Часть 12

Через пару дней после прилёта всё завертелось быстрее, чем они ожидали. Стивен Гоголев тоже начал работать с Рафаэлем Владимировичем — это было решение не спонтанное, а давно обдуманное, просто сошлось всё в одной точке. Они сидели в маленьком кафе при арене, в том самом, где пахло корицей и свежемолотым кофе. Василиса грела ладони о горячую кружку с чаем. Илья сидел рядом, а Стивен сидел напротив — и ждал. Он уже знал: что-то случилось. За те недели, что они не виделись, Василиса изменилась. Она стала тише, прозрачнее, и улыбалась так, будто каждое движение губ давалось ей с усилием. Василиса поведала ему все. Стивен слушал молча. Не перебивал. Его лицо, обычно такое открытое и лёгкое, стало серьёзным, почти каменным. — Почему вы мне раньше не сказали? — спросил он наконец, и в его голосе не было обиды, скорее горечь. — Я ведь рядом. Я мог помочь. — Не могли, — ответила Василиса тихо. — Ты был далеко, мы были далеко. Я сама не знала, что со мной происходит. А потом… мне было стыдно. Очень стыдно. Стивен покачал головой. Не каждый день узнаешь что твоя лучшая подруга решила покончить с жизнью. Он поднялся со своего места, обошел столик и притянул Василису в свои объятия. — Всё будет хорошо, — сказал он негромко, — Ты слышишь? Всё наладится. Я буду приходить к тебе в центр. Каждый день, если надо. Мы все будем рядом. Она уткнулась носом в его плечо и зажмурилась, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Потом он вернулся на своё место и, помешивая остывший кофе, вдруг спросил: — Миша не знает, верно? — Верно, — ответил за неё Илья. — И не надо говорить, — быстро добавила Василиса, выпрямляясь. — Я поссорилась с родителями из-за денег, которые отдала ему. Если он узнает… он будет себя винить. Этого ещё не хватало. Стивен задумчиво кивнул, но было видно, что эта идея ему не до конца нравится: — А если спросит? Ты же пропадёшь завтра. В центре наверняка ограничения на телефон. — Я предупрежу его, — сказала она. — Скажу, что лечу травму. Так и скажу: травма, нужно подлечиться, всё нормально, не теряйте. Илья и Стивен переглянулись. По глазам было видно: оба не одобряют. Но лезть не стали. Это было её дело — кому, когда и сколько правды говорить. Она имела на это право, особенно теперь. — Завтра уже? — тихо спросил Стивен, — Завтра, — кивнула Василиса и вдруг улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ. — Так что сегодня у вас последний шанс меня потискать, пока врачи не отобрали. Стивен хмыкнул, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть разрядилось. Они просидели в кафе ещё час, болтая о пустяках: о новых программах, о том, кто какой прыжок разучивает, о смешных случаях на тренировках. Стивен рассказывал, как Рафаэль Владимирович гонял его на разминке так, что у него чуть ноги не отнялись, а Илья припоминал, как сам в первый раз попал к деду на каток и пытался произвести впечатление, а вместо этого растянулся на льду, зацепившись за собственный шнурок. Когда они вышли из кафе на вечернюю парковку, ветер уже был прохладным и резким. Стивен обнял её ещё раз на прощание, и сказал: — Завтра увидимся. Держись. Она кивнула и пошла к машине Ильи, чувствуя, как внутри у неё странным образом уживаются страх и надежда. Завтра её ждал реабилитационный центр. Завтра начиналась новая глава — трудная, непредсказуемая, но её собственная. А сегодня у неё были друзья, тёплый вечер и человек, который держал её за руку и не собирался отпускать.

***

Уже после первого дня Василиса искренне, до дрожи в пальцах хотела домой. Куда угодно — плевать, хоть обратно к родителям, хоть в ту самую квартиру, где её уничтожили морально, хоть на ледяные качели в пустом дворе — лишь бы не оставаться здесь, в этом стерильном, пахнущем лавандой и антисептиком месте, где каждый звук, каждый взгляд, каждое слово были направлены на неё и только на неё. От первого же сеанса с психологом она вышла, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться в истерику прямо в коридоре. Как этот человек — спокойный, с мягким голосом и внимательными глазами, — сумел за час докопаться до того, что она годами прятала даже от самой себя? Как вообще возможно так точно, так безжалостно бить в гниющие, незаживающие раны сердца, даже не повышая голоса? Она чувствовала себя так, будто с неё живьём содрали кожу, а потом вежливо попросили подышать глубже. Режим дня здесь был строгим, почти казарменным: подъём по расписанию, процедуры, терапия, снова процедуры, отбой — и никаких поблажек. Телефон забрали в первый же день, отключили от внешнего мира, будто перерезали пуповину, связывающую её с реальностью, где остались Илья, Стивен, Миша, каток и фанаты. Комната, выделенная ей, была небольшой — аккуратной, светлой, но до ужаса одинокой. Ничего лишнего, ничего родного, только чужие стены и чужая кровать, которая пахла не домом, а кондиционером для белья. Ужас. Василиса сама от себя такого не ожидала, но уже на второй день она устроила настоящий бунт. Её буквально трясло от одного вида белых халатов, от звука шагов в коридоре, от мысли, что её снова заставят сидеть в том самом кресле и отвечать на вопросы, ответов на которые она сама не знала. Врач, оценив её состояние, назначил медикаментозное лечение: пока только седативные, лёгкие успокоительные, чтобы снять остроту, а позже, после наблюдения, должны были подобрать антидепрессанты. Но Василиса, как и любой спортсмен на её уровне, относилась ко всему аптечному с глубоким, почти инстинктивным недоверием. Перед глазами тут же замелькали заголовки, которые она видела в новостях: дисквалификации, допинговые скандалы, разрушенные карьеры. В конце января у неё чемпионат Канады — один из важнейших стартов сезона, который она не имела права пропустить. А если в одной из этих таблеток, в одной из этих капельниц окажется запрещённое вещество? Если её не допустят? Если дисквалифицируют на четыре года — на целую вечность в мире фигурного катания, где каждый сезон на вес золота? Нет. Нет, она не будет это пить. Пусть сами давятся этими таблетками, пусть засовывают свои капельницы куда подальше — она не примет ни одной. Ей нужны доказательства. Официальные документы, сертификаты, заключения — всё, что подтвердит: ВАДА одобряет эти медикаменты, они не являются допингом, они не разрушат её карьеру. Без этого она не сделает ни глотка и не проглотит ни единой пилюли. Её трясло так, что зуб на зуб не попадал, хотя в комнате было тепло. К горлу то и дело подкатывала тошнота — липкая, удушающая, рождённая не болезнью, а чистыми, сдерживаемыми эмоциями, которые она не позволяла себе выпустить. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух стал плотным и вязким, и сердце колотилось где-то в висках, отсчитывая ритм паники. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку на стене — белую, пустую, равнодушную. А психолог и лечащий врач тем временем сидели у себя в кабинете и спокойно, профессионально заносили в блокнот короткие, сухие заметки. «Паранойя. Преследующие мысли. Острая реакция на медикаментозное вмешательство. Рекомендовано наблюдение.» И за окном, за толстым стеклом, которое нельзя было открыть, всё так же сияло калифорнийское солнце — равнодушное, яркое, чужое.

