Часть 8

Вечерний лёд был почти пуст. Дневные тренировки давно отшумели, и теперь арена лежала тихая, будто ждущая чего-то. Только редкое эхо отголосков музыки из дальних залов ещё напоминало, что где-то за стенами продолжается работа. Илья стоял у борта, опершись локтями, и наблюдал, как Василиса разминается. Она скользила легко, почти лениво, не подозревая пока, что он уже придумал им занятие. — Ну что, — произнёс он, когда она поравнялась с ним, — попробуем. Она притормозила, чуть склонив голову, и посмотрела на него с откровенным скепсисом: — Ты уверен, что это хорошая идея? — Нет, — честно ответил он и оттолкнулся от борта. — Но будет интересно. — Отличный план, — фыркнула она. Он выехал к центру льда и обернулся: — Смотри внимательно. Музыки не было — только лёд и тишина, в которой каждое движение звучало особенно отчётливо. Он начал катать свою программу быстро, резко, с той мужской мощью, которая сразу заполнила собой всё пространство. Дорожка шагов ложилась плотнее, жёстче, связки требовали иной работы корпуса, иных акцентов. Это была совсем другая пластика, и Василиса, замерев у борта, смотрела не моргая. Запоминала. Впитывала. Когда он остановился и выдохнул, поднимая лёгкую ледяную пыль, она медленно подъехала к исходной точке. — Ну… — выдохнула она, убирая волосы с лица. — Сейчас будет позор. — Сейчас будет опыт, — поправил он. Она закатила глаза, но кивнула. Толчок — и она пошла. Сначала осторожно, пробуя каждое движение на вкус, потом быстрее, смелее. И почти сразу поняла, насколько это тяжело. Тело привыкло к другому — к иной подаче, к другим линиям, к женской гибкости и плавности. Здесь же всё требовало силы, резкости, взрывной скорости. Она сбилась на середине, резко затормозив с таким звуком, будто лёд хрустнул под коньками: — Это невозможно. — Возможно, — он уже был рядом. — Просто непривычно. — Ты издеваешься? — она тяжело дышала, румянец заливал щёки. — Немного, — признался он, но в голосе не было насмешки. Она посмотрела на него исподлобья — и в этом взгляде мелькнул азарт. — Давай ещё раз, — сказал он мягче. Она кивнула и за скользила к центру льда. Он уже не просто стоял в стороне — он двигался рядом. Подсказывал негромко, показывал, иногда перехватывал её за руку, разворачивая корпус, направляя в нужный момент. Его ладони ложились на её плечи, на талию, легко, почти невесомо, но каждый раз она чувствовала, как он ведёт её, будто танцуя, передавая ритм. — Быстрее, — говорил он ей почти на ухо. — Не бойся. Она сжала зубы и добавила скорости. Лёд зазвенел громче, коньки застучали в унисон, и на какую-то короткую, почти неуловимую секунду у неё получилось. Она поймала его темп. Его дыхание. Его подачу. — Вот, — сказал он, едва улыбнувшись. — Видишь? Она остановилась, тяжело дыша, но с тем самым блеском в глазах, который появляется только после хорошей работы. — Это всё равно безумие, — выдохнула она. — Зато тебе идёт, — ответил он спокойно. Она посмотрела на него дольше, чем требовал момент, и вдруг тихо сказала: — А ты попробуй мою программу. — Это вызов? — Да. Он усмехнулся. А потом медленно выехал на центр льда, развернулся к ней лицом и развёл руками: — Ладно. Показывай. И на этом пустом вечернем льду роли поменялись. Теперь она стояла у борта, глядя, как этот высокий, сильный, привыкший к власти надо льдом парень готовится повторить её движения — женские, плавные, требующие совершенно иной уязвимости. Они закончили тренировку. Василиса тяжело выдохнула, подъезжая к борту, и сбросила напряжение вместе с последним движением — щёки горели, дыхание ещё не выровнялось, но в глазах горел живой, упрямый огонь. Илья молча подал ей куртку. Она повернулась к нему спиной, позволяя накинуть ткань на плечи, и тут же заговорила — быстро, увлечённо, будто прокат ещё не закончился: — У меня там в дорожке после тройного шага идёт смена ребра, но я иногда заваливаюсь, потому что слишком рано переношу вес, и если держать корпус чуть выше, то легче выходить в следующий поворот… Он помог ей просунуть руки в рукава, поправил воротник, но слушал не слова. Смотрел на неё. На то, как двигаются её губы, чётко и быстро проговаривая каждую деталь. Как она на секунду задерживает дыхание, подбирая нужный термин, а потом невольно проводит по нижней губе языком — машинально, не замечая этого. — …и тогда вся связка становится чище, — она запнулась, поймав его взгляд, и тут же нахмурилась, растерянно дотронувшись пальцами до собственного лица — Что? У меня тушь потекла? Или помада размазалась? Голос прозвучал с той особенной неловкостью, почти детской, искренней, которая трогала его сильнее любых слов. Он моргнул, возвращаясь обратно в реальность. — Нет. Ты была умничкой сегодня. Всё нормально. Она всё ещё смотрела на него с подозрением: — Тогда чего ты так смотришь?.. Он выдохнул и на секунду