше надёжности, чем в любых громких обещаниях. — Мы справимся, — сказал он спокойно. Без пафоса. Просто как факт, в который он уже верил за двоих. Она поднялась с кровати, высвободила руки и потянулась к спинке стула, где висел его свитер — тот самый, вязаный, который она стащила у него в самом начале этапов Гран-при. Накинула на плечи, утонув в мягкой шерсти, и рукава привычно закрыли пальцы. Илья наблюдал за ней, опираясь бедром о край стола. — Я его заберу с собой, — объявила она. — Свитер? — И духи, — добавила она быстро, словно боясь передумать. — Твои. Он приподнял бровь: — Зачем? — Чтобы ты был рядом, — ответила она, и только секунду спустя до неё самой дошло, как это прозвучало. Она резко выпрямилась, отступила на шаг и демонстративно скрестила руки на груди, будто отгораживаясь от собственной сентиментальности. — Фу, — выдала она с показной строгостью. — Какая же я стала… Ужас. Рядом с тобой размякаю, как пластилин. Она ткнула в него пальцем с самым обвинительным выражением, на какое была способна: — Ты плохо на меня влияешь, Малинин. Раньше я была Бессмертной, а теперь что? Киса своенравная. Он хмыкнул, даже не пытаясь оправдываться: — Значит, всё делаю правильно. Она запахнула его свитер плотнее, вдохнула знакомый запах и вдруг поняла, что уже не боится. Совсем.

***

Аэропорт жил своей отдельной, холодной жизнью — бесконечные объявления, гул чемоданных колёс, люди, которые вечно куда-то опаздывают или кого-то теряют. В этом потоке они стояли вчетвером, и время, ещё вчера такое щедрое, теперь сжималось до последних минут. Илья держал Василису за плечи, не убирая рук, будто пытался запомнить её в этом моменте до последней детали — как падает свет, как она щурится, как дрожат ресницы. Миша и Стивен деликатно отвернулись к табло вылетов и погрузились в изучение билетов с таким сосредоточенным видом, словно от этих бумажек зависела судьба всего мирового фигурного катания. — Пиши, — тихо сказал Илья, наклоняясь к её виску. Она кивнула, не поднимая глаз. И в следующий момент он обнял её крепче — так, будто это не прощание, а попытка удержать само время. — О, смотри, задержка рейса… — пробормотал Миша, уставившись на табло вылетов. — Удивительно, — согласился Стивен с точно таким же уровнем притворной вовлечённости. Хотя он все же кинул быстрый взгляд на Василису и Илью, целуются. Ясно, мешать не будут. Помешал Плющенко. — У тебя две минуты. Потом регистрация. Она кивнула и вдруг резко схватила Мишу за рукав: — Пойдём. — Куда? — На улицу. Тон не оставлял пространства для возражений. Миша переглянулся со Стивеном, пожал плечами и последовал за ней. Они вышли на улицу. Миша засунул руки в карманы и уставился на неё с тем осторожным вниманием, которое всегда предшествует непростым разговорам. Василиса тяжело вздохнула, переступая с пятки на носок, будто собираясь к прыжку. — Сразу скажу… не обижайся, ладно? — зачастила она. — И не считай это оскорблением. Я правда хочу помочь. Ты стал для меня близким другом, и даже если я этого не всегда показываю, я за тебя волнуюсь. Правда. Она сунула руку в сумку, выхватила сложенный вдвое чек и вложила ему в ладонь быстрым, почти сердитым движением. Миша машинально опустил взгляд. И глаза его сначала сузились, потом округлились, а потом практически выпали. — У твоей семьи долги. Я знаю, что это давит. Я хочу помочь. Он медленно поднял взгляд — в нём мелькнуло не возмущение, а сложная, трудно расшифровываемая смесь стыда и растерянности. — Это не просто так — проговорил он негромко, всё ещё глядя на цифры. — Для меня — просто. Для тебя — сейчас нужнее. — Василиса, это огромные деньги. Практически семьдесят тысяч долларов — не только за финал, но и за все этапы. Я не могу это взять. — Можешь, — отрезала она. — Это не так