***

Василисе показали официальные разрешения от ВАДА — бумаги с печатями, подписями и длинными латинскими названиями, которые ничего ей не говорили, но выглядели достаточно убедительно, чтобы сломить сопротивление. И она сдалась. Следующую неделю она провела на сильных успокоительных, что гасили тревогу, но вместе с ней гасили и всё остальное: скорость реакции, остроту восприятия, ту самую искру, которая заставляла её тело лететь над льдом. Больше недели она вообще не выходила на лёд. И когда наконец пришло время — чемпионат Канады, двадцать шестое число, арена, полная зрителей и судей, — она чувствовала себя так, будто забыла всё. Будто программы, которые она катала сотни раз, стёрлись из памяти, оставив только смутные, размытые контуры движений. Будто тело больше ей не принадлежало. Короткую программу она откатала на чистых молитвах — своих, Стивена который смотрел на неё с трибуны с тем самым выражением спокойной, непробиваемой веры, и, Плющенко который стоял у борта и, кажется, вообще не дышал во время проката. Третья. Она стала третьей — и это было плохо. Для той, что привыкла выигрывать всё подряд, третье место ощущалось как падение в пропасть. Но самое страшное ждало впереди. За день до произвольной программы, на тренировке, у неё не получалось ничего. Абсолютно. Совсем. Она заваливала прыжки — один за другим, с глухим, безнадёжным стуком приземляясь на лёд или вовсе срываясь в недокрут. Хореография рассыпалась в прах, руки не слушались, ноги были чужими, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Даже вращения сегодня разваливались, теряли центровку, и она выходила из них шатаясь. А потом она упала с кантилевера — просто рухнула, не удержав равновесие на ровном месте, и осталась сидеть на льду. Сквозь толщу седативных,вязкую, мутную пелену успокоительных пробился чистый, незамутнённый гнев. На себя. Такой гнев, от которого темнеет в глазах и перестаёшь понимать, что делаешь. Она очнулась, только когда её уже оттаскивали от льда. Стивен держал её за одно плечо, Евгений — за другое. Она не сразу поняла, почему у неё болят руки, а потом опустила взгляд и увидела разбитые в кровь костяшки. Лёд, который она била и била кулаками, пока её не оттащили, был испачкан розоватыми разводами. — Не трогайте меня! — она вырвалась, отшатнулась, выставив перед собой разбитые, кровоточащие ладони. — Не трогайте! Я не хочу… я не хочу больше в этот центр, вы слышите?! Я теряю форму! Разве не видно?! Я ничего не могу! Я задолбалась! Задолбалась! Та рана, которую она считала затянувшейся, вдруг лопнула, выпуская наружу всё, что нагнаивалось годами. Олимпийские игры 2022. Она была лучшей юниоркой мира, она выиграла всё, что можно было выиграть, она была готова — готова лучше всех, — и её не взяли. Не включили в состав. Прошли мимо, как будто её не существовало. — Меня не взяли! — выкрикнула она, и голос сорвался в хрип. — Меня не взяли на Олимпиаду! Я была лучшей, а меня не взяли! Это сломало меня, понимаете?! Сломало! Я не забыла, я ничего не забыла! Мне до сих пор обидно, мне жутко, жутко обидно! Она задыхалась, слёзы текли по лицу, плечи тряслись, и каждое слово вырывалось из горла вместе с рыданием, которое она не могла больше сдерживать. Рядом уже был психолог который поехал с ней на чемпионат, потому что одну её отпускать было нельзя. — Нервный срыв, нужно успокоить и отправить в медпункт. И тогда к ней шагнул Стивен. Она не сразу заметила его — слишком была занята тем, чтобы вырываться, и не дать никому к себе прикоснуться. А он просто подошёл и обнял. Крепко, намертво, прижал к себе, не обращая внимания на то, что она вырывалась, молотила его кулаками в грудь, пыталась оттолкнуть. Он держал пока врач делала ей укол в руку. Просто держал, пока она не перестала вырываться и не обмякла в его руках, уткнувшись разбитыми ладонями ему в плечо.