опустил взгляд, собираясь с мыслями. А когда поднял снова, был серьёзнее, чем раньше. — Я хочу сделать одну вещь. За которую ты вполне можешь закатать меня под лёд этого катка. Василиса замерла. Лицо её на мгновение стало совершенно неподвижным, а потом в глазах мелькнула искра. — Даже так?.. — она чуть склонила голову, разглядывая его. — Ладно. Клянусь, не закатаю. Теперь мне интересно. — Уверена? — спросил он тихо, наклоняясь к ней, и голос стал ниже, глубже. — Уверена. Она не отступила. Смотрела прямо, чуть прищурившись, с живым, упрямым любопытством — и действительно ни о чём не догадывалась. Не предполагала, что он стоит так близко не просто так. Что его взгляд уже не случайный. Что пауза между словами стала слишком длинной и значимой. Она ждала трюка, шутки, неожиданного движения — но не этого. Илья задержал взгляд на её глазах, на губах, снова на глазах. Последний шанс отступить. Она не отступила. Только чуть сжала пальцы в рукавах своей куртки. Он выдохнул и наклонился ближе настолько, что она почувствовала его тёплое дыхание. Его ладони скользнули к её талии — осторожно, почти вопросительно, — и притянули ближе к себе. А потом он коснулся её губ своими. Поцелуй вышел недолгим и удивительно мягким. Без настойчивости, без требовательности — одно бережное, почти застенчивое прикосновение. Илья почувствовал, как она на мгновение замерла под его руками, и в этом оцепенении было столько неопытности, столько неожиданной, щемящей уязвимости, что он понял сразу. Первый. Это её первый поцелуй. Он отстранился. Осторожно. Давая ей пространство, воздух, время. Руки всё ещё лежали на её талии. Василиса стояла перед ним, приоткрыв губы, и часто моргала, будто пыталась вернуть себе способность соображать. А потом — медленно, предательски — её щёки начали заливаться румянцем. Не привычный боевой румянец после тренировки, а тот самый, который она никак не умела контролировать: нежный, горячий, заливающий и скулы, и шею, и даже кончики ушей. Она резко стала какой-то другой — застенчивой, хрупкой, бесконечно милой в своей растерянности. Опустила глаза, не зная, куда деть взгляд, и пальцы всё ещё судорожно сжимали край рукава. — Ты… — начала она и запнулась, потому что голос предательски дрогнул. — Я, — тихо подтвердил он, и в его голосе не осталось ни капли привычной уверенности. Только нежность и лёгкое, почти мальчишеское смущение. Он поднял руку и осторожно заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Пальцы чуть дрожали — самую малость, но она заметила. И от этого стало ещё теплее. — Прости, — сказал он едва слышно.

***

Они разбежались по раздевалкам, что-то пробормотав друг другу. Илья вышел из мужской раздевалки первым. Дверь за спиной закрылась с глухим, каким-то окончательным звуком, и пустой коридор катка встретил его холодной тишиной. Он остановился у стены, прислонился плечом к прохладной плитке и замер. Мысли возвращались одна за другой, как волны, которые нечем остановить. Слишком короткий поцелуй. Слишком резко. Слишком рано. Слишком. Он прокручивал этот момент снова и снова, и с каждым повтором тот обрастал новыми смыслами, один хуже другого. Зачем он вообще это сделал? Такая дружба — редкая, хрупкая, только-только начавшая складываться во что-то настоящее, — а он взял и сломал её одним необдуманным движением. — Дурак. Полный дурак. Он провёл ладонью по лицу, выдохнул, откинувшись затылком к стене, и не заметил, как начал ходить. Два шага в одну сторону. Остановка. Два шага обратно. Коридор был пуст, шаги отдавались эхом, и в этом эхе ему слышалось только одно: она сейчас выйдет — и всё будет иначе. И если она сделает вид что ничего не произошло, он готов повесится на собственных шнурках от коньков. А за дверью женской раздевалки Василиса стояла перед зеркалом, вцепившись ладонями в холодный край раковины, и пыталась перестать улыбаться. Глубокий вдох. Медленный выдох. Не помогало. Губы предательски растягивались сами собой, и стоило ей прикрыть глаза, как перед внутренним взором снова вставала одна и та же картина: его лицо, слишком близко, его дыхание на её губах, и этот момент — короткий, ошеломительный, — которого она совершенно не ожидала. Она закусила губу, пытаясь унять дрожь в пальцах, но улыбка всё равно пробивалась — тёплая, нежная, совершенно неконтролируемая. — Господи… — прошептала она своему отражению и прижала ладони к пылающим щекам. Потребовалась ещё минута, чтобы сердце перестало колотиться где-то в горле, а колени обрели прежнюю твёрдость. И только тогда она решилась выйти. Илья уже сделал шаг в сторону, когда вдруг почувствовал как она берет его за руку, переплетая их пальцы. Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но она заметила. — Пойдём? — тихо спросила она. — Пойдём, — ответил он почти сразу, будто боялся передумать. Такси он вызвал молча. Всю дорогу до отеля они сидели в странной тишине, такой плотной от напряжения, как грозовая туча. Плечи иногда соприкасались на поворотах, и каждый раз это касание ощущалось слишком остро, слишком явно. Ни один не начинал разговор. И это было мучительно… Когда машина остановилась у входа в отель, они вышли в ночь. Воздух здесь был теплее, но тишина стала только гуще. Илья остановился первым, повернулся к ней и выдохнул — будто заранее знал, как неуклюже это прозвучит. — Подожди… Она подняла на него глаза. — Я… глупо сделал. Не подумал. Слишком резко. Дурак, короче. — Слова выходили неровные, непривычно честные и почти уязвимые. Он опустил взгляд на секунду, потом снова поднял: — Если тебе не… Он не договорил. Потому что она шагнула ближе, приподнялась на носочки и сама потянула его к себе. Её ладони легли на его плечи, а губы нашли его губы — мягко, но уверенно, будто она наконец-то делала то, о чём думала последние несколько часов. Илья замер на долю секунды, ошеломлённый её инициативой, а потом его руки сами скользнули к её талии и ответили — бережно, сдержанно, будто он всё ещё боялся разрушить то, что только что стало реальным. Когда она отстранилась, Илья смотрел на неё, и в этом взгляде была паника. назад они оба не вернутся. — Что это значит? — спросил он, и голос прозвучал тихо, почти хрипло. — Что между нами? Василиса пожала плечами — легко, будто ответ был проще, чем он успел себе напридумывать. — Ты мне тоже нравишься. Он выдохнул резко, будто внутри что-то наконец встало на место, и весь страх, всё напряжение последних часов, дней, недель собралось в одну точку и схлопнулось. Его руки обхватили её лицо, пальцы скользнули в волосы на затылке, притягивая ближе, а губы накрыли её губы уже совсем по-другому. Глубоко. Требовательно. С языком — нагло, не спрашивая разрешения, потому что он ждал этого слишком долго и мечтал об этом слишком часто. Её губы были мягкими, податливыми, и когда она на секунду растерялась, не зная, как ответить, он только прижал её крепче, безмолвно обещая: ничего страшного, просто следуй за мной. Плевать, что она не умеет. Научится прямо сейчас. Он целовал её так, будто хотел запомнить вкус, тепло, каждое прикосновение её неуверенного, но такого искреннего ответа. Его язык скользнул по её нижней губе, пробуя, дразня, а потом проник глубже — властно, заполняя собой всё пространство, не оставляя ни миллиметра тишины между ними. Он прикусил её губу и тут же потянул, заставляя её заскулить. Этот звук — тонкий, сбивчивый, совершенно потерянный — прошиб его насквозь. Он пил её дыхание жадными глотками, не давая опомниться, и каждая секунда этого поцелуя кричала громче любых слов: наконец-то. Ты — моя. Только попробуй теперь сказать, что нет. Она и не пыталась. Только пальцы крепче сжались на ткани его куртки, а где-то внутри разливалось тепло, от которого подкашивались колени. И он не стеснялся в своих прикосновений совершенно. Когда они наконец отстранились, воздух между ними был горячим и тяжёлым, а губы всё ещё горели от прикосновений. Он прижался лбом к её лбу и она почувствовала, как его пальцы всё ещё дрожат на её затылке. Так же, как дрожали у неё внутри все мысли, все эмоции, все несмелые, счастливые догадки о том, что теперь всё будет иначе.

***

После той ночи всё понеслось вскачь — перелёт, смена страны, новый отель, расписание тренировок, которое не оставляло ни единого свободного окна. Два дня пролетели одним длинным, смазанным кадром, в котором они почти не пересекались. Не специально — просто так вышло. Но от этого было не легче. Илья сидел в зоне разминки, сгорбившись на стуле и глядя в пол. Не выспался. Глаза щипало, мысли путались, тело вроде бы уже находилось здесь, на арене, а голова всё ещё блуждала где-то там — у входа в отель, в холодном вечернем воздухе и в коротком, тихом «ты мне тоже нравишься», которое до сих пор отдавалось где-то под рёбрами. — Проснулся? Голос папы прозвучал совсем рядом — спокойный, знакомый до последней ноты. Роман остановился возле сына и скрестил руки на груди. Илья лениво поднял взгляд: — Не совсем. Роман улыбнулся и полез в карман: — Шоколадку будешь? Илья покачал головой, даже не взглянув на протянутую плитку. — Нет… Роман проследил за его рассеянным взглядом и добавил: — Бессмертная, кстати, тоже не выспалась. Илья тут же вскинул глаза. У стены, чуть в стороне от остальных, стояла Василиса. Она привалилась плечом к холодной поверхности и едва заметно клевала носом, будто отчаянно пыталась удержаться в реальности, но проигрывала эту битву. Роман перевёл взгляд на сына, и в уголках его губ мелькнула понимающая усмешка: — Ты случайно не замешан в этом? Илья мгновенно уставился в пол, чувствуя, как предательски теплеют уши. — Нет, Роман только хмыкнул, но развивать тему не стал. Илья поднялся со