Часть 11

Они вернулись в академию уже затемно. Встреча с братом вымотала Василису до самого дна — не физически даже, а как-то глубже, тоньше, словно из неё вытянули остатки сил, которые ещё теплились. Она молча приняла душ, переоделась в домашнее, забралась с ногами на кровать и кивнула Илье на пакет: — Давай разберём. Они высыпали медали на покрывало. Их оказалось много — гораздо больше, чем она помнила. Золото, серебро, бронзы не было, ленты разных цветов, некоторые уже потёртые, с царапинами. Сохранились даже самые первые — те, что она получала совсем ребёнком. — Это моя самая первая медаль, — сказала она тихо, проводя пальцем по краю. — Я тогда тренировалась у Валерия Павловича. — У моего деда такое же имя, — заметил Илья, чуть удивлённо подняв бровь. — Я знаю. — Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то тёплое, — Валерий Павлович Малинин — мой первый тренер. Она замолчала на секунду, перебирая ленты, и начала рассказывать — спокойно, негромко, будто перелистывая старый фотоальбом. Она родилась и выросла в Новосибирске, прожила там до десяти лет. Родители всегда считали, что человек должен совершенствоваться непрерывно, достигать высот, к которым другие даже не стремятся. Старшего сына, Максима, с раннего детства привлекли к музыке: музыкальная школа, два инструмента, фортепиано и гитара, бесконечные занятия. Василису отдали в спорт. Отец впервые привёл её к Валерию Павловичу, когда малышке было всего два с половиной года. Тренер тогда отказался — сказал, что девочка ещё слишком маленькая, что нельзя так рано, что нужно дать ребёнку хоть немного детства. Она едва ногами перебирает, куда ей на коньки вставать? Но родители её были людьми уважаемыми, настойчивыми, и в конце концов он согласился. Она оказалась способной. Результаты пошли сразу — хорошие, стабильные, многообещающие. Тренер гордился ею. А потом, когда ей было восемь, брак родителей начал трещать по швам, и они практически развелись. Взрослые были заняты собой, своей войной, своими драмами, и девочку перестали забирать — из школы, с тренировок, откуда бы то ни было. Она привыкла уходить сама, сначала с другими детьми, потом одна. Валерий Павлович заметил это случайно: выглянул вечером в окно и увидел, как его восьмилетняя ученица уходит в темноту одна, с огромным рюкзаком за спиной. С тех пор он или провожал её до дома сам, или забирал к себе — главное, чтобы она не ходила по городу одна. Василису тогда ещё отдали в художественную школу — для всестороннего развития, — и домой она возвращалась только ночевать. Когда подошёл возраст для юниоров, Валерий Павлович сам настоял, чтобы отец забрал девочку в Москву. У неё большое будущее, говорил он, ей нужен хороший штаб, лучшие условия, конкуренция. И он оказался прав. В тринадцать лет, уже у Этери Тутберидзе, Василиса вышла в юниоры и начала выигрывать всё подряд. Вся семья окончательно переехала в Москву. И только изредка, время от времени, ей удавалось возвращаться в Новосибирск — обычно на какие-то семейные праздники, куда родители брали её с собой. В такие дни она обязательно заглядывала к своему первому тренеру. Приходила без предупреждения, с цветами или коробкой конфет, и он, вечно суровый, вечно занятой, всегда находил для неё время. Сажал пить чай, расспрашивал о Москве, о новых программах, о здоровье. И смотрел так, как никто в её семье не смотрел никогда, — с той простой, спокойной гордостью, за которой не стояло никаких условий.

***

Вечер был морозный, снег под ногами тихо хрустел, редкие машины проезжали по дороге, оставляя за собой свет фар, который быстро растворялся в темноте. Илья шёл с магазина с пакетом в руке и телефоном у уха, медленно, не особо замечая дорогу. В пакете лежал йогурт, за которым Василиса отправила его в девять вечера, и ещё какие-то сладости. Он говорил с мамой, и голос Татьяны звучал резко, возмущённо, с тем материнским негодованием, которое не скрывают даже перед взрослыми детьми. — Это вообще как понимать? — говорила она. — Как можно так относиться к собственному ребёнку? Илья молчал, слушая, как мама буквально закипает от несправедливости. — Ей семнадцать, Илья! Семнадцать! — продолжала она. — Ей нужна помощь сейчас, а не когда кому-то там будет удобно подписать бумажку! — Я знаю, мам. — Нет, ты не просто «знаешь», — голос смягчился, но в нём осталась боль. — Ты рядом и видишь это. А я даже не рядом, но у меня сердце разрывается от одной мысли, что девочка просит помощи, а родители мешают. Он остановился у перехода, глядя на красный свет светофора. — Плющенко пытается всё решить, — сказал он тихо. — Юристы, разговоры, давление… всё. — И что? — Они отказываются. Он произнёс это спокойно, но это спокойствие давалось тяжело. — Просто упрямо отказываются. На другом конце повисло короткое молчание. — Боже… — выдохнула женщина. — Да что у них в голове? Он не ответил. Потому что ответа не было. Была только абсурдная реальность: психологи говорили, что тянуть нельзя, что состояние может ухудшиться, что помощь нужна срочно. Но для переезда и помещения в реабилитационный центр требовалось разрешение родителей. И эти родители — те самые, которые выгнали дочь ночью на улицу — теперь решали, получит ли она лечение. Свет переключился, и он пошёл дальше. — Ей восемнадцать меньше чем через неделю, — сказал он. — Шестнадцатого января. Он говорил односложно, потому что всё это уже проговорено десятки раз — с тренером, с психологами, с юристами, с самим собой. И каждый раз звучало одинаково неправильно. — Господи… — тихо сказала Татьяна. — Мне так её жалко. Илья почувствовал, как от ее слов что-то болезненно сжимается внутри. Потому что жалость к Василисе была не унизительной — а человеческой. Той, которой ей так мало доставалось. — Она держится, — сказал он, хотя сам не был уверен, насколько это правда. — Но я вижу, что ей тяжело. — Конечно тяжело, — сразу ответила мать. — После всего, что произошло… Она на секунду замолчала, а потом голос её стал мягче: — Илья, слушай меня внимательно. Он уже знал этот тон. — Если есть хоть какой-то способ забрать её к нам, мы это сделаем. Он прикрыл глаза. — Я знаю. — Нет, я серьёзно, — сказала она твёрдо. — Если нужно — пусть живёт у нас. Если нужны адвокаты — будем искать. Если нужны деньги — найдём. Он невольно улыбнулся — устало, но тепло. Это была та самая разница, о которой он недавно говорил брату Василисы. Любящая семья. Когда не спрашивают, зачем помогать, а спрашивают, чем помочь. — Спасибо, мам, — тихо сказал он. — Не меня благодари, — ответила она. — Лучше скажи ей, что она не одна. Даже если её родители этого не понимают, есть люди, которым не всё равно. Он остановился у входа в академию, глядя на освещённые окна. Где-то там, наверху, Василиса ждала его с этим дурацким йогуртом, который попросила купить так буднично, будто у них самая обычная жизнь. И от этой мысли становилось одновременно тепло и больно. — Скажу, — ответил он. — Илья? — Да? — Береги её. — Берегу.

***

Василиса никогда не праздновала свои дни рождения. В детстве эта дата терялась среди тренировок, переездов и родительского равнодушия, а с возрастом она и сама перестала придавать ей значение. Восемнадцатилетие не стало исключением — просто ещё один день, очередная галочка в календаре. Утром телефон разразился поздравлениями. Миша прислал длинное голосовое сообщение, со смехом и дурацкими шутками, ее поздравили и его родители. После ее помощи, в его голосовых сообщениях все чаще слышалось ласковое обращение “қызым” со стороны его родителей к ней. Стивен поздравил тепло, с обещанием при встрече вручить подарок лично. Они ничего не знали о том, что произошло с ней за последние недели, — Василиса категорически запретила Илье рассказывать им хоть что-то. Ещё пара человек написала, кто-то из старых знакомых, кто-то из федерации. В комментариях под последним постом наконец поутих хейт, и остались только фанаты — в основном англоязычные, преданные, которые следили за ней с первых юниорских побед. Илья с самого утра клялся, что ничего дарить не будет. Она сама попросила об этом. Весь день она проспала, провалившись в тяжёлое, вязкое забытьё, из которого не хотелось выбираться. Проснулась поздно вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, и села на кровати, чувствуя себя разбитой, опустошённой, будто сон не восстановил силы, а только высосал последние. А он сидел рядом и ждал. И когда она наконец разлепила глаза, перед ней оказался букет — огромный, пышный, из её любимых французских роз, тех самых, о которых она однажды обмолвилась в разговоре, даже не думая, что он запомнит. Рядом с букетом стояла коробка свежего брауни — её любимого, с хрустящей корочкой и тягучей серединой. А сверху, перевязанная лентой, лежала книга. Коллекционное английское издание «Дома Дракона» — то самое, которое она искала по всем букинистическим сайтам, но никак не могла найти в оригинале. Василиса смотрела на всё это молча. Потом перевела взгляд на Илью. Вид у него был до странного смущённый — как у человека, который не знает, оправдываться или молчать. — Ты же клялся, — тихо сказала она, и голос предательски дрогнул. — Я соврал, — ответил он просто. Она опустила глаза на розы, коснулась пальцами нежных лепестков, вдохнула их тонкий, изысканный аромат, и где-то внутри неё, в том месте, где последние недели жила только глухая, выжженная пустота, вдруг шевельнулось что-то тёплое. Она бережно отставила книгу в сторону, поднялась с кровати и шагнула к нему. Обняла крепко, уткнулась носом в плечо, чмокнула в щёку и застенчиво сказала: — Спасибо. Василиса не умела принимать подарки правильно — не знала, куда девать руки, как выразить благодарность, чтобы это не выглядело наигранно. Яркие эмоции сейчас были ей недоступны: слишком много всего случилось, слишком глубоко она провалилась в себя, и на поверхность пока удавалось вытаскивать