***

Вечер после того нервного срыва тянулся медленно. Василиса лежала на кровати в своём номере, поверх покрывала, поджав колени к груди, и смотрела телевизор. Ей уже помогли: состояние стабилизировали, обработали разбитые костяшки, дали что-то успокоительное, уже помягче прежнего. Врачи ушли. Стало тихо. И в этой тишине она просто лежала, пустая и лёгкая, как воздушный шарик. В дверь тихо постучали. Она не отреагировала — не было сил ни ответить, ни отказать. Дверь приоткрылась, и вошёл Стивен. В руках у него был пакет — не слишком большой, но явно заготовленный заранее. — Я обещал тебе подарок, — сказал он негромко, присаживаясь на край кровати. — Ещё на твой день рождения. Помнишь? Она не ответила, только чуть перевела на него взгляд. Стивен достал из пакета сначала две книги. Тяжёлые, в твёрдых обложках, с золотым тиснением на корешках — явно коллекционные, из тех, что она любила. Он положил их на тумбочку, а потом, чуть помедлив, извлёк из пакета нечто совсем иное. Это была игрушка. Белая фурия — дракончик из мультфильма «Как приручить дракона». Небольшая, мягкая, с огромными голубыми глазами и белоснежными крыльями, которые были сложены на спине аккуратными складками. Василиса моргнула. Потом ещё раз. Её взгляд медленно сфокусировался на игрушке, и в глазах мелькнуло что-то почти осмысленное — не понимание пока, но уже любопытство. — Это что?.. — тихо спросила она. — Белая фурия, — ответил Стивен и улыбнулся. — Смотри. У Ильи есть Беззубик. Ну, знаешь, фанаты вечно бросают ему игрушки на лёд — и там почти всегда Беззубики. У него их целая коллекция уже. А у тебя талисмана нет. Вот я и подумал — будет Белая фурия. Она перевела взгляд с игрушки на него и обратно. — Белая фурия и Беззубик в мультике вместе вроде как, — добавил он мягко. — Как ты и Илья. Василиса медленно протянула руку и взяла дракончика. Пальцы утонули в мягком плюше, она погладила белые крылья, коснулась вышитых голубых глаз. Мягкие игрушки были ее слабостью. — Спасибо, — выдохнула она одними губами. Василиса крепко прижала к груди плюшевого дракончика, уткнулась подбородком в его мягкую белую макушку и вдруг, не поворачивая головы, спросила: — Ты написал ей? В комнате повисла короткая, но очень выразительная тишина. Стивен, который только что расслабленно сидел на краю кровати, как-то сразу подобрался, выпрямил спину и уставился в стену с таким видом, будто там внезапно появилось расписание тренировок. — Кому — ей? — уточнил он, хотя прекрасно всё понял. — Ей, — повторила Василиса с нажимом. — Сам знаешь. — Нет. — Почему? — А что я ей напишу? — он беспомощно развёл руками. — Мы даже не общаемся толком. Так, на соревнованиях пересекаемся, и всё. Привет, как дела, у тебя красивая дорожка шагов? Что я должен сказать? Василиса закатила глаза так выразительно, что даже в полумраке номера это было отчётливо видно. — Ты сейчас серьёзно? — она приподнялась на локте. — Включи голову, Гоголев. Илья полгода во френдзоне сидел. Полгода. Я была уверена, что мы просто друзья, а он был уверен, что я ему нравлюсь, и просто ждал. Не ныл, не давил, но и не отступал. Он был настойчивый, понимаешь? Не навязчивый — настойчивый. А ты что делаешь? Мнёшься. — Я не мнусь, — пробормотал Стивен, хотя весь его вид говорил об обратном. — Мнёшься, — безжалостно подтвердила она. — Ты даже сообщение написать боишься. А если не напишешь — она вообще не узнает. Знаешь, сколько девушек проходят мимо просто потому, что никто не решился сделать первый шаг? Стивен опустил взгляд на свои ладони и замолчал. Василиса смотрела на него, и в её глазах уже не было той пустоты, что полчаса назад. Там теплилось что-то живое, озорное . — Ладно, — сказала она вдруг, откидываясь обратно на подушку и поглаживая фурию по крылу. — На чемпионате четырёх континентов я посвящу тебя в нашу девчачью компанию. — Во что? — он моргнул. — В компанию фигуристок, с которыми я дружу. Да-да, я не только с вами тремя общаюсь, представь себе. Я тебя представлю, мы как-нибудь сядем все вместе, и ты будешь вынужден хотя бы поздороваться. А дальше — сам. Стивен выглядел так, будто ему только что предложили прыгнуть с вышки без страховки, но спорить не стал. Только вздохнул, потёр шею и тихо спросил: — Ты вообще в своём состоянии должна о таком думать? — А что мне остаётся? — она пожала плечами, но губы её тронула слабая, почти невесомая улыбка. — Если не я, то кто? Ты же сам не справишься. Он фыркнул, но промолчал. И в этой тишине, под мягким светом ночника, они ещё долго сидели вдвоём: Василиса с белым дракончиком под боком, и Стивен, который, кажется, впервые за долгое время всерьёз задумался о том, чтобы набрать сообщение.