стула и направился к ней. Шаги стали увереннее, когда он приблизился. Та же Василиса, и в то же время уже совсем не та. Он остановился рядом, на секунду просто разглядывая её. — Эй, — позвал он негромко. Она вздрогнула, открывая глаза, и тут же попыталась собраться, выпрямляя спину: — Я не сплю, — пробормотала она, хотя выглядело всё ровно наоборот. — Вижу, — усмехнулся он уголком губ и сделал ещё полшага ближе. — Тяжёлые два дня? Она кивнула — устало, но в глазах уже теплилась едва заметная улыбка: — Очень. — Надо было меньше летать и больше спать. — Надо было… — эхом отозвалась она и фыркнула тихо, опуская взгляд. А потом, не тратя больше слов, просто подалась вперёд и уткнулась лицом в его плечо. Илья замер ненадолго а потом его руки сомкнулись вокруг неё. Ладонь медленно заскользила по спине успокаивающе, мягко. — Дела совсем плохи? — спросил он тихо, наклоняясь к её макушке. — Ты вообще спала? Василиса выдохнула, не отрываясь от него: — Перелёт тяжело прошёл… а ночью книга попалась, и главы такие, что невозможно было оторваться… — она помолчала и добавила почти виновато: — Часа два всего. Он усмехнулся и качнул головой: — Гениально. — Я старалась, — пробубнила она. А потом чуть повернула лицо и произнесла уже тише, почти в ткань его толстовки: — И вообще… я соскучилась. По одному светлому голубоглазому парню. Илья замолчал. А затем уголки его губ медленно поползли вверх. — Повезло ему, — отозвался он. — Очень, — фыркнула она. Мимо проходили люди, звучали голоса, где-то на льду звенели коньки, но всё это оставалось где-то далеко, за границей их тихого, почти невесомого мирка. — Хорошо, что выступать только завтра, — пробормотала она. — Сегодня можно выжить. — Сегодня ты спишь, — поправил он с нажимом, и, не выпуская её из рук, опустился на первый ряд трибун, потянув Василису за собой. Она даже не подумала сопротивляться — устроилась на его коленях, свернувшись так доверчиво, будто делала это уже сотню раз. Голова легла на бедро, руки расслабленно упали вдоль тела, дыхание постепенно выровнялось. Он аккуратно убрал прядь волос с её лица и на секунду задержал взгляд — спокойный, внимательный, полный того, о чём не говорят вслух. Через пару минут она уже спала как ребёнок, нашедший наконец безопасное место. Илья сидел неподвижно, боясь даже лишний раз пошевелиться, и только иногда проводил пальцами по её волосам — почти невесомо. Тишина, окутавшая их маленький уголок, продержалась недолго. Сначала послышался скрип лезвий по льду, затем приглушённые голоса — и вот уже две слишком знакомые фигуры возникли перед ними. Михаил Шайдоров и Стивен Гоголев шли мимо, но, поравнявшись с ними, резко замедлились. Миша остановился первым и, окинув взглядом открывшуюся картину — Илья и Василиса, мирно спящая у него на коленях, — приподнял бровь. — Это что за… картина маслом? — поинтересовался он негромко. Стивен присвистнул, скрещивая руки на груди: — Мы что-то пропустили за эти два дня? Они переглянулись и без тени сомнения уселись рядом. Илья даже не повернул головы, только предостерёг коротким, но выразительным «Тише», в котором прозвучало куда больше, чем просто просьба. Миша скосил взгляд на спящую Василису, потом на Илью и заметно понизил голос, хотя привычная усмешка никуда не делась: — Ого. Серьёзно, да? — Да, — коротко ответил Илья. — Ну наконец-то, — с облегчением выдохнул Стивен, наклоняясь ближе, чтобы не шуметь. — То есть ты теперь перестанешь делать нам мозги по поводу Бессмертной? — Я не делал вам мозги, — попытался возразить Илья. — Делал, — спокойно подтвердил Миша, и Стивен кивнул, как присяжный, подтверждающий вердикт. — Регулярно. Очень стабильно. Илья выдохнул, но спорить не стал. Смысла уже не было. Он снова посмотрел на Василису, на то, как она во сне чуть сильнее прижалась щекой к его бедру, и голос его стал тише: — Теперь не буду. Миша уловил эту перемену в тоне. — Ну и правильно. — А затем, подавшись вперёд, добавил: — Ну давай, рассказывай. Нам нужна полная версия. Без сокращений. — Да нечего там особо… — начал было Илья, но Стивен тут же перебил: — Не-не. Судя по вот этому, — он многозначительно кивнул на Василису, — там как раз «есть чего». Илья невольно усмехнулся краем губ. — После тренировки мы остались вдвоём. Катались. — Не удивлен — тихо хмыкнул Миша. — …Потом я её поцеловал, — закончил Илья, проигнорировав комментарий. Стивен молча поднял брови, а Миша издал беззвучный свист. — И?.. — шёпотом поторопил он. — И сначала подумал, что всё испортил. Мы разошлись по раздевалкам, потом встретились у отеля. Я извинился… — он на секунду замолчал, и в этом молчании мелькнула тень воспоминания, от которого его губы тронула лёгкая улыбка, — а она сама меня поцеловала. — Уважаю, — медленно кивнул Миша. — Вот это поворот, — улыбнулся Стивен. — Потом… ну… сказала, что я ей