работает. Это твои победы. — И что? Мне их жалко стало? Нет. — Она раздражённо фыркнула, — Мне жалко тебя, если ты сейчас это не примешь. Он замолчал, провёл ладонью по лицу, и тишина эта была хуже любого спора. — Мне стыдно, — признался он наконец. Василиса моргнула. А потом шагнула ближе и легонько стукнула его ладонью по затылку. Он дёрнулся, удивлённо уставившись на неё: — Ты сейчас меня ударила? — Подкорректировала мышление, — спокойно уточнила она и смягчилась: — Я от чистого сердца. Не усложняй. Миша снова посмотрел на чек, потом на неё, и в его взгляде что-то неуловимо переменилось — будто лёд, который держался до последнего, наконец тронулся тонкой трещиной. — Ты понимаешь, что это… слишком? — Не слишком, ты мой родной, — ответила она просто, и это было сказано с такой спокойной, неколебимой уверенностью, что спорить сделалось почти бессмысленно. Они вернулись в здание аэропорта, и чек тяжёлым, горячим прямоугольником лёг во внутренний карман его брюк — невидимый, но ощутимый каждой клеточкой. Регистрация уже началась, табло подмигивало номерами стоек, и время, отпущенное на прощание, истекало с беспощадной точностью. Василиса быстро обняла Мишу — крепко, коротко, по-дружески, — а затем, прервав какой-то тихий разговор Ильи и Стивена, шагнула к Илье, приподнялась на носочки и чмокнула его в губы. Быстро. Почти по-деловому. Но глаза её предательски блеснули. Илья только и успел выдохнуть: — Я… А она уже схватила Стивена за руку и потянула за собой к стойке регистрации: — Пошли, опаздываем! Стивен обернулся через плечо, бросил на оставшихся парней удивлённый, почти растерянный взгляд и свободной рукой махнул им — то ли «пока», то ли «сами видите, что творится». Илья и Миша остались стоять посреди шумного зала, глядя вслед удаляющейся фигурке. Свитер с чужого плеча сползал с её плеча, но она даже не поправляла его.

***

Василиса откладывала возвращение домой до последнего — до той самой точки, когда оттягивать дальше становилось уже почти неприличным. Целая неделя в Канаде, лишние дни, которые она придумывала на ходу, оправдываясь перед тренером то акклиматизацией, то необходимостью отдохнуть после сезона. На самом деле ей просто не хотелось домой. До тошноты. До ледяного кома в животе, который рос с каждым часом, приближавшим её к неизбежному. Но вот она стояла перед дверью собственной квартиры. Родной подъезд, знакомый до трещинки на потолке, запах старой краски и чужого табака — всё то, что должно было бы означать «дом», но ощущалось иначе. Василиса перекрестилась. Ключ повернулся в замке с тихим, обречённым щелчком. Дверь открылась, и в ту же секунду в неё врезалась сестрёнка. — Ва-а-ася! Она выдохнула и обняла сестрёнку в ответ с той отчаянной нежностью, на какую способен только человек, вернувшийся туда, где его не ждали. Чемодан остался стоять в коридоре — сиротливо, никому не нужный, как и всё, что она привезла с собой. Из кухни доносился мерный стук ножа о деревянную доску — размеренный, методичный, почти гипнотический. Телевизор в гостиной бормотал что-то фоном, и в этом бормотании слышалось равнодушие, разлитое по всей квартире, как запах вчерашнего ужина. Отец вышел в коридор, когда она уже снимала куртку. — Ну, — сказал он, окинув её взглядом, в котором не было ни тепла, ни любопытства, только привычная оценка, — как всё прошло? — Прекрасно, — ответила она ровно. — Медаль привезла. Он кивнул коротко, сухо, бросил «молодец» и ушёл обратно к телевизору. Галочка поставлена, можно возвращаться к своим делам. Василиса аккуратно отстранила сестрёнку, всё ещё цеплявшуюся за её руку, и прошла на кухню. Мать даже не обернулась. Продолжала резать салат — методично, точно, с тем же ледяным спокойствием, которое Василиса помнила с детства и которое пугало её