***

Чемпионат Канады она выиграла. В кисс-энд-край, ещё тяжело дыша после проката, она села перед камерами и вместо привычных приветствий молча подняла к лицу маленькую плюшевую фурию. Белая шёрстка, голубые глаза, сложенные крылья — талисман, которого у неё никогда не было. Теперь был. Камеры жадно поймали этот кадр, и где-то в Калифорнии, Илья, глядя в экран, улыбнулся так, что заболели щёки. Стивен тоже выиграл — спокойно, уверенно, с тем самым нордическим хладнокровием, которое всегда просыпалось в нём на крупных стартах. Они вернулись в Калифорнию вместе, усталые, но с золотом в чемоданах. До чемпионата четырёх континентов оставалось десять дней. Десять коротких, летящих вперёд суток, которые нужно было прожить между тренировками, процедурами и обязательными сеансами в центре. За это время Василиса более-менее освоилась в реабилитации. Гостей к ней не пускали — таковы были правила, — зато её саму три раза в неделю отпускали на лёд. Всего на два часа. Каждые сто двадцать минут она ловила как подарок, как глоток воздуха, как напоминание о том, ради чего вообще стоило просыпаться по утрам. Она пока не понимала, помогает ли ей лечение. Честно не понимала. Иногда ей казалось, что стало только хуже: каждый день приходилось сталкиваться с тем, что она годами прятала внутри, за семью замками, за бетонной стеной из дисциплины и упрямства. Психологи — их было двое, женщина и мужчина, оба с мягкими голосами и цепкими, всё подмечающими глазами — ниточка за ниточкой вытягивали из неё то, о чём она не говорила никогда и никому. Зато у неё появилось время — и это было странное, почти забытое чувство. Впервые за долгие годы ей не нужно было мчаться с тренировки на тренировку, с одного конца города в другой, с юниорских стартов на взрослые. Время вдруг растянулось, замедлилось, и она вспомнила, что когда-то, в другой жизни, у неё было хобби. Она рисовала. Художественную школу она так и не закончила — отучилась два года, а потом спорт стал главным, единственным, пожирающим всё остальное. Но руки помнили. Поэтому в один из тренировочных дней она явилась на каток с самым серьёзным видом и заявила Илье, что он должен принести ей холст, краски и кисти. Всё, что найдёт. Илья посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, но спрашивать ничего не стал — только кивнул и на следующий же день явился с объёмистым пакетом, в котором позвякивали тюбики, и тащил с собой три холста. Она забрала всё это с собой в центр, волокла через коридоры, как величайшее сокровище, и санитарка на входе только удивлённо подняла брови. Теперь в её одинокой комнате стоял мольберт. По вечерам, после процедур и разговоров, которые выматывали сильнее любой тренировки, она садилась перед ним и рисовала. Психологи это занятие одобрили, да ещё и похвалили — впервые за всё время, без скидок на состояние и без осторожных оговорок. На одном из сеансов они сказали, что арт-терапия может дать не меньше, чем разговоры, и попросили разрешения разбирать каждую картину вместе с ней: что она рисовала, почему именно это, какие чувства водили кистью. Василиса согласилась не сразу — было в этом что-то слишком личное, слишком обнажённое, — но в конце концов кивнула. Хуже уже не будет. Тратиться на холсты, однако, выходило затратно: хороший грунтованный холст стоил приличных денег, а она расходовала их с пугающей скоростью, заканчивая по картине за пару дней. Илья, узнав об этом, в следующий тренировочный день молча поставил перед ней на бортик плотный чёрный скетчбук и увесистый пенал со спиртовыми маркерами — профессиональными, с двойными наконечниками, оттенков тридцать, не меньше. — Это что? — спросила она, перебирая маркеры один за другим, как драгоценности. — Это чтобы ты не разорила нас на холстах, — ответил он буднично, но глаза его смотрели тепло. — И чтобы не таскала мольберт через весь центр. Она только фыркнула, но внутри была тронута куда сильнее, чем хотела показать. Телефон в центре всё ещё был нежелателен, а интернет и подавно. Сидеть в соцсетях ей не разрешали, ссылаясь на то, что информационный шум мешает терапии. Рисовать по памяти она, конечно, умела, но не любила. Ей нужно было видеть предмет, линию, тень, пропорцию; нужно было, чтобы перед глазами был референс, за который можно зацепиться. Поэтому она повадилась ходить в кабинет к главврачу — пожилому, немногословному мужчине с вечно заваленным бумагами столом, — и тот, ни слова не говоря, раз за разом печатал ей картинки на стареньком цветном принтере. Она забирала их молча, с благодарным кивком, и уходила к себе, прижимая тёплые ещё листы к груди.