нравлюсь. — А ты? Илья коротко усмехнулся: — Ты серьёзно сейчас? — Согласен, тупой вопрос, — фыркнул Стивен, признавая очевидность ответа. — Ладно, романтика романтикой… а дальше что? Вы вообще в разных странах живёте, на секундочку. — И расписание у вас такое, что вы чаще в самолётах, чем дома, — подхватил Стивен. — Онлайн-отношения с элементами акселя? Синхронные созвоны по часовым поясам? Романтика. — Вы сейчас серьёзно? — закатил глаза Илья. — Более чем. Мы просто заранее переживаем за твою психику. И за её, — Стивен кивнул на Василису. Илья сжал челюсть, но ответил честно: — Я не знаю пока. Но это не значит, что ничего не получится. — Главное, чтобы ты не начал опять накручивать себя, — заметил Миша уже спокойнее. — И ревновать к каждому столбу, — добавил Стивен. — Я не… — Ты, — перебили его хором. Илья уже набирал воздуха для ответа, когда на его коленях что-то едва уловимо шевельнулось. Василиса тихо вздохнула, не открывая глаз, и пробормотала сонным, но удивительно отчётливым голосом: — Вы самые ужасные сплетники среди фигуристов… Стивен медленно расплылся в улыбке, а Миша тихо усмехнулся: — О, проснулась. — Я не сплю… я просто слушаю… И осуждаю… Илья не сдержал лёгкой улыбки и осторожно провёл рукой по её волосам: — Спи давай. Она что-то невнятно пробормотала в ответ и снова затихла. Миша покачал головой с наигранным сокрушением. Илья только хмыкнул, не отрывая взгляда от неё. В его глазах больше не было ни тени напряжения — только спокойная, уверенная нежность человека, который наконец-то перестал прятаться. Разговор потек лёгкий, свободный. Миша заглянул в телефон Ильи, который разглядывал фото котят. — Ты вообще когда-нибудь перестанешь страдать по кошкам? Илья фыркнул, откидываясь назад: — Когда мне их наконец разрешат. Стивен засмеялся: — То есть никогда. — Именно, — отозвался Илья с выражением человека, который давно и безнадёжно смирился с этой жестокой реальностью. Миша лениво кивнул в сторону Василисы, всё ещё устроившейся на коленях Ильи: — У тебя уже есть кошка, успокойся. — Как это? — поднял бровь Илья. — Ну ты сам посмотри, — усмехнулся Миша. — Спит, когда хочет. Требует внимания, когда хочет. Игнорирует всех, когда не в настроении. Стивен довольно кивнул, развивая мысль: — И явно считает, что весь мир обязан под неё подстраиваться. Илья уже собирался возразить, но Василиса приоткрыла глаза, и лениво вмешалась в разговор: — Я слышу. Миша невинно поднял руки: — Мы комплиментами. Она повернулась, посмотрела на него снизу вверх и спокойно резюмировала: — Тогда продолжайте. Василиса слегка прищурилась, уже окончательно проснувшись: — Я вообще-то очень своенравная киса. Меня надо любить. Кормить. Ухаживать. И иногда баловать. Миша кивнул с таким видом, будто стал свидетелем официального заявления: — Зафиксировано. — А если не баловать? — спросил Илья. Василиса смотрела на него пару секунд и так же спокойно ответила: — Тогда я ухожу к Стиву. — Эй, нет! — тут же воскликнул Гоголев. — Я в этом договоре не подписывался! — Поздно, — засмеялся Миша. — Ты уже в системе. — Не уйдёшь, — тихо хмыкнул Илья, сильнее прижимая её к себе. Василиса на это лишь довольно улыбнулась и устроилась поудобнее, будто вопрос был закрыт. А через мгновение добавила уже совсем другим тоном — капризным и требовательным одновременно: — Я вообще-то голодная. Илья вздохнул с видом человека, который прекрасно знает, что за этим последует. Василиса повсюду таскала с собой боксы с фруктами и ягодами — вечная привычка, выработанная годами строгого режима. — Стивен, родной, подай мой рюкзак. — попросила она. — Он где-то там, на полу валяется. Стивен кивнул и через минуту вернулся с потрёпанным рюкзаком в руках. Василиса, даже не думая слезать с колен Ильи, деловито покопалась внутри и извлекла на свет прозрачный контейнер. Внутри, разделённые перегородками, красовались голубика, малина и клубника — отборные, крупные, явно собранные заботливой рукой. Она открыла крышку и молча протянула бокс парням. — Ну вот, другое дело, — присвистнул Миша, запуская пальцы в секцию с малиной. — А то всё шоколадки да шоколадки. — Шоколадки тоже были хорошие, — справедливо заметил Стивен, беря клубнику. Они уселись теснее, вчетвером, и на скамейке воцарилась та особая тишина, в которой хруст ягод и редкие смешки казались самыми важными звуками на свете. Василиса отправила в рот голубику и посмотрела на Илью. — Вот видишь, — сказала она с набитым ртом, — мог бы и сам догадаться. — О чём? — О том, что кошку нужно кормить. — Учтём на будущее. Миша и Стивен переглянулись и синхронно закатили глаза, но улыбок скрыть не смогли. И в этом маленьком уголке пустой арены, среди рассыпанных по скамейке ягод и тихих разговоров, вдруг стало так просто и хорошо, как бывает только тогда, когда рядом сидят те, кто понимает тебя без лишних слов.