лишь отголоски прежней живости. Но ей и правда было приятно — так приятно, что хотелось запомнить этот момент навсегда. Илья принёс чай, и они устроились прямо на кровати: кружки дымились на тумбочке, коробка брауни стояла между ними, букет французских роз отбрасывал мягкую тень на стену. Она листала книгу, разглядывала картинки, зачитывала вслух отдельные фразы на английском. Илья взял телефон и сфотографировал её: растрёпанную, в его свитере, с книгой в руках и розами на заднем плане. Она заметила, улыбнулась и потянулась к нему через разделявшее их пространство, чтобы поцеловать. Её ладони скользнули вниз по его груди, забрались под футболку, пальцы коснулись горячей кожи. Илья улыбнулся — ему нравилось, когда она так открыто, без стеснения, наслаждалась их близостью. Он ответил на поцелуй, руки сами заскользили по её спине, притягивая ближе. Она перебралась к нему на колени, обвила шею, и мир вокруг сузился до одного маленького пространства, где не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний. А потом он остановился. — Нет, — сказал он тихо, мягко отстраняя её за плечи. — Нельзя. — Почему? — она замерла, всё ещё держа ладони под его футболкой. — Рано. Она отшатнулась, как от пощёчины. Глаза вспыхнули обидой. — Я готова, — выпалила она. — Я хочу. Сегодня. С тобой. Чего ты такой набожный? Мне восемнадцать, я имею право решать сама, что делать со своим телом! — В этом и суть, — ответил он спокойно, не убирая рук с её плеч. — Ты делаешь это не из любви. Она хотела возразить, открыла рот — и не нашлась. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем обиды и уязвлённой гордости, она понимала: он прав. Ей хотелось не близости, не страсти — ей хотелось контроля. Доказать себе, что теперь она сама распоряжается своей жизнью. Что никто больше не посмеет её сломать. Что она взрослая, сильная, неуязвимая. Но Илья, как всегда, видел её насквозь. — Я хочу тебя, — сказал он тише, почти шёпотом, заглядывая ей в глаза. — Очень. Но не так. Не для того, чтобы ты что-то себе доказывала. Василиса фыркнула и потянулась к нему за поцелуем, но он мягко не поддался. Она резко отстранилась. Не сразу — сначала замерла на секунду, будто не веря, что он действительно только что остановил её во второй раз. А потом внутри что-то звонко, с треском лопнуло, и она соскочила с его колен, отшатнувшись, как от удара. — Идиот, — бросила она, уже отворачиваясь. — Придурок конченый. Илья открыл рот, но она не дала ему сказать ни слова. Развернулась и ушла на кухню, хлопнув дверью так, что букет на тумбочке вздрогнул и один лепесток сорвался, медленно кружась, упал на покрывало. Она стояла, вцепившись пальцами в край столешницы, и пыталась отдышаться. Грудь вздымалась часто, обида жгла горло изнутри. Придурок. Она к нему всем сердцем, с открытой душой, без остатка, без страха, впервые в жизни позволила себе быть настолько уязвимой, а он! Дважды. Дважды отказал. Да что с ним не так? Она совершеннолетняя, она сама решает, она доверяет ему, она хотела — хотела! — чтобы именно он стал её первым мужчиной, а он упёрся и стоит на своём, как баран. — Набожный нашёлся, — пробормотала она себе под нос, яростно смахивая со щеки предательскую слезу. На кухне было тихо, только часы тикали где-то над дверью. Она схватила кружку с остывшим чаем, сделала глоток — не помогло. Прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза. В голове всё ещё крутились его слова: «не из любви». А из чего тогда? Она что, по-его мнению, совсем ничего не чувствует? Она не понимала, где заканчивается её обида и начинается правда, — и от этого было только хуже. Она не знала, сколько простояла так, прожигая взглядом тёмное окно и слушая собственное сбивчивое дыхание, когда дверь за спиной тихо скрипнула. Илья вошёл, остановился в проёме, не приближаясь, но и не отступая. — Можно? — Нет, — отрезала она, не оборачиваясь. Он всё равно шагнул ближе. Остановился за спиной, не пытаясь обнять, не пытаясь оправдаться. Просто стоял и молчал, давая ей пространство. Она шмыгнула носом. Выдохнула длинно, прерывисто, и плечи её чуть опустились — будто с них сняли невидимый груз, который она тащила весь этот вечер. — Я не хотела орать, — пробормотала она. — Я знаю. — И я правда не понимаю… — Я знаю, — повторил он так же тихо. Она медленно, нехотя развернулась к нему, всё ещё пряча взгляд, всё ещё прижимая к груди ладони, сжатые в кулаки. — Просто… ты сказал «не из любви», — голос дрогнул, сорвался почти до шёпота. — А из чего тогда, Илья? Я что, по-твоему, совсем ничего к тебе не чувствую? Он подошёл ближе и взял её лицо в свои ладони. Большие пальцы мягко прошлись по скулам, стирая мокрые дорожки. — Чувствуешь, — сказал он просто. — Очень много. Просто сейчас — не время. Ты хочешь доказать себе, что с тобой больше никто ничего не сможет сделать. Хочешь закрыть старую боль новой близостью. А я хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему. Не