***

Изначально Илья не собирался участвовать в чемпионате четырёх континентов. После финала Гран-при и всех событий, что обрушились на них в последние недели, он планировал взять паузу, сосредоточиться на подготовке к чемпионату мира. Но отпускать её одну в Китай оказалось выше его сил. Из двух зол выбрали меньшее: он заявился на турнир тоже, и вот они уже сидели в самолёте, прижавшись плечом к плечу, и смотрели, как внизу проплывают бесконечные облака. Приехали они одни из самых последних. Аэропорт встретил их шумом, толпой и яркими баннерами с логотипами турнира, а у выхода из зоны прилёта их уже ждали Стивен и Миша. Василиса, едва завидев знакомые фигуры, бросила чемодан, рванула вперёд и буквально повисла на Мише, обхватив его руками и ногами, как ребёнок, дорвавшийся до любимого старшего брата. Он, смеясь, похлопал её по плечам, потряс за руки, шутливо ощупал локти и колени, будто осматривал на предмет повреждений. — Так, — сказал он с притворной строгостью, — признавайся, что у тебя сломано? Или уже вылечила? А то ты какая-то слишком хрупкая стала. И где твой гипс? Я ожидал увидеть хотя бы один. Василиса спрыгнула на пол, поправила свитер и, ни на секунду не замешкавшись, выдала: — В принципе, весь организм лечу. Травма была комплексная, долго объяснять. Но сейчас уже всё хорошо. Илья и Стивен переглянулись за её спиной. Надо же, как вдохновенно врёт. Гладко, ровно, без запинки — будто репетировала перед зеркалом. Впрочем, возможно, так и было. Миша удовлетворился ответом, кивнул и больше вопросов не задавал. В отель они отправились вчетвером, и по дороге Миша ни на минуту не закрывал рот — рассказывал о том, как добирался, как проходили первые тренировки, кто из фигуристов уже здесь, а кто ещё нет, и что в этот раз китайцы организовали всё на высшем уровне. Василиса слушала вполуха, прислонившись к плечу Ильи, и улыбалась каким-то своим мыслям. В номере Миша первым делом полез в сумку и с торжественным видом извлёк на свет две вещи: бутылку хорошего красного вина и большую плитку казахстанского шоколада в голубой обёртке. — Это тебе, — объявил он, вручая подарок Василисе. — Запоздалое, конечно. Но ты как-то обмолвилась, что алкоголь ещё ни разу не пробовала. А тут и повод есть, и компания подходящая. Не в одиночестве же начинать. Василиса взяла бутылку, повертела её в руках, прочитала этикетку. — Ты запомнил? — спросила она тихо. — Я всё запоминаю, — хмыкнул Миша. — Особенно когда обещают что-то интересное. А шоколад — это чтобы закусывать. Культурно. Илья, глядя на них, только покачал головой. Стивен уже стянул с полки гостиничные стаканы. Василиса идеей попробовать вино воодушевилась до такой степени, что даже порозовела щеками. Она уже тянулась к бутылке, уже предвкушала, как открутит пробку и разольёт по стаканам эту тёмно-рубиновую, мерцающую в свете ламп жидкость, когда Илья мягко, но настойчиво перехватил её за локоть и отвёл в дальний угол номера, подальше от чужих ушей. — Ты совсем из ума выжила? — спросил он шёпотом, наклонившись к самому её лицу. — Ты на успокоительных. На таблетках. Какой алкоголь? Ты хоть понимаешь, что может быть? Василиса надула губы . — Ну Илья… — протянула она. — Я же немножко. Чуть-чуть. Только попробую. Один глоточек. Я вообще алкоголь никогда не пила, а тут Миша притащил такое красивое… Я что, не заслужила? — Ты заслужила всё что угодно, — ответил он, не сдаваясь, — но не отравление и не побочные эффекты. — Один бокал, — она подняла указательный палец. — Самый маленький. Я просто хочу знать, какое оно на вкус. Илья долго смотрел на неё, взвешивая риски, а потом тяжело вздохнул. Спорить с ней, когда она так смотрит — с этой смесью упрямства, азарта и почти детского любопытства, — было бесполезно. — Один, — сдался он. — Самый маленький. Они культурно расселись за небольшим гостиничным столом. Миша с видом заправского сомелье откупорил бутылку, разлил вино по стаканам. За окнами шумел вечерний Китай, в номере горел мягкий жёлтый свет, и разговоры текли легко, перескакивая с турнира на тренировки, с тренировок на глупые истории из жизни. Василиса сделала первый глоток, прикрыла глаза, смакуя, и удивлённо приподняла брови — вкус ей понравился. Тёплый, глубокий, чуть терпкий, он разливался по телу приятным, незнакомым теплом. Но с непривычки хватило одного бокала. К концу она уже раскраснелась, глаза стали влажными и чуть плывущими, движения — замедленными и плавными. Она отставила пустой стакан и принялась за шоколад, ломая плитку неровными кусочками, и то и дело совала Илье в рот очередной ломтик, несмотря на его вялые протесты. — Ну съешь, полезно же, — бормотала она заплетающимся языком. — Ты не пил, хоть шоколад поешь. Я о тебе забочусь. Ты должен быть сытым. Илья, сдаваясь, жевал уже третий кусок, а Миша и Стивен, глядя на эту картину, тихо посмеивались. Оставшуюся бутылку они прикончили вдвоём — по-братски, растягивая на полчаса и обсуждая что-то своё, мужское. Василиса к тому времени уже почти клевала носом, привалившись к плечу Ильи, и в номере стояла та особенная, уютная тишина, какая бывает только после хорошего вечера в компании самых близких. Миша и Стивен, вымотанные перелётами, тренировками и половиной бутылки хорошего красного вина, незаметно для самих себя уснули прямо на диване, в обнимку, даже не сняв толком носки. Миша привалился щекой к спинке дивана и мерно посапывал, Стивен уткнулся носом куда-то в его плечо, и оба выглядели до того умиротворённо, что будить их было бы преступлением. А Василиса оказалась до жути тактильной. Она прижималась к Илье всем телом, тёрлась носом о его шею, запускала ладони под футболку и что-то мурлыкала — бессвязное, тёплое, пьяное. Её пальцы скользили по его плечам, по спине, забирались в волосы на затылке, и каждый жест был откровеннее предыдущего. Она лезла за поцелуями — развязно, настойчиво, совсем не так, как обычно, — и Илья, смеясь, ловил её за запястья, пытаясь хоть немного угомонить. — Ты чего такая… — начал он шёпотом, но она не дала договорить, снова потянулась к его губам. — Ты тёплый, — выдохнула она ему в рот. — Я хочу к тебе ближе. — Ты и так ближе некуда, — он мягко отстранил её за плечи, но она тут же вернулась, как волна. В какой-то момент её руки стали совсем уж требовательными — она потянула его футболку вверх, завозилась, пытаясь забраться на колени, и в глазах её горел тот самый огонёк, который Илья уже хорошо знал. Она явно была готова на большее. Здесь и сейчас. Он тихо рассмеялся, перехватил её ладони и прижал к своей груди, не давая им блуждать дальше. — Дурочка, — прошептал он, целуя её в лоб. — Там Миша и Стивен на диване. Спят. В обнимку. Ты хочешь, чтобы они проснулись и увидели то, что им видеть совершенно не обязательно? Василиса замерла, моргнула, перевела мутный взгляд на диван, где и правда посапывали два фигуриста. Смех у неё был тихий, сдавленный, и она уткнулась лицом в его плечо, чтобы не разбудить друзей. — Они милые, — пробормотала она заплетающимся языком. — Как котята. — Вот именно, — Илья всё ещё улыбался, поглаживая её по спине. — Так что давай-ка спать. Утром пожалеешь, если что-то натворишь. — Я никогда не жалею, — гордо заявила она, но послушно свернулась калачиком у него под боком и через минуту уже дышала ровно и глубоко. Илья поправил одеяло, бросил последний взгляд на диван, где Миша во сне закинул ногу на Стивена, и закрыл глаза.

***

Утро для троих из их компании наступило безжалостно. Илья, который накануне к вину не притронулся, проснулся первым — выспавшийся, свежий и до неприличия бодрый. Первым делом он потянулся к телефону, потому что упустить такой кадр было бы преступлением против дружбы. Илья сделал с десяток снимков, прежде чем разбудить их. Когда он наконец растолкал всех троих, начался настоящий спектакль. Миша простонал что-то нечленораздельное про «никогда больше» и «дайте умереть спокойно», даже не открывая глаз. Стивен молча смотрел в потолок с выражением человека, который заново осознаёт смысл жизни. А Василиса, едва продрав глаза, прошептала: «Я умираю», — и снова рухнула в подушки. Но если Василиса к обеду, после плотного завтрака, который Илья буквально силой в неё впихнул, и долгого, почти ледяного душа, пришла в себя, порозовела, переоделась и, уже бодрая, убежала на тренировку — лёгкая, быстрая, словно и не было никакого вина, — то Миша и Стивен проспали до самой ночи. Они по очереди выныривали из забытья, жалобно стонали, пили воду литрами и снова проваливались в сон, и никакие уговоры, насмешки и фотографии, которые Илья обещал выложить в общий чат, не могли поднять их с дивана. Только к вечеру, когда за окнами уже стемнело, а Василиса, вернувшаяся с тренировки, включила свет и со смехом потребовала, чтобы они наконец перестали изображать умирающих лебедей, оба кое-как сели, помятые и взъерошенные, и принялись обвинять друг друга в том, что идея с вином была самой ужасной за всю историю их дружбы.