куда больше любого крика. — Медаль — это хорошо, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. — А лучше — деньги. Где чек? Василиса невольно опустила глаза. На нож. На то, как мать держала его. От неё можно было ожидать разного — Василиса знала это слишком хорошо. — Денег нет, — сказала она тихо, но ровно. Нож замер окончательно, повиснув в воздухе. Тишина стала плотной, почти осязаемой — такой, которую можно потрогать пальцами и обжечься. — Как это — нет? — Отдала. Другу. У него долги. Ему важнее. — В смысле — отдала? Кто тебе позволил распоряжаться такими деньгами? В этом «кто» уже не было вопроса — только претензия, только глухая, нарастающая ярость человека, у которого отняли то, на что он уже мысленно наложил лапы. Маленькая девочка влетела на кухню, как луч солнца в закупоренный подвал, не понимая, что попала не туда и не вовремя. — Вася! Покажи медаль! Василиса рефлекторно развернулась и притянула её к себе — крепко, почти отчаянно, зарываясь лицом в светлые волосы. Единственное, что здесь не было опасным. При ней родители никогда не ругались. Для неё они были самыми добрыми, самыми любящими — теми, кого Василиса сама никогда не знала. — Иди в комнату, поиграй, — произнесла мать спокойно. Ребёнок замялся, но спорить не привык. А Василиса всё не отпускала. Пальцы сжались сильнее — будто этим объятием можно было удержать хоть какую-то защиту, хоть какой-то островок безопасности. При сестрёнке они не посмеют. При ней они — другие. — Отпусти ребёнка. Она медленно, нехотя ослабила руки. Сестрёнка выскользнула из объятий, так и не поняв, почему вдруг стало так тихо и почему сестра смотрит на неё с такой отчаянной, нелепой нежностью. — Я потом покажу, — тихо пообещала Василиса, глядя, как маленькая фигурка исчезает в коридоре. Дверь в детскую закрылась. И вместе с ней исчез последний остров безопасности. — А теперь, — произнесла она всё тем же ровным, ледяным тоном, — расскажи мне подробно. Кому. Сколько. И почему ты решила, что можешь распоряжаться деньгами этой семьи. Василиса стояла, выпрямив спину, как перед прокатом, и чувствовала только одно — глухую, знакомую до боли пустоту внутри. Панцирь трещал по швам, но она всё ещё держалась. Пока держалась. Мать не повысила голоса. Она вообще редко его повышала — в этом не было нужды, когда одного взгляда хватало, чтобы воздух в комнате сворачивался в тугой, колючий ком. — Сядь. Василиса опустилась на край стула. — Куда ты дела деньги? Все. — Я же сказала. Отдала другу. У него долги. Его родители делают всё, чтобы он продолжал тренироваться. Им эти деньги нужнее. Каждое слово давалось с трудом, но она заставляла себя говорить ровно, не отводить взгляд, не показывать страх. Мать слушала, не перебивая, и от этого молчания становилось только хуже — как будто ей давали возможность выкопать себе яму поглубже. — То есть, другие родители делают всё. Им трудно. А мы, значит, нет? Мы для тебя ничего не делаем, раз ты считаешь правильным раздавать деньги направо и налево? — Но мы же не в долгах, — тихо возразила Василиса. — Это сути не меняет. За спиной скрипнула дверь. Отец вошёл в кухню, плотно прикрыл её за собой, и этот мягкий щелчок прозвучал громче выстрела. Василиса вздрогнула и поднялась со стула, сама не заметив, как ноги оттолкнули её вверх, в защитную стойку. — Это мои деньги, — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Я их заработала. — Ты их заработала только благодаря нашим усилиям, — отрезала мать. — Благодаря труду, который мы вкладывали в тебя годами. Внутри что-то щёлкнуло. Не громко — тихо, как трескается лёд под коньком перед самым падением. Она не знала, почему именно сейчас, почему эти слова — из сотен других, таких же холодных и безжалостных, — вдруг прорвали плотину. Но её