от боли. Не от страха. От любви. Она всхлипнула и уткнулась лбом в его грудь. Он обнял её. — Я всё равно считаю, что ты идиот, — пробормотала она. — Принимается. — И конченый придурок. — Тоже справедливо. — Илья, — позвала она негромко. Он поднял на неё глаза. — Я правда этого хочу. Не чтобы доказать. Не для галочки. Просто… — она запнулась, подбирая слова. — Пожалуйста. Дай мне хоть где-то почувствовать контроль над своей жизнью. Над своими решениями. Над своим телом. Хоть где-то. Он молчал, и она продолжила — быстрее, пока смелость не ушла: — У меня отняли всё. Дом. Родителей. Медали. Право распоряжаться деньгами, которые я заработала. Всё, что я делала, всегда решал кто-то другой. А сейчас… сейчас я хочу решить сама. С тобой. Я не пожалею, правда. Я никогда об этом не пожалею. — Ты понимаешь, что я не смогу тебе отказать, если ты так смотришь? — Понимаю, — прошептала она, и в уголках её губ впервые за вечер мелькнула лёгкая, чуть лукавая улыбка. — Поэтому так и смотрю. Он покачал головой, но губы его сами собой дрогнули в ответной улыбке. А потом он наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, без спешки, будто давая ей время передумать, отступить, остановиться. Она не отступила. Илья подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понёс в спальню. Она обвила его шею, спрятала лицо у него на плече, и от его запаха — тёплого, родного у неё закружилась голова. Он опустил её на кровать, и матрас прогнулся под ними, принимая обоих. Первые мгновения были нежными до дрожи. Он целовал её медленно, тягуче, будто у них впереди была целая вечность, и его ладони скользили по её телу благоговейно — по плечам, по талии, по бёдрам, нигде не задерживаясь надолго, нигде не позволяя себе лишнего. Василиса выгибалась ему навстречу, тянула его футболку вверх, требуя большего, и он подчинился — стянул её через голову. Она провела ладонями по его обнажённой груди, по плечам, по спине, ощущая, как перекатываются мышцы под горячей кожей, и от этого прикосновения внутри всё сжималось в сладком, томительном предвкушении. Но когда его пальцы скользнули под край её свитера, она нетерпеливо заёрзала, сама стянула его, отбросила куда-то в сторону и потянулась к застёжке бюстгальтера. Илья помог — одной рукой, ловко, даже не глядя, — и когда ткань соскользнула с её плеч, он на секунду замер, просто глядя на неё. В его взгляде было столько нежности, что ей стало почти неловко. — Ты прекрасна, — выдохнул он и склонился, чтобы поцеловать её шею, ключицы, спуститься ниже. Она млела под его губами, но чем дальше, тем сильнее в ней росло другое чувство — нетерпение, почти жадность. Она устала ждать. Вся её жизнь была сплошным ожиданием: ждала тепла от родителей, ждала признания, ждала, когда можно будет наконец решать что-то самой. Хватит. Она запустила пальцы в его волосы и потянула вверх, заставляя поднять голову. — Илья, — выдохнула она требовательно, — хватит прелюдий. Он замер, опираясь на локти, и заглянул ей в глаза: — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Не хочу спешить. — Мне будет хорошо, — ответила она, и голос её звучал твёрдо, — когда ты наконец сделаешь то, чего мы оба хотим. Я не фарфоровая. Я не сломаюсь. Он выдохнул, и она увидела, как в его глазах мелькнула та самая искра, которую она так долго ждала. Он стянул с неё оставшуюся одежду — теперь уже без той осторожной медлительности, что была в начале, — и наконец освободился от своей. — Ты уверена? — спросил он в последний раз, и его голос дрогнул. — Да, — ответила она и притянула его к себе. — Раздвинь ноги, — приказал он, и в его голосе наконец прорезались те нотки, которых она так ждала — властность и голод. Василиса послушалась, широко разведя колени. Илья навис над ней, упираясь одной рукой в подушку рядом с её головой, а другой направляя свой член к её входу. Василиса ахнула, её тело напряглось в предвкушении. Она была тугая он чувствовал сопротивление её мышц. Он хотел войти плавно, но Василиса, не в силах ждать, отчаянно пыталась притянуть его ближе. Головка проникла внутрь, Василиса вскрикнула, её пальцы впились ему в плечи, оставляя белые царапины на его коже. Илья замер, давая ей время привыкнуть. Его дыхание было сбивчивым, горячим воздухом он касался её щеки. — Всё в порядке? — хрипло спросил он, сдерживая порыв двинуться глубже. Василиса морщилась, её глаза щурились от боли, но под этой болью уже теплилась приятное чувство . — Двигайся, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Не останавливайся. Он послушался. Илья медленно начал погружаться вглубь её тела. Каждый сантиметр отдавался в ней импульсом удовольствия, её стенки судорожно сжимали его. Василиса задыхалась, её грудь металась из стороны в сторону. Она чувствовала каждую его вену, каждый изгиб его горячей плоти. — О боже... — вырвалось у неё. Илья двигался, почти выходя наружу и снова погружаясь в нее. Василиса чувствовала, как