***

Они сидели в зоне ожидания у катка, вытянув ноги в разноцветных чехлах для коньков, и трещали без умолку. Изабо Левито — фигуристка из сборной США, с вечно смешливыми глазами и привычкой жестикулировать так энергично, что соседи по скамейке невольно отодвигались, — была из тех людей, с которыми легко. С ней можно было болтать ни о чём и обо всём сразу: о программах, о музыке, о том, кто из мальчиков взял самый дурацкий костюм в этом сезоне, и о том, где лучше всего покупать ягоды для перекуса. Классная девчонка, открытая, без подвоха — из тех, кто смеётся громко и обнимает при встрече, не дожидаясь, пока ты протянешь руку. Василиса, скрестив ноги и подперев щёку ладонью, слушала очередную историю про тренировочный ад в Колорадо и между делом, почти невзначай, роняла фразы, которые на первый взгляд казались случайными. Но случайными они не были. — Стивен, кстати, обещал мой рюкзак принести, — сказала она, когда пауза в разговоре стала достаточно длинной. — Он вообще надёжный, ты знаешь. Если что-то пообещал — сделает. Даже если ему самому неудобно, всё равно сделает, потому что для него люди важны. Изабо кивнула, рассеянно поправляя резинку на хвосте, и Василиса продолжила: — И ты заметила, как он в этом сезоне прибавил? Я не про прыжки даже — про подачу. У него какая-то… не знаю, стать появилась. Взрослая такая, спокойная. Раньше он суетился немного, особенно на разминках, а сейчас — ты посмотри, как он выходит. Будто весь мир подождёт. Изабо хмыкнула, но было видно, что она слушает. Василиса сделала вид, что засмотрелась на кого-то на льду, а сама добавила, будто между делом: — И свитер у него сегодня красивый. Я ему говорила, что голубой ему идёт. Он стесняется, конечно, носить яркое — мол, слишком заметно. Но по-моему, очень даже. Мужик должен быть немного заметным, как считаешь? — Он не мужик, он Стивен, — фыркнула Изабо, но щёки у неё чуть порозовели, и она быстро отвернулась, делая вид, что поправляет шнурки. Василиса спрятала улыбку, уткнувшись в рукав свитера. Как раз в этот момент дверь в зону катка открылась и вошёл Стивен — с её рюкзаком в одной руке и с каким-то пакетом в другой. Он замер на секунду, заметив, с кем именно сидит Василиса, и на его лице отразилась та самая смесь паники и решимости, какая бывает у человека, которого только что вытолкнули на сцену без репетиции. — Твой рюкзак, — сказал он, подходя и стараясь смотреть исключительно на Василису. — Спасибо, — она приняла рюкзак и, поднимаясь, легонько хлопнула его по плечу. — Я отойду на минутку, ладно? А вы тут поболтайте пока. И ушла — быстро, пока никто не успел возразить. А когда вернулась, разговор между Изабо и Стивеном шёл, но какой ценой. Вялый, прерывистый, состоящий в основном из односложных реплик и долгих пауз, за время которых оба смотрели куда угодно, только не друг на друга. Стивен держал спину неестественно прямо и изучал потолок, будто там внезапно открылась выставка современного искусства. Изабо накручивала локон на палец и смотрела в пол. Василиса закатила глаза — так выразительно, что едва не задела ресницами чёлку. С этими двумя определённо нужна была артиллерия. — Так, — сказала она, вклиниваясь между ними с той бесцеремонностью, какую позволяют только друзья, — я всё решила. Мы сегодня идём гулять. Все вместе. Я, Илья, Миша, Стивен — и ты, Изабо. Собираемся в холле, часов в семь, и идём искать приключений. Китай всё-таки, надо хоть что-то посмотреть, кроме катка и отеля. Изабо удивлённо вскинула брови, но по её глазам было видно, что идея ей нравится. — Я серьёзно, — продолжила Василиса и, чуть понизив голос, доверительно взяла её под руку. — Ты мне нужна. Я устала, понимаешь? Просто смертельно устала быть единственной девочкой в этой компании. Они, конечно, хорошие, но их слишком много. От их шуток у меня скоро глаза на лоб полезут. Мне нужна союзница. Кто-то, с кем можно будет переглядываться и понимать друг друга без слов. Изабо прыснула со смеху и кивнула. Стивен, кажется, хотел было заметить, что он вообще-то тоже умеет вести светские беседы, но осёкся под взглядом Василисы и только молча пожал плечами, признавая, что спорить с ней сейчас бесполезно. А Изабо уже доставала телефон, чтобы узнать, где именно они встречаются и нужно ли брать с собой зонт, и Василиса, глядя на это, довольно улыбнулась про себя. Вечер обещал быть интересным. Вечером у места встречи — в холле отеля, под огромной светящейся люстрой, которая переливалась сотнями хрустальных подвесок, — столкнулись только двое. Стивен, уже переодевшийся в тёмный свитер и лёгкую куртку, стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на входные двери с тем особым выражением, какое бывает у человека, который начинает подозревать неладное. Изабо подошла почти бесшумно — в пальто, с шарфом, небрежно накинутым на плечи, и с лёгким румянцем на щеках. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали лицо, которое сейчас выглядело чуть растерянным. — А где все? — спросила она, оглядываясь. — Хороший вопрос, — пробормотал Стивен и нахмурился. — Василиса обычно самая пунктуальная. Она никогда не опаздывает. Вообще никогда. Это уже подозрительно. Он достал телефон и набрал её номер. Гудки тянулись долго, прежде чем на том конце ответили — и голос Василисы прозвучал до странного бодро для человека, якобы попавшего в беду: — Стивен! Привет! Слушай, у нас тут чрезвычайная ситуация. Мы застряли. В лифте. Я, Илья и Миша. Все втроём. Просто ужас. Стивен моргнул. — Где вы застряли? — В лифте! — повторила она с тем преувеличенным трагизмом, который сразу выдал бы её любому, кто знал её чуть лучше. — Где-то между этажами. Темно, тесно, Миша паникует. Ничего поделать не можем. Ждём, пока нас вызволят. Вы с Изабо идите гулять вдвоём, не ждите нас. Нечего вечеру пропадать. — Но… — Всё, Стивен, у меня телефон садится! Хорошей прогулки! И гудки. Стивен медленно опустил телефон и перевёл взгляд на Изабо. Та смотрела на него с вежливым ожиданием. — Говорит, они застряли в лифте. Втроём. — В лифте, — повторила Изабо, и в её голосе мелькнуло сомнение. — Да. И просили нас гулять вдвоём. Повисла короткая, но очень выразительная пауза, за время которой оба, кажется, мысленно прошли один и тот же путь от недоумения до осознания. А где-то в номере Миши на седьмом этаже в это же самое время Василиса, свернувшись калачиком в кресле, довольно улыбалась и убирала телефон в карман. Илья сидел на подоконнике, лениво помешивая палочками лапшу, а Миша, развалившись на кровати, пересчитывал контейнеры с едой, которуые курьер только что доставил прямо в номер. Дверь была открыта, лифт работал исправно, и никто нигде не застревал. В номере стоял густой запах устричного соуса и жареного мяса. — Ты хоть понимаешь, что он нас убьёт, когда узнает? — поинтересовался Илья, отправляя в рот кусок мяса. — Не убьёт, — безмятежно отозвалась Василиса. — Он слишком занят будет. Там Изабо. Они сейчас пойдут вдвоём по вечернему городу, и это будет очень романтично. — Ты страшный человек, Бессмертная, — сообщил Миша с полным ртом. — Я гениальный стратег, — поправила она и потянулась за своей порцией. А в холле отеля Стивен всё ещё держал телефон в руке и смотрел на Изабо с тем выражением, которое обычно предшествует большим решениям. Та, кажется, уже всё поняла, но не стала ничего комментировать — только поправила шарф и чуть улыбнулась краешком губ. — Ну что, — сказала она, глядя на него с лёгким вызовом, — раз нас так успешно бросили, придётся гулять вдвоём. Ты как, выдержишь? Стивен выдохнул, сунул телефон в карман и неожиданно для самого себя улыбнулся в ответ: — Постараюсь. И они вдвоём вышли в прохладный китайский вечер, залитый огнями незнакомого города, оставив за спиной хрустальную люстру, пустой холл и трёх заговорщиков на седьмом этаже, которые в этот момент чокались пластиковыми стаканчиками за успех операции.