понесло. — Неужели я для вас — только деньги? — голос повысился сам, без спроса. — Неужели больше ничего? Я столько всего делаю! Ради вас! Чтобы услышать хотя бы одно тёплое слово — просто слово! Но вы никогда, никогда этого не делаете! Она кричала. Слова вырывались наружу, как вода из прорванной трубы — с напором, с отчаянием, с той болью, которую она годами училась прятать за вежливой улыбкой и ровной спиной. — Ты ещё ничего не сделала, чтобы мы тобой гордились, — ответил отец. Василиса замерла, будто налетев на стену. — А все мои медали? Разве это не повод? Мной гордится мир — но не вы ! Её мать всегда быстро раздражалась, всегда вспыхивала мгновенно, будто сухой порох, и сейчас Василиса видела, как загорается знакомый, страшный огонь. — О каких медалях речь?! — выплюнула она. — Ты отдала семьдесят тысяч долларов какому-то другу! Она оттолкнула дочь с силой — та пошатнулась, ударилась плечом о косяк, — и стремительно вышла в коридор. Василиса бросилась следом, ещё не понимая, куда она направляется, но уже чувствуя: сейчас случится что-то непоправимое. Мать вошла в её комнату и первым делом рванула на себя дверцу шкафа — ту самую, где аккуратными рядами висели медали. Пальцы сдёрнули первую попавшуюся — золото с чемпионата России среди юниоров, — и швырнули её на пол с такой силой, что металл зазвенел о паркет. — Что ты делаешь?! — Василиса кинулась к ней. Вторая медаль полетела в стену. Третья — в угол. Мать выгребала их горстями, не глядя, как будто это был мусор, как будто каждая из них не стоила месяцев бессонных ночей, сорванных нервов, боли в мышцах и слёз, пролитых в подушку. — За эти железки мы должны тебя любить?! — голос матери звенел. — За эти побрякушки?! Толку от них — ровно столько же, сколько от тебя. Ноль. Василиса попыталась перехватить её руки — бесполезно. Медали выскальзывали из пальцев, гремели, разлетались по полу, и с каждой новой вспышкой ярости матери что-то внутри неё самой отрывалось и падало вместе с ними. Одна из медалей — тяжёлая, попала ей прямо в голову, над виском. Боль была резкой, мгновенной, и на секунду мир побелел. Но она не остановилась. Даже не вскрикнула. Продолжала хватать мать за руки, пытаясь удержать, спасти хоть что-то. — Пожалуйста, не надо! Это мои победы! Мои награды! Это вся моя жизнь! Слёзы хлынули сами — горячие, отчаянные, те, что она привыкла сдерживать любой ценой. Но сейчас цена оказалась слишком высокой. Мать вырвалась, схватила мусорное ведро, стоявшее у стола, и одним движением сгребла туда всё, что осталось на полке. Золото, серебро, — всё полетело в кучу, перемешалось, загремело жестяным, безнадёжным звоном. В коридоре послышалось какое-то движение, быстрые шаги. Максим накинул куртку на младшую сестрёнку, взял её за руку и повёл к выходу. Ребёнку нечего было слушать эти крики. Нечего было видеть, как их семья разваливается на куски под звон медалей. Василиса уже не кричала. Просто стояла, прижав ладони к лицу, и беззвучно тряслась, глядя сквозь пальцы на то, как её жизнь оказывается в мусорном ведре, как закрывается крышка, как мать выпрямляется, тяжело дыша, и смотрит на неё с той же холодной, беспощадной ясностью, с какой смотрела всегда. А потом её выставили за дверь. Буквально — схватили за плечо, толкнули в спину, и она оказалась на лестничной клетке, даже не успев понять, в какой момент это произошло. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным стуком — тем самым, который не предполагает возвращения. Щёлкнул замок. Тишина навалилась оглушающая. Василиса стояла на холодном бетонном полу подъезда, прижимая дрожащие пальцы к губам, и всё ещё слышала в ушах звон своих медалей — тех самых, которые она везла домой с таким трудом, с такой надеждой, что хотя бы одна из них заставит родителей посмотреть на неё иначе. Ошиблась. Снова. Она вышла на улицу и остановилась. Просто встала посреди тротуара, обхватив себя руками за плечи, и медленно, почти бессмысленно оглянулась по сторонам. Куда идти? Зачем? В голове было пусто и гулко, как на заброшенной арене после финального проката, когда свет уже погасили, а зрители разошлись, и только ты один стоишь на льду в тишине. Ночь стояла холодная, безжалостно ясная, и ветер пробирал до костей почти мгновенно. На ней была только тонкая футболка и брюки — то, в чём она сидела дома, то, в чём её вытолкали за порог. Ни куртки, ни шапки, ни шарфа. В кармане брюк лежал телефон, зарядки оставалось процентов тридцать; в другом — смятая купюра в пятьсот рублей. Всё её имущество на данный момент. Детская площадка во дворе была пустой. Она нашла качели, опустилась на холодное сиденье, ждала. Это было частью давно отрепетированного сценария: из дома её выгоняли не впервые. Обычно мать остывала через полчаса, самое большее — через час, и отправляла Максима на поиски. Тот выходил молча, садился рядом на корточки и говорил что-нибудь простое, отчего становилось чуть легче. Но сегодня прошло больше часа. В окнах на пятом этаже горел свет, двигались тени — там продолжали жить, будто ничего не случилось. Холод подбирался исподволь: сначала онемели пальцы, потом заныли плечи, дрожь стала почти непрерывной. Кожа на руках покрылась мурашками и побелела, дыхание вырывалось облачками пара и тут же уносилось ветром. Она смотрела на телефон. Кому звонить? Илье? Экран высветил его имя, и палец завис над кнопкой вызова — но она не нажала. А что он сделает? Он в другой стране, за тысячи километров, со своими тренировками, своими проблемами. Слышать его голос сейчас было бы невыносимо — потому что он не смог бы её обнять, а она не смогла бы объяснить, почему всё так вышло. Тренеру? Стыдно. До жгучего, парализующего стыда — признаться, что собственная мать вышвырнула её из дома, как ненужную вещь. Больше вариантов не было. Вот в такие моменты и понимаешь, насколько ты на самом деле одинок. Когда на часах поздняя ночь, ты сидишь на детской площадке в одной футболке, и некому позвонить — не потому, что телефон разрядился, а потому, что нет такого человека, которому можно сказать: «Мне некуда идти, помоги». Единственные люди, которых она хотела бы видеть рядом прямо сейчас, которые точно бы приехали — они все находились в других странах, в других часовых поясах, в других жизнях. И вмешивать их в это было неправильно. У них своих проблем хватает. Нельзя вешать на них ещё и себя — такую сломанную, такую неудобную, такую ненужную собственным родителям. А чего она ждала? Что однажды они посмотрят на неё иначе? Что медали в шкафу заставят их полюбить? Мать была права — от этих медалей толку нет, если в жизни нет любви. Можно выиграть всё золото мира, обойти всех соперниц, стоять на пьедестале под гимн — и вернуться в пустой дом, где тебя никто не ждёт. Илья проявил к ней капельку теплоты — самую малость, просто был рядом, смотрел так, как никто никогда не смотрел, — и она как дура влюбилась, растаяла, поверила, что достойна хоть чего-то хорошего. А оказалось — нет. Почему жить так трудно? Почему каждую победу нужно вырывать зубами, а потом оказывается, что она никому не нужна? Почему люди, которые должны любить тебя просто за то, что ты существуешь, требуют каких-то железок, каких-то чеков, каких-то доказательств твоей состоятельности? Она раскачивалась на качелях — медленно, безвольно — и чувствовала, как холод забирается всё глубже, под кожу, под мышцы, куда-то в самую сердцевину, где ещё теплилось что-то живое. Прошло два часа. Никто не вышел. Она осталась одна — по-настоящему. И в этом одиночестве было столько ясности, что становилось почти страшно.