её тело подстраивается под него, как боль сменяется приятным трением. Она обняла его за шею, притягивая к себе, её ноги обвили его талию. Она забыла о своей застенчивости, о страхе. Теперь был только он, его твёрдый член, раздирающий её на части, и наслаждение, которое поднималось из её живота, словно прилив. — Быстрее, — попросила она, кусая его за плечо. — Пожалуйста… Илья… Кровать заскрипела, ритмично покачиваясь под их движениями. Василиса стонала, её голос становился громче, переходя в визг. Она чувствовала как волна удовольствия набирает силу, готовясь захлестнуть её с головой. Она потеряла счёт времени, потеряла ощущение реальности. Было только это движение, внутрь и наружу, это трение, этот жар. Она была его, полностью и безоговорочно, и это было самое лучшее чувство в её жизни. Она вскрикнула и выгнулась дугой, чувствуя, как он вслед за ней теряет контроль и прижимается губами к её виску, заглушая собственный стон. Потом они лежали, сплетясь в один горячий, влажный узел, и он гладил её по спине, а она слушала, как его сердце постепенно успокаивается под её ухом. Он был невыносим. Едва дыхание обоих выровнялось, а сердца перестали колотиться в горле, Илья приподнялся на локте и заглянул ей в лицо с таким выражением, будто она минуту назад не стонала под ним, а как минимум упала с лестницы. — Всё хорошо? — спросил он, убирая прядь волос с её виска. — Тебе не больно? Я не был груб? — Нет, — буркнула она, всё ещё плавая где-то в тёплом, разморённом тумане. Он, кажется, не поверил. Подтянул одеяло, старательно укутал её до самого подбородка, поправил край, подвернул сбоку. Рука его гладила ее. Василиса терпела минуту. Две. Три. — Если ты продолжишь, — произнесла она глухо, глядя в потолок, — я тебе коньки испорчу. Серьёзно. Напильником. Чтобы ты на них вечно запинался. Рука замерла. — Что?.. — Надоел, — она повернула голову и посмотрела на него строго, хотя кончики губ уже предательски подрагивали. — Ты был очень хорош, и мне всё понравилось. Очень. Правда. Но если ты ещё раз спросишь, не больно ли мне, я встану и уйду спать в ванную. Илья медленно выдохнул, и напряжение, которое он, видимо, сдерживал всё это время, отпустило. Он опустился обратно на подушку и уставился в потолок с таким видом, будто с его плеч сняли невидимый груз. — Я просто волновался, — признался он тише. — Я заметила, — хмыкнула она и перекатилась на бок, закидывая руку ему на грудь. — Не волнуйся. Всё было идеально. Ты был идеален. А теперь дай мне полежать спокойно, иначе я правда возьмусь за напильник. Он усмехнулся, повернул голову и поцеловал её в макушку. А потом всё-таки обнял. — Молчу, — шепнул он. — Спи.

***

Они оба привыкли жить в одном ритме — в ритме бесконечных тренировок, ранних подъёмов и поздних отбоев. Оба совы. Подстраиваться друг под друга не приходилось — их внутренние часы тикали в унисон, и это оказалось неожиданным подарком судьбы. Но в этот раз Илья заснул первым. Просто выключился. А проснулся от смеха. Тихого, сдавленного с короткими всхлипами, — так смеются, когда пытаются сдержаться, но не выходит. Он приоткрыл глаза и увидел Василису: она лежала в кольце его рук, в той же позе, в какой они заснули, но теперь в её пальцах светился телефон, и она тряслась от беззвучного хохота. — Ты чего? — пробормотал он хрипловато. Она ткнула экраном ему в лицо. Там были смешные видео с собаками — корги гонялся за собственным хвостом, лабрадор смешно скатывался с дивана, какой-то щенок запутался в шторах и никак не мог выбраться. Илья смотрел пару секунд, потом перевёл взгляд на неё. Глаза у Василисы блестели, щёки раскраснелись, и в этом свете телефона она выглядела невероятно живой. Ей секс всю дурь из головы выбил? Василиса между тем пересмотрела ролик ещё раз и расхохоталась уже в голос — звонко, заливисто, совершенно по-детски. Она даже ножками задрыгала под одеялом от избытка эмоций, и Илья не выдержал — засмеялся следом, не потому что видео было таким уж смешным, а потому что видеть её такой было лучшим, что случилось с ним за последние недели. Он обнял её крепче, уткнулся носом в макушку и подумал, что, наверное, именно ради таких моментов всё и затевалось. Василиса, всё ещё подрагивая от смеха, пролистнула пару видео, тыча пальцем в экран: — Смотри. Это ты! На экране корги с развевающимися ушами деловито перебирал короткими лапками, а его круглая, пушистая попа ритмично покачивалась в такт шагам. Василиса перевела на Илью многозначительный взгляд и с абсолютно серьёзным лицом изрекла: — У вас попа одинаковая. Илья моргнул, открыл рот, закрыл, потом снова открыл, явно не зная, как реагировать на такое сравнение. — Вообще-то я думал, я на хаски похож, — пробормотал он наконец с притворной обидой. — О, точно! — она просияла и перелистнула видео. — Вот. Тоже ты! На этот раз на экране был хаски — надоедливый, громкий, с пронзительно-голубыми глазами. Пёс выл на камеру, требовал внимания, лез