***

Соревновательный сезон завершился так, как все надеялись: на выигранном чемпионате мира. Василиса взяла золото в женском одиночном. А Илья совершил невозможное: шесть четверных в одной программе. Шесть. Когда он приземлил последний и музыка стихла, зал взорвался овациями, а Василиса, стоя у бортика, кричала громче всех. Она им гордилась. Так гордилась, что сердце распирало от этого чувства, и она, не стесняясь камер, первой бросилась к нему, когда он сошёл со льда. А потом всё вернулось на круги своя. Праздники отгремели, медали заняли своё место на полках, самолёты унесли друзей обратно — кого в Канаду, кого в Казахстан, кого в Вирджинию. Василиса осталась в Калифорнии, в своём реабилитационном центре, к которому она за эти месяцы почти привыкла. Почти. Лечение перестало быть пыткой и стало рутиной, она знала расписание наизусть, знала всех санитарок по именам, знала, в каком кресле удобнее сидеть во время сеансов и в каком углу комнаты лучше всего ставить мольберт. Её разрешили навещать. Всего раз в неделю, на полчаса — строго по расписанию, под присмотром, в специальной комнате для посетителей. Илья приезжал каждую неделю, без пропусков, и эти тридцать минут были единственным, ради чего она просыпалась в дни визитов. Родители его приезжали — Роман и Татьяна, всегда с чем-то домашним, с пирогом или фруктами, с тёплыми словами, от которых у неё щипало в носу. Стивен тоже заглядывал, пока был в Калифорнии, садился напротив, рассказывал новости, шутил, не давал ей проваливаться в молчание. Но потом сезон позвал его обратно в Канаду, и прощание вышло скомканным, коротким — он обещал писать, и она знала, что напишет, но от этого легче не становилось. Привыкнуть она, может, и привыкла. Но Илья, заехав однажды в неурочный час — по какому-то особому разрешению, которого он добивался несколько дней, — ужаснулся. Он вошёл в комнату для посетителей, и она поднялась ему навстречу: бледная, почти прозрачная, с заострившимися скулами и спутанной косой, которую, кажется, не переплетали уже несколько дней. Глаза запали, под ними залегли тёмные тени, и вся она словно стала меньше, суше, будто из неё вытянули воздух. Она ничего не сказала — просто обняла его, уткнулась лбом в грудь и замерла так, не произнося ни звука. Он держал её и чувствовал, как сквозь ткань футболки проступает тепло — почти единственное, что ещё оставалось в ней живого. Потом, после свидания, он не выдержал и пошёл к её психологу. И тот, выслушав его сбивчивые, полные тревоги вопросы, ответил спокойно, как говорят о том, что уже проходили сотни раз: — Сейчас она на том этапе, когда все раны обнаружены и вскрыты. Мы не прячем их больше — ни она от нас, ни мы от неё. Она учится их принимать и анализировать. Это, пожалуй, самый трудный период. Она сейчас полностью беззащитна — как новорождённый, честное слово. Но через месяц должно стать лучше. Это не навсегда. Просто нужно дать ей пройти через это.