***

Тренировка вымотала её до самого дна — до той степени усталости, когда уже не остаётся сил даже на притворство, и все эмоции выходят наружу в чистом, незамутнённом виде. Василиса стояла у борта, тяжело дыша, сжимая побелевшими пальцами холодный край, и смотрела на лёд с таким искренним отвращением, будто он лично был виноват во всех её страданиях. — Всё, — выдохнула она, даже не поворачивая головы к тренеру. — Я не поеду на следующий чемпионат четырёх континентов. Тишина, повисшая после этих слов, получилась до того настоящей и плотной, что её, казалось, можно было потрогать. Евгений Плющенко медленно, очень медленно повернул к ней голову. Взгляд у него был... выразительный. Чрезвычайно. Василиса выдержала его ровно секунду. А потом не выдержала — хихикнула, пряча лицо в воротнике. — Шутка. Он не улыбнулся. — Так не шутят, — произнёс он спокойно. Она закатила глаза, уже чуть отходя от усталости и сбрасывая напряжение: — Почему бы и нет? И в этот момент он оттолкнулся от борта и выехал на лёд. Василиса поняла всё мгновенно. Обычно за капризы и непослушание Евгений Викторович мог позволить себе небольшую воспитательную меру — повалять её на льду. — Ой. Секунда. — ОЙ! Она взвизгнула и резко отъехала назад: — Я ПОШУТИЛА! Но было уже поздно. Плющенко двигался к ней без спешки, с той самой пугающей плавностью, от которой хотелось бежать со всех ног. Она развернулась и рванула по льду, смеясь и одновременно искренне пытаясь спастись: — Да я правда пошутила! Она петляла, как заяц, уходящий от погони, резко меняла направление, пыталась оторваться на скорости, но усталость давала о себе знать. И в какой-то момент, не рассчитав траекторию, она врезалась в кого-то на встречном движении. Илья едва успел удержать равновесие, когда она буквально влетела ему в грудь. — Спаси! — выдохнула она, мгновенно прячась за его спиной и цепляясь за рукав, как за единственное спасение. Он удивлённо посмотрел на неё, потом — на приближающегося тренера. Плющенко остановился в нескольких метрах и скрестил руки на груди. Василиса осторожно выглянула из-за плеча Ильи и с максимально серьёзным лицом, какое только могла изобразить в такой момент, заявила: — Это избиение иностранного фигуриста! Карается законом, между прочим! Миша где-то сбоку уже не сдерживал смеха, Стивен и вовсе согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. Илья медленно перевёл взгляд на неё через плечо: — Меня сейчас используют как щит? — Да, — подтвердила она совершенно серьёзно. Плющенко приподнял бровь: — Закон, говоришь? Василиса чуть сильнее спряталась за Илью: — Международный. Тренер всё-таки усмехнулся, качнув головой, и кивнул Илье: — Отойди. — Стой! Ты куда?! — возмущённо прошипела она, дёргая его за рукав. И прежде чем он вообще успел решить, слушаться или нет, она вскарабкалась ему на спину, обхватив руками плечи, как спасательный круг. — Я тебя никуда не отпущу, — заявила она с абсолютной уверенностью. Илья на секунду завис, пытаясь удержать равновесие и осознать происходящее: — Ты сейчас серьёзно?.. — Максимально, — отрезала она, устраиваясь удобнее. Со стороны это выглядело сомнительно. И очень смешно. Плющенко уже откровенно смеялся, наблюдая эту картину, Миша держался за борт, чтобы не упасть, а Стивен и вовсе отвернулся, не в силах смотреть на это без слёз. — Бессмертная, слезай, — потребовал тренер сквозь смех. — Нет! — Слезай, говорю. — Нет, я под защитой! Илья выдохнул, чуть повернув голову: — Ты вообще понимаешь, что я сейчас тоже под ударом? — Ты сильный, выдержишь, — спокойно ответила она. И вдруг её взгляд зацепился за знакомую фигуру у борта. Глаза расширились. — О! Дядь Ром! — радостно закричала она. — Вашего сына избивают! Роман, стоявший у борта и с интересом наблюдавший за этой сценой, только рассмеялся и, не удержавшись, поднял телефон — короткий щелчок камеры зафиксировал живой момент: — Ничего страшного, — добродушно отозвался он, опуская телефон. — На память. Плющенко, всё ещё улыбаясь, скрестил руки на груди с тем самым выражением, которое не оставляло пространства для манёвра: — Ну так что, едешь на чемпионат? Василиса замерла, всё ещё на спине Ильи. Повисла та самая театральная пауза, в течение которой зрители затаили дыхание. Она медленно выпрямилась, будто собираясь с мыслями, и с максимально серьёзным видом заявила: — Конечно еду! Плющенко кивнул, будто именно этого ответа и ждал: — Вот и хорошо. А теперь слезла с человека и работать. Василиса тихо вздохнула и аккуратно спрыгнула со спины Ильи. — Ну всё, — пробормотала она, отъезжая обратно к центру льда. — Защита закончилась. Но я хотя бы попыталась. Плющенко всё-таки настиг её — без резких движений, без лишней суеты, с той холодной грацией, которая вырабатывается только за десятилетия, проведённые на льду. Василиса даже не успела развернуться. Короткий рывок, мир перевернулся, и вот она уже лежит на спине, раскинув руки, а тренер, невозмутимо ухватив её за щиколотку, неспешно тащит подопечную по гладкой поверхности. — Евгений Викторович! Это произвол! — взвизгнула она, скользя за ним, и смех мешался с возмущением. — Я же сказала, что еду! — продолжала она, тщетно пытаясь затормозить свободной рукой. — Поздно, — донеслось до неё