в кадр и вообще вёл себя максимально бесцеремонно. — Видишь? — Василиса приблизила экран к его лицу. — Глаза один в один. — А ты у нас тогда кто? — поинтересовался Илья, щурясь на экран. — Кошка? — Конечно! Она рухнула обратно на подушку и захохотала так, что на глазах выступили слёзы — уже не горькие, не отчаянные, а самые обыкновенные, от смеха. Василиса случайно открыла камеру, когда попыталась заблокировать телефон. Экран мигнул, и на лицо лёг фильтр — мягкий, тёплый, с золотистыми искрами и едва уловимой дымкой, от которой кожа казалась светящейся, а глаза — глубже и ярче. Василиса замерла на секунду, разглядывая своё отражение, потом чуть повернула телефон, ловя в кадр их обоих. Илья этого даже не заметил: он лежал с закрытыми глазами, его тяжёлая, горячая ладонь по-прежнему властно покоилась на её животе, собственническим жестом придерживая край одеяла. В кадр попал только его голый торс, плечо, часть шеи и эта рука — на контрасте с её кожей, нежная и грубая одновременно. Она нажала на экран. Фотография вышла до опасного красивой. Не постановочной — живой, интимной. Василиса смотрела на снимок несколько секунд, и что-то внутри неё — то ли озорство, то ли новая, ещё незнакомая лёгкость — толкнуло её на поступок, о котором она не успела пожалеть. Она открыла инстаграм. Официальный аккаунт. Тот самый, где обычно были только афиши, благодарности спонсорам и сдержанные фото с пьедесталов. И нажала «опубликовать». Подпись вышла короткой: «С совершеннолетием меня». Первым отреагировал Миша — буквально через минуту. Mikhail_Shaidorov: Воу, это было неожиданно. Чья рука???))) Следом объявился Стивен. Stephen_g__: А я давно знал Василиса фыркнула и покосилась на Илью. Он по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но уголки его губ уже подрагивали в улыбке. Телефон в её руке завибрировал снова — уведомления сыпались десятками: лайки, комментарии, репосты. Где-то в фан-сообществах на трёх языках уже обсуждали, кто этот загадочный мужчина в её постели, и хотя лица Ильи видно не было, преданные поклонники без труда опознали его по характерному развороту плеч. — Ты что сейчас сделала? — пробормотал Илья, не открывая глаз. — Ничего, — отозвалась она, откладывая телефон и сворачиваясь у него под боком. — Просто день рождения. Имею право. Он только вздохнул и притянул её ближе. А телефон на тумбочке продолжал разрываться от уведомлений ещё долго, пока они оба не заснули — в обнимку, под одним одеялом, в той самой позе, которую она только что показала всему миру.

***

Они прибыли в Соединённые Штаты Америки через день после её совершеннолетия. Федерация Канады уже оплатила лечение Василисы в реабилитационном центре в Калифорнии, и терять время было нельзя. Чемоданы собирались второпях, билеты нашлись в последний момент, и вот уже Москва осталась где-то далеко внизу, растаяв в облаках, а впереди ждала новая, пугающая неизвестность. Но прежде чем уйти на посадку, она замерла в зале аэропорта перед Евгением Викторовичем и сама не ожидая от себя, обняла его. И не отпускала долго. Уткнулась лбом в его плечо и молчала, не в силах подобрать слова, которые могли бы вместить всё. Он был человеком, который в неё поверил. Когда весь мир её возненавидел, когда после недопуска на Олимпийские игры 2022 года она сама ненавидела всех в ответ, когда казалось, что карьера кончена и никому нет дела до сломанной девочки с дурным характером, — он пришёл и сказал: «Работаем». Не пожалел. Не отступился. Взял под своё крыло фигуристку, от которой шарахались другие тренеры, и вывел её на взрослые старты, и терпел, господи, сколько же он терпел — её ужасных родителей, её вспышки, её молчаливые дни и колючие реплики, её страхи, которые она маскировала дерзостью. И всегда помогал — тихо, без пафоса, без требований благодарности. Она так привыкла к нему. К его доброте — спокойной, неброской, той, что не нуждается в громких словах. К его абсолютному, почти неестественному спокойствию. Он ни разу не поднял голос ни на одного ученика — и на неё тоже. Даже после худших прокатов, когда она сама готова была провалиться сквозь лёд от стыда, он находил слова: не пустые утешения, а тихую, тёплую похвалу за то, что она вообще вышла и боролась. Он шутил, когда она слишком зацикливалась на ошибках, он молча стоял у борта, когда ей нужно было просто выдохнуть, и он всегда, всегда верил — даже когда она сама в себя не верила. И сейчас ей было страшно уезжать. Страшно отпустить эту единственную стабильную опору, которая держала её. Страшно оказаться за океаном, в реабилитационном центре, где всё чужое — стены, люди, правила, — и не иметь возможности просто прийти на каток и увидеть его у борта. Он, кажется, понял всё без слов — как всегда. Обнял её в ответ, погладил по голове и сказал то, что говорил всегда, когда она слишком глубоко уходила в свои страхи: — Разберёмся. И она поверила. Потому что он никогда её не обманывал.