***

Из подъезда наконец вышел брат. Василиса вскочила с качелей, сердце дёрнулось глупой, почти детской надеждой, но уже через секунду оборвалось и полетело вниз. Он шёл не один — он катил за собой её чемоданы. Те самые, которые она оставила в коридоре, даже не успев распаковать. Максим двигался быстро, оглядываясь на окна пятого этажа, проверяя, не следит ли кто. Лицо у него было уставшее, серое, с плотно сжатыми губами и затравленным взглядом человека, который давно перестал ждать от родителей чего-то хорошего. Он подошёл почти вплотную, молча сунул ей в руки ручки чемоданов и тут же вложил в ладонь деньги — несколько смятых купюр, видимо всё, что смог наскрести у себя. — Мне сказали выкинуть твои вещи, — произнёс он тихо, будто их могли услышать даже здесь. — Я видел, что ты сидишь. Возьми деньги и уходи. Сейчас. Пожалуйста. — Но куда мне идти? — голос дрогнул, сорвался. — Почему они так поступают? Мы же их дети, Макс. Мы же их дети… Он покачал головой. Медленно, тяжело, с той безнадёжной усталостью, которая копилась годами. Если бы он мог оправдать родителей, он бы это сделал — Василиса видела по его глазам, что он честно пытался, искал хоть какое-то оправдание, хоть какую-то лазейку. Но оправданий не было. Тёплых отношений в их доме не водилось никогда. Он обнял её. Впервые за долгое, очень долгое время — не просто по-братски хлопнул по плечу, а обнял по-настоящему, крепко, зажмурившись до цветных кругов. — Уходи, — повторил он ей в макушку и разжал руки. — Просто уходи. Она смотрела, как он возвращается к подъезду, как на секунду замирает перед дверью, распрямляя плечи, будто собираясь с духом, и как исчезает внутри. Василиса осталась одна во дворе с двумя чемоданами, горстью мятых купюр и телефоном. Ночь стояла глубокая, почти два часа ночи, она опустилась на корточки, раскрыла первый чемодан и первым делом вытащила свитер. Тот самый — вязаный, с флагом Америки, всё ещё хранящий его запах. Натянула через голову, ткнулась носом в воротник и на секунду замерла, впитывая это тепло — не физическое даже, а другое, душевное, единственное, что сейчас грело по-настоящему. В чемодане нашлась и куртка — старая, пуховая, не самая красивая, но тёплая. Она застегнулась до самого горла и впервые за несколько часов перестала дрожать. Дальше нужно было думать. В отель не пустят — восемнадцати нет, и никакая слава фигуристки здесь не поможет. Ехать не к кому. Адресов, где её ждали бы в два часа ночи, не существовало. Она стояла посреди пустого двора, переминаясь с ноги на ногу, и перебирала варианты, которые таяли один за другим, как снег на ладони. Академия. Можно в академию — там всегда кто-то есть, охрана на въезде, ночной администратор, пустующие комнаты для иногородних спортсменов, которые остаются на сборы. Евгений Викторович давно настаивал, чтобы она переехала жить на территорию академии, — говорил, что так удобнее, что не придётся тратить время на дорогу, что условия хорошие. Но родители запрещали наотрез: им нужно было, чтобы она всегда находилась под контролем, в зоне досягаемости, под рукой. Сейчас запрещать было некому. Сейчас можно было всё. Она вызвала такси, забросила чемоданы в багажник и села на заднее сиденье, прижимая телефон к груди. Машина тронулась, поплыли за окнами тёмные улицы, и странное дело — внутри вдруг стало тихо. Не пусто, не больно — тихо. Как будто всё, что копилось годами, разом оборвалось и схлынуло, оставив после себя выжженное, но спокойное поле. Она не знала, специально ли мозг подкидывал ей этот выброс эндорфинов, чтобы уберечь от безумия, чтобы не дать сломаться окончательно, но иначе объяснить эту внезапную, почти невесомую лёгкость она не могла. Всё закончилось. Самое страшное уже случилось — и она всё ещё жива. Свободна. И впереди — академия, лёд, тренировки, и люди, которым она небезразлична, пусть даже они сейчас далеко.