сверху. — Я исправилась! Василиса проезжая в очередной раз мимо Ильи, выбросила в его сторону руку: — Предатель! Стоишь и смотришь! — Ты сама напросилась, — пожал плечами он, даже не пытаясь скрыть улыбку. Спустя ещё пару кругов Плющенко наконец смилостивился, отпустил её ногу и остановился. Василиса осталась лежать на льду, раскинув руки, тяжело дыша и всё ещё посмеиваясь. Волосы растрепались, щёки горели румянцем, но глаза сияли. — Всё… — выдохнула она. — Я больше не шучу… никогда… Выдержала паузу и, приподняв голову, добавила: — Ну… почти никогда. Потом, чуть отдышавшись, перевернулась на бок и посмотрела на тренера снизу вверх: — Тренировка окончена? — На сегодня с тебя хватит. Иди, восстанавливайся. Илья подъехал ближе и, наклонившись, подхватил её обеими руками за талию. Поднял легко, одним плавным движением, и поставил на коньки. Она оказалась к нему вплотную — ещё чуть ближе, чем допускали приличия, и совсем не возражала. — Спасибо, — улыбнулась она и, глядя ему прямо в глаза, невинно предложила: — Останешься со мной на ночь? Он удивленно вскинул брови и руки его непроизвольно разжались. Василиса с тихим «ой» шлёпнулась обратно на лёд и уставилась на него с праведным негодованием: — Идиот! Он смотрел на неё сверху вниз, и на лице его застыло выражение человека, которому только что сообщили, что земля плоская. — Предупреждать надо о таких желаниях, — наконец выговорил он, приходя в себя. — О каких «таких»? — она уже снова хихикала, сидя на льду. — Я хотела, чтобы ты просто побыл рядом, мне спокойнее спится с тобой. А ты что подумал? Он выдохнул и покачал головой, но уголки губ уже дёргались в улыбке. Протянул ей руку, помог подняться во второй раз — теперь уже намертво зафиксировав ладони на её талии, чтобы никуда не делась. Она открыла было рот, чтобы добавить что-то ещё, но он, не дав произнести ни слова, быстро наклонился и легко, почти невесомо чмокнул её в уголок губ. Василиса замерла. Глаза её заметались по сторонам: Плющенко уже ушёл, но Миша и Стивен всё ещё болтались где-то у борта. — Ты… совсем идиот? — прошептала она, упираясь ладонями ему в грудь. В ответ он так же быстро чмокнул её в другой уголок губ. Она взвизгнула, дёрнулась, попыталась извернуться, но его руки держали крепко. — Прекрати! Нас увидят! — Кто? — спокойно спросил он. — Миша и Стивен? Они уже всё поняли ещё в начале тренировки. — Это не повод целоваться посреди катка! — возмутилась она, извиваясь ужом. — Ты вообще думаешь, что делаешь? — Пытаюсь поцеловать девушку, — терпеливо пояснил он. — А она ведёт себя как дикая кошка. — Я не дикая! Я… я… — Она запнулась, подбирая достойный эпитет, и в этот момент Илья мягко взял её лицо в ладони, чуть сжав щёки, так что губы смешно сложились. — …своенравная, — договорила она уже невнятно. Он усмехнулся, глядя на неё с теплотой, которая разом растопила всё возмущение. — Знаю. Потому и не отпускаю. И наклонился, прижимаясь к её губам. Поцелуй вышел коротким, но тёплым и мягким, и когда он отстранился, она уже не извивалась, а просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, всё ещё алея щеками. — Вот, — сказал он удовлетворённо. — Теперь можешь возмущаться. Она помолчала, всё ещё держась за его плечи и восстанавливая дыхание, а потом тихо, почти жалобно пробормотала: — Я тебя точно когда-нибудь закатаю под лёд. — Договорились, — легко согласился он И на этих словах она, сама того не заметив, улыбнулась самой счастливой улыбкой за весь этот бесконечный, сумасшедший день.

***

Ночь тянулась бесконечно, вязкая и душная, несмотря на открытую форточку и прохладу, сочившуюся сквозь неплотно прикрытую раму. Василиса ворочалась уже который час: то натягивала одеяло до самого подбородка, то сбрасывала его прочь, путаясь в простынях. Сердце вело себя странно — не колотилось испуганно, не частило, а будто сместилось, ухало где-то не там, где должно, тяжёлое и неуютное, словно чужое. Она проваливалась в короткие, рваные обрывки сна — на минуту, на две, — но каждый раз выныривала обратно, в тёмную комнату, где не становилось ни легче, ни спокойнее. Где-то ближе к трём она сдалась окончательно. Встала, сунула ноги в тапочки и прошла к окну, отдёрнула штору, потянула ручку на себя. Холодный воздух хлынул в номер, принося с собой далёкий шум ночного города — приглушённый гул машин, редкий смех запоздалых прохожих, шелест шин по мокрому асфальту. Она оперлась ладонями о подоконник и глубоко, неровно вздохнула, будто пыталась втянуть в себя эту ночную жизнь вместо сна. Именно этот звук разбудил Илью. Он приподнялся на локте и увидел её силуэт на фоне окна — хрупкий, напряжённый, будто сотканный из теней. — Почему ты не спишь? — спросил он хрипло. Она вздрогнула, обернулась. В темноте лица было почти не разобрать, но он заметил, как она поспешно провела ладонью по щеке — то ли убирая волосы, то ли что-то пряча. — Прости, я тебя разбудила. — Что случилось? Василиса отвела взгляд, снова уставившись в уличную темноту, и тихо, почти безразлично ответила: — Не знаю. Просто не спится. Илья сел, сбрасывая остатки сна. В комнате было темно — она почему-то не стала включать ночник, хотя он знал, как сильно она боится темноты. Может, дело было в нём: раз он рядом, свет не нужен. От