***

В один из самых обычных, ничем не примечательных дней в интернете всплыли фотографии. Кто-то, то ли из других пациентов, то ли из посетителей, пронёс телефон в центр и снял её — беззащитную, бледную, в больничной одежде, с потерянным взглядом и спутанными волосами, — а потом выложил в сеть. И мир фигурного катания взорвался. До этого момента никто не афишировал, что у Василисы Бессмертной есть проблемы с ментальным здоровьем. Федерация хранила молчание, тренеры отделывались общими фразами, а её преданные фанаты терялись в догадках, почему она так редко появляется на публике. Теперь же всё выплыло наружу. Заголовки запестрели один громче другого: «Бессмертная в реабилитационном центре», «Тайна чемпионки раскрыта», «Что скрывает федерация?». Комментарии делились на два лагеря: одни ужасались нарушению приватности и требовали найти виновного, другие смаковали подробности и строили догадки, что именно с ней случилось. И те, и другие сходились в одном: случившееся — подлость, но остановить волну было уже невозможно. Илья узнал об этом когда ему позвонил Стивен — рано утром, когда Калифорния ещё тонула в предрассветных сумерках, — и коротко, без предисловий, сказал: «Посмотри новости». Он посмотрел. Листал ленту, чувствуя, как внутри закипает глухая, тёмная ярость. Кто-то — кто-то, кого они, возможно, даже не знали, — вторгся в самое уязвимое пространство Василисы. Он сжал телефон так, что корпус жалобно скрипнул, а потом выдохнул и первым делом набрал её психолога. Договорились сразу: информацию до Василисы не доносить. Она сейчас на том этапе, когда любой удар может отбросить её назад на месяцы. Доступ к интернету у неё и так ограничен — и в этом, подумал Илья с горькой, почти истерической усмешкой, было хоть что-то хорошее. Когда правда наконец добралась до Миши — не через новости, не через соцсети, а напрямую, от кого-то из знакомых, кто не знал, что ему не положено знать, — он не стал писать сообщения. Он позвонил. Первой, конечно, Василисе — но её телефон молчал, потому что лежал в сейфе у главврача, запертый на время лечения. Тогда он набрал Илью. Илья взял трубку после второго гудка. Он уже знал, что этот звонок раздастся рано или поздно, и приготовился к худшему. Голос у Миши был резкий, непривычно жёсткий. — Это правда? То, что пишут? То, что я узнал? Илья не стал оправдываться. Не стал юлить или придумывать смягчённые версии. Он просто сказал: да, правда. И рассказал всё. — Вы всё это скрывали. От меня. Вы смотрели мне в глаза — на чемпионате мира, на четырёх континентах, в том дурацком номере с вином и шоколадом, — и делали вид, что всё хорошо. Ты смотрел! Она смотрела! Стивен смотрел! Все вы. А я, получается, был единственным, кто не знал, что моя лучшая подруга уже полгода сидит в рехабе? — Она боялась, — сказал Илья. Голос его был спокойным, но внутри всё гудело. — Она боялась, что ты будешь винить себя. Ты же знаешь её. Ты знаешь, как она устроена. Родители выгнали её из-за денег, которые она отдала тебе, и она решила, что если ты узнаешь — сломаешься. Она не хотела, чтобы ты страдал. — А сейчас я, по-твоему, не страдаю?! — Миша почти кричал. — Я сейчас узнаю, что всё это время, пока я смеялся и дурачился, она там гнила в одиночестве, а вы все молчали! — Потому что она просила молчать! — Илья тоже повысил голос. — Потому что это было её решение! Не моё, не Стивена — её. Она имела право решать, кому и когда говорить. Ты бы что сделал на моём месте? Предал бы её доверие? — Я бы сделал так, чтобы она не была одна! — выкрикнул Миша. — Чтобы она знала, что я тоже рядом! Они замолчали оба, тяжело дыша, как после драки. Тишина в трубке звенела. — Я приеду, — сказал Миша уже тише, но с той непреклонной решимостью, которая не оставляла места для споров. — Я приеду к ней и поговорю лично. — Нет, — отрезал Илья. — Что? — Ты не приедешь. Ей и так плохо. Ты хочешь сделать ещё хуже? Хочешь, чтобы она сорвалась окончательно? Она сейчас держится из последних сил, и если ты явишься туда с этим… — С чем — с этим?! — снова взвился Миша. — С тем, что я хочу понять, какого чёрта она мне врала?! Ей было плохо? А мне, думаешь, сейчас хорошо? Она врала мне в глаза — ты понимаешь это или нет?! Она, моя лучшая подруга, смотрела на меня и улыбалась, а сама в это время знала, что её жизнь катится под откос! И ты тоже! Вы все! Вы все решили, что я недостоин знать правду! — Именно поэтому мы тебе и не говорили! — не выдержал Илья. — Ты сейчас сам слышишь, что ты говоришь. «Надо было не брать эти чёртовы деньги, и тогда бы всё было хорошо». Ты этого хочешь? Этого добиваешься? Думаешь, проблема в деньгах? Это был просто рычаг, Миша. Просто рычаг, который спустил лавину. Она бы всё равно сорвалась — рано или поздно. И она знала, что ты будешь винить себя. Знала. Поэтому молчала. Миша на том конце провода замолчал. Пауза была долгой, и в ней слышалось только его неровное дыхание. — Я всё равно приеду, — сказал он наконец. — Имею право. — Не смей, — голос Ильи стал совсем тихим и очень спокойным. — Я серьёзно. Если ты сейчас туда явишься и сделаешь ей хуже — я не посмотрю, что ты мой друг. Просто не смей. Трубка замолчала. Они оба не попрощались. Илья опустил телефон и долго сидел, глядя в стену. Внутри было пусто и гадко.