***

Такси высадило её у ворот академии глубокой ночью. Василиса расплатилась, невольно поморщившись при взгляде на сумму: слишком дорого, непозволительная роскошь для человека с пятьюстами рублями в кармане и неопределённым будущим. Но выбора не было — не ночевать же на улице. Пропуск, к счастью, оказался при ней. Охранники на въезде узнали её, кивнули без лишних вопросов и пропустили внутрь. Территория академии спала, укутанная темнотой, но в главном корпусе ещё горел свет — редкие жёлтые окна на втором этаже говорили о том, что кто-то здесь точно не спит. Она вошла в холл и замерла на пороге. За стойкой ресепшена сидел Евгений Викторович. Он склонился над ноутбуком, что-то быстро печатал, хмурился экрану и, кажется, совершенно не собирался спать этой ночью. Увидев движение, он поднял голову — и замер, не донеся пальцы до клавиатуры. Перед ним стояла его золотая девочка: растрёпанная, заплаканная, в чужом свитере, с двумя чемоданами и таким выражением лица, какое бывает у людей, переживших за вечер целую жизнь. Василиса стыдливо опустила взгляд, чувствуя, как к глазам снова подступает предательская влага. Она надеялась на этот разговор — но не сейчас. Не так скоро. Она думала, что успеет прийти в себя, привести мысли в порядок, подобрать правильные слова. А вместо этого стояла перед тренером посреди ночи — жалкая, потерянная, неспособная даже внятно поздороваться. Она что-то промямлила — кажется, «простите» и «я не знала, куда ещё идти», — но слова выходили скомканные, рваные, совершенно не те, что она репетировала в такси. — Что случилось? — Меня выгнали. Евгений шагнул к ней и обнял по-отцовски, ладонью придерживая затылок, и сказал негромко, но твёрдо: — Разберёмся. Одно слово — но сколько в нём было веса, уверенности, обещания. Она уткнулась лицом в его плечо и на секунду позволила себе просто не думать. Он отстранился первым, оглядел её ещё раз — уже деловым, оценивающим взглядом, — и кивнул куда-то в сторону лестницы: — Иди в двенадцатую. Там свободно, чисто, постельное есть. Отдыхай. Все разговоры — завтра. Василиса хотела что-то сказать — спасибо, наверное, или «я отработаю», или ещё что-то такое же глупое и ненужное, но Плющенко мягко подтолкнул ее к лестнице.