этой мысли внутри что-то потеплело. — Иди сюда, — позвал он негромко и протянул к ней руку. Она помедлила лишь секунду, а потом отошла от окна и скользнула под одеяло, безошибочно находя его плечо, его тепло, его запах. Илья обнял её, притягивая ближе, и она уткнулась носом куда-то в изгиб его шеи, сворачиваясь калачиком. — Последние два месяца я всё чаще не могу нормально спать, — призналась она глухо, — Не знаю почему. Но тогда, ночью… с тобой, я заснула так быстро. Так глубоко. — Она помолчала. — Поэтому и попросила тебя остаться. Он провёл ладонью по её спине — медленно, успокаивающе. — Тебя что-то мучает? Какие-то проблемы? Она пожала плечами. — Не знаю. Вроде бы ничего такого. Вроде трудно, а вроде и ерунда всё, понимаешь? Даже жаловаться не на что. В её голосе проскользнула та особенная, выученная годами усталость человека, который привык носить всё внутри и считать свои переживания недостаточно серьёзными для чужих ушей. Он понял это без лишних слов. — Слушай… — Илья чуть отстранился, пытаясь разглядеть её лицо в темноте. — Что я такого сделал в прошлый раз? Что ты заснула спокойно? Она на мгновение замерла, вспоминая, и губы сами собой дрогнули в слабой улыбке. — Ты обнял. — Почему именно объятия? — Не знаю, — она снова пожала плечами, пряча лицо у него на плече. — Ты тяжёлый, и это заземляет. Твоё тепло проникает внутрь… согревает душу, что ли. Глупо звучит. — Не глупо. Он замолчал на секунду, переваривая услышанное, а затем вдруг мягко, но уверенно перехватил её, меняя положение. Василиса удивлась, когда он одним властным движением перевернул её на живот. Она хотела что-то спросить, но не успела: он наклонился, поднял одеяло, сползшее на пол, накрыл их обоих и лег рядом. Его грудь прижалась к её спине, дыхание коснулось затылка, а руки скользнули вдоль её рук, скользнули к ее животу. — Вот так? — спросил он негромко у самого её уха. Василиса замерла лишь на секунду, а потом почувствовала, как что-то внутри отпускает. Тяжесть его тела и правда заземляла — та самая, которую она так безуспешно пыталась описать словами. Она глубоко, наконец-то ровно выдохнула и улыбнулась в подушку. — Угу. Именно так. — Тогда спи, — коротко велел он и коснулся губами её плеча. — Почему я тебе понравилась? — спать Василиса видимо, не собиралась. — В каком смысле? — Ну… за что? — она на секунду запнулась, подбирая слова. — Почему именно я? Что ты во мне такого увидел? — Если человеку кто-то нравится «за что-то», то это не любовь. Любят не за что-то. Любят просто за то, что человек существует. Василиса нахмурилась и приподнялась на локте: — Это бред. — Почему? — Потому что… — она замялась, — всегда есть причина. Не может быть просто так. Илья усмехнулся в темноте и легко, почти лениво, перевернул вопрос: — Тогда за что я тебе понравился? Василиса открыла рот — и не нашлась. Не потому что нечего было сказать, а потому что слов было слишком много, и все они вдруг показались мелкими, неспособными вместить то, что она чувствовала. Просто… душа к нему потянулась. Сердце рядом с ним становилось лёгким, будто сбрасывало невидимый груз. Но как это объяснить? — Ну… — она заерзала, пытаясь выкрутиться привычным способом, — ты красивый. Добрый. Четверной аксель прыгаешь… Он тихо рассмеялся, и его дыхание тёплой волной скользнуло по её шее, обжигая кожу. — Вот видишь. Ты сама не знаешь, что ответить. А это значит, что я прав. Василиса надулась и отвернулась, чувствуя, как щёки заливает румянец: — Я вообще-то ожидала услышать хотя бы «ты красивая». — Я не слепой. Первым делом мне, конечно, понравилась твоя внешность. — Он помолчал. — Но потом мы начали общаться, и я понял, что твоя душа такая же красивая, как и внешность. И вот тогда… — он выдохнул, будто признание давалось ему до сих пор непросто, — …тогда во мне вспыхнули чувства, которые я даже не собирался скрывать. Я бы в любом случае тебя добился. Ну, конечно, если бы ты мне отказала прямо и чётко, я бы не лез. Но всё остальное — мелочи. Пустяки. — А если бы я встречалась с кем-то другим? Илья фыркнул: — С кем? — Например, с Мишей Или со Стивеном. Она специально так сказала — знала ведь, что он жутко ревнивый, и теперь смотрела на него с тем самым выражением, в котором вызов мешался с озорством. Илья медленно выдохнул, и она почувствовала, как его рука скользнула чуть выше, сжала её бок и одним властным движением подмяла её под себя. — В таком случае, — произнёс он низко, наклоняясь к самому её уху, — я бы тебя отбил. — И поссорился бы с друзьями? — Да. Конечно. Она хмыкнула, но уже не так уверенно: — Тогда ещё не поздно. Стивен, кстати, тоже в моём вкусе. Голубоглазый блондин, красавец, галантный… Она не договорила. Вместо слов с её губ сорвался удивлённый писк: Илья наклонился и легко, но ощутимо прикусил кожу на её загривке — там, где шея переходит в плечо. Не больно, но достаточно, чтобы она мгновенно замолчала. Промолчала. Видимо, успокоилась. Он чуть отстранился, проверяя её реакцию. Василиса полежала не шевелясь. Потом все таки повернулась к нему, чмокнула его в щеку и отвернулась обратно. Илья улыбнулся в темноте, притянул её ближе и уткнулся носом в её волосы. Теперь она точно была его. И никакие голубоглазые блондины этому не угрожали.