***

По прилёту в Калифорнию они сразу отправились на каток. Потому что там, на льду, сейчас была вся семья Ильи. Из-за частого сотрудничества с Рафаэлем Владимировичем, его семья всё больше времени проводили в Калифорнии, и Вирджиния понемногу уступала место этому солнечному, шумному штату, где лёд никогда не таял под крышей арены. Татьяна и Роман радушно встретили детей. Рафаэль Владимирович подошёл к ним неспешным, почти ленивым шагом — так ходят люди, которые провели на льду всю жизнь и никуда не торопятся. Он широко улыбнулся Василисе, и в этой улыбке не было ни намёка на жалость или настороженность — только искренняя, тёплая радость от встречи. — Ну, как там Женя? — спросил он, и глаза его хитро блеснули. — Евгений Викторович хорошо, — ответила она застенчиво. — Передавал привет. — Передавал, значит, — Рафаэль хмыкнул и покосился на Илью. — А этот? Слушается? — Стараюсь, — вставил Илья, не дав ей ответить. Взрослые вокруг засмеялись — мягко, негромко, тем самым смехом, каким смеются люди, умеющие лавировать в тяжёлых ситуациях и не обострять внимание на том, о чём пока рано говорить. Никто не спрашивал, как она себя чувствует, почему у неё такие красные глаза и отчего она вздрагивает от резких звуков. Никто не лез в душу, но каждый — взглядом, жестом, интонацией — давал понять, что она здесь не чужая. — Ну что, — Рафаэль легко хлопнул ладонью по борту, — тренировки сегодня начинаем? Василиса растерялась. Вопрос был простой, даже будничный, но она вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось, и беспомощно оглянулась на Илью. Что ответить? Она совсем не была готова. Почему он молчит? Она смотрела на Илью с немым отчаянием, и он понял. — Нет, — сказал он спокойно, кладя ладонь ей на плечо. — Не сегодня. Нам бы поспать сначала. Мы очень устали. — Ну, тогда завтра, — легко согласился Рафаэль. — Отдыхайте.

***

Дом Малининых встретил их запахами. Едва они переступили порог, как откуда-то из кухни поплыл густой, тёплый аромат запечённого мяса, трав и свежей выпечки. Татьяна наготовила всего — стол ломился, и это при том, что никто не предупреждал её заранее, никто не просил. Просто она знала, что в доме появится человек, которому нужно тепло, и выразила это единственным доступным ей сейчас способом: через еду. Но едва Василиса успела снять куртку и разуться, как на неё налетел маленький ураган по имени Лиза. Младшая сестра Ильи — кудрявая, похожая на него до смешного — кинулась к ней с той непосредственностью, какая бывает только у детей, выросших в любви. Она схватила Василису за руку, потащила за собой в гостиную, усадила на диван и тут же забралась рядом, обхватив её цепкими, требовательными объятиями. — Ты та самая девочка, про которую Илья всё время говорит? — спросила она, и её глаза сияли. — Наверное, — ответила Василиса, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Он говорит, ты красивая, — Лиза склонила голову набок, разглядывая её. — И ещё что ты катаешься как ангел. И что у тебя глаза разные. Можно посмотреть? — Лиза, — предостерегающе начал Илья, но Василиса уже кивнула и чуть наклонилась, позволяя девочке заглянуть ей в лицо. Лиза ахнула, прижала ладошки к щекам и выдохнула с таким искренним восторгом, что Василиса едва не рассмеялась. — Это волшебство! — объявила Лиза. — Ты волшебная, да? Как фея? — Нет, я просто фигуристка, — ответила Василиса, и её голос прозвучал мягче, чем она сама ожидала. — Фигуристки — это и есть феи, — авторитетно заявила Лиза. — Они летают, только на льду. Весь вечер прошёл под знаком Лизы. Она не отпускала Василису ни на шаг: задавала бесконечные вопросы. Она показывала свои рисунки, таскала из кухни печенье, и вообще вела себя как шумный, жизнерадостный, бесконечно добрый ребёнок, который понятия не имел о том, что мир может быть жестоким. И Василиса, сама того не замечая, отвечала, смеялась, гладила девочку по голове и чувствовала, как лёд внутри неё даёт первую, крошечную трещину. Илья сидел в кресле напротив и молча смотрел на них. На то, как Лиза привалилась к Василисе, как Василиса поправила ей бантик, как они вместе склонились над альбомом с карандашами. Он смотрел и думал, что вот, наверное, так выглядит семья. Не та, которую требуют заслужить медалями и чеками, а та, которая просто есть — и принимает тебя любой. Когда Роман ушёл укладывать Лизу спать — а процесс этот был долгим, потому что девочка то и дело выбегала из спальни с очередным вопросом или просьбой поцеловать её ещё раз, — в гостиной стало тихо. Татьяна проводила мужа взглядом, полным той