***

В комнате было тихо — так тихо, что звон в ушах казался отдельным живым существом. В углу монитора мигала иконка непрочитанного сообщения, но смотреть на экран не было сил. Она устала. Не телом — спортивная академия давно приучила мышцы к нагрузке, к этой сладкой, выматывающей боли после тренировок, — а чем-то другим, чему названия нет. Чем-то липким и серым, что оседало на рёбрах изнутри и мешало сделать глубокий вдох. Она обещала ему. Когда она улетала, держал её за запястья — так крепко, будто пытался нащупать пульс не только крови, но и здравого смысла, — и просил: «Пообещай мне, что больше никогда». И она пообещала. Легко пообещала, потому что рядом с ним всё отступало. Рядом с ним даже самые страшные мысли становились просто глупыми тенями в углу, а тяжесть растворялась в тепле его ладоней. Но сейчас его не было. Был только континент между ними и это вязкое ощущение, что жизнь катится под откос, и она не знает, где нажать на тормоз. Что она делает не так? Почему у других получается просто жить, а у неё каждое утро — это маленькая война за право встать с кровати? Ей нужно было перезагрузиться. Ей нужно было, чтобы немощь в душе сменилась хоть чем-то острым и понятным. Василиса закрылась в ванной комнате. Давно, очень давно она не возвращалась к этому. Уже давно лезвия коньков служили только для опоры тела на льду, для скольжения, для побед. Вода из крана текла холодная, Василиса умылась, подставив руки под поток воды. Нет, в себя она не смогла прийти. Она глубоко вздохнула когда лезвие рассекло нежную кожу запястья, вскрывая вены, и заглушая внутреннюю боль. Она закатила глаза, согнувшись пополам, как под кайфом. В тот момент не было ни злости, ни истерики. Было только странное, ватное спокойствие. Тишина внутри головы стала абсолютной, даже звон в ушах пропал. Это было похоже на погружение под воду. А потом пришла вялость. Это чувство она не ожидала. Обычно после всплеска адреналина становилось легче дышать. Но сейчас всё пошло иначе. Тепло растеклось по запястью и предплечью так быстро, словно внутри лопнула невидимая перемычка, и она почувствовала, как кровь застучала в висках быстрее, чем следовало. Сердце ухнуло и понеслось вскачь. Она опустила взгляд. Белая фаянсовая раковина уже была в алых разводах. Капли падали с глухим, отчетливым стуком, который в тишине комнаты звучал как удары метронома, отсчитывающего последние секунды ее жизни. «Я не хочу умирать. Господи, я не хочу. Я просто хотела, чтобы перестало болеть здесь, — она ударила свободной рукой по груди, испачкав футболку, — а не это. Не так». Её охватил животный, липкий страх. Мысли о суициде никогда не приходили ей в голову, она всегда презирала эту идею, считая себя бойцом. А сейчас она стояла, боец, испуганная до дрожи в коленях, и смотрела, как жизнь утекает слишком ярко и слишком быстро. Она рванулась из ванной в комнату, едва не споткнувшись о порог. Взгляд заметался по комнате — форма, полотенце, книги. Схватив свитер, она прижала его к руке с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Боль в самой ране была тупой, странной, но страх делал её оглушительной. В дверь никто не стучал. В коридоре было тихо. Скоро подъем, скоро тренировка, скоро все увидят... Стыд накрыл её с головой, жаркий, как температура. Как она объяснит, что та, кто должна быть образцом выносливости, настолько слаба духом? Она представила лицо врача, который будет смотреть на неё с профессиональным, брезгливым сочувствием. Этот стыд был почти хуже смерти. Но кровь не останавливалась. Ткань быстро становилась тяжелой и мокрой. Сердце, загнанное паникой, колотилось где-то в горле, и с каждым его ударом она чувствовала, как пульсирует в поврежденном месте. Она понимала физиологию — страх учащает пульс, адреналин гонит кровь быстрее. Она сама себе устраивала переливание на пол. От осознания собственной глупости на глаза навернулись злые, горячие слезы. Воздух кончился. Она попыталась вдохнуть, но лёгкие схватило спазмом, вдох вышел коротким, хриплым, как у загнанной мыши. Её затошнило. Комната поплыла, стены стали сжиматься. Ноги обмякли, превратились в вату, парализованная ужасом, она глядела на кровавый свитер, обернутый вокруг руки, по позвоночнику снизу вверх прошёл ледяной сквозняк, заставив волосы на затылке зашевелиться. Она хотела закричать, но из горла вырвался только жалкий всхлип. Огромные зрачки почти стёрли радужку, взгляд метался — от раны к двери, от двери к ране, — но тело отказывалось слушаться. Оно просто стояло, истекая кровью, пока внутри нарастала холодная, вакуумная паника, стирающая все мысли, кроме одной: «Я сейчас умру. По-настоящему. Из-за такой глупости».