спокойной, уютной нежности, какая бывает только у людей, проживших вместе много счастливых лет, а потом повернулась к Василисе. Она подошла не спеша, села рядом на диван и вдруг мягко, по-матерински приобняла её за плечи. Василиса на секунду замерла — всё ещё не привыкла к такой лёгкости прикосновений, — но уже через мгновение позволила себе расслабиться. — Ну как ты? — спросила Татьяна негромко. — Лиза тебя совсем не вымотала? Она у нас такая — если уж кого полюбит, то не отпустит, пока все жилы не вытянет. Василиса улыбнулась. — Совсем немного. Она очень… жизнерадостная девочка. — Это мягко сказано, — рассмеялась Татьяна. — Иногда мне кажется, что у неё внутри вечный двигатель. Я уже и не помню, когда последний раз видела её уставшей. — Наверное, это хорошо, — тихо сказала Василиса. — Когда внутри вечный двигатель. Василиса зевнула, прикрывая рот ладонью, и Татьяна понимающе кивнула: — Ну всё, тебе пора спать. Давай решим, где тебя расположить. У нас есть гостевая комната — там чисто, свежее постельное, тихо. Или… — она сделала едва уловимую паузу, и уголки её губ дрогнули, — комната Ильи, ясное дело. Он, конечно, ещё тот бардак разводит, но ради тебя, думаю, прибрался бы. Василиса моментально вспыхнула. Румянец пополз от шеи к щекам, и она, ненавидя себя за эту предательскую реакцию, быстро замотала головой: — Да… ну… не сильно важно… Из кухни, невидимый, но явно всё прекрасно слышавший, Илья вставил свои пять копеек — громко, весело, не отрываясь от сковородки которую мыл. — Никаких гостевых! Мы на моей кровати потеснимся. Поместимся. Татьяна обернулась на голос сына и, всё ещё улыбаясь, покачала головой: — Кровать у него, честно говоря, не сильно для двоих рассчитана. Он с неё уже вырос, а новую всё никак не купим. — Мам, — донеслось с кухни, — я просто длинный. — Вот именно, — отозвалась Татьяна и снова повернулась к Василисе. Взгляд у неё был добрый, всё понимающий, но ни капли не навязчивый. — Как скажешь, так и будет. Хочешь — гостевая, хочешь — к этому оболтусу под бок. Я не осуждаю, если что. Ты взрослая девочка. И он взрослый. Разберётесь. Василиса опустила глаза, теребя край рукава, и пробормотала что-то невнятное, в чём при желании можно было разобрать «я подумаю» или «посмотрим». Но Татьяна, кажется, уже всё поняла без слов — просто улыбнулась ещё раз и пошла на кухню, бросив через плечо: — Илюш, домой посуду. И дай девочке отдохнуть. Она с дороги. — Уже домываю! — отозвался Илья, и в его голосе звучало столько самодовольства, будто он только что выиграл ещё одно золото. Василиса уже лежала в его кровати, свернувшись калачиком под одеялом, когда Илья, вместо того чтобы нырнуть к ней, направился к двери. — Я воды попью, и сразу вернусь, — обернулся он в проёме. Она растерянно кивнула, приподняв голову с подушки: — Только не долго. — Не долго. Он вышел в коридор, прикрыв дверь почти бесшумно. В доме уже стояла глубокая, уютная тишина, какая бывает только поздней ночью, когда все дети уложены, а взрослые могут наконец выдохнуть. На кухне горел мягкий жёлтый свет. Роман и Татьяна сидели за столом, тихо переговариваясь, перед ними стояли остывшие кружки с чаем. Илья вошёл, плеснул себе воды из кувшина и остался стоять, прислонившись спиной к стойке. Помолчал пару секунд, потом спросил негромко: — Ну, как она вам? Роман отставил кружку, откинулся на спинку стула и задумчиво кивнул: — Хорошая девочка. Сразу видно. Только… растерянная очень. Как будто не верит, что её можно просто так любить. Жалко её. — Жалко, но ничего. Отогреется. У нас отогреется. Илья смотрел на них — на папу с его спокойной, немногословной мудростью, на маму с её бесконечной добротой, — и чувствовал, как горло перехватывает от простой, огромной благодарности. За то, что не спросили лишнего. За то, что открыли дом. За то, что приняли её — не оценивая, не осуждая, — как родную. Он поставил стакан на стойку и шагнул к столу. — Спасибо вам, — сказал он, и голос прозвучал глуше, чем обычно. — За всё. За неё. За помощь. Я… я очень вас люблю. Вы же знаете? Татьяна поднялась со стула первой, и он обнял её — крепко, утыкаясь носом в макушку, чувствуя, как её ладони гладят его по спине. Роман подошёл следом, положил руку сыну на плечо, и они стояли так втроём — молча, без лишних слов, — пока где-то в глубине дома тихо тикали часы, а за окнами шумел калифорнийский ветер. — Иди уже, — сказала Татьяна наконец, отстраняясь и поправляя ему ворот футболки, как делала тысячу раз в детстве. — Она там одна. Иди. Илья кивнул, ещё раз коротко обнял родителей и ушел к себе.