Часть 14

Третье декабря — тихий, по-зимнему прозрачный день в Вирджинии. Небо над городом было выстиранным до белизны, и воздух пах снегом, который ещё не выпал, но уже обещал. Василиса вела машину по пригородам, рассеянно скользя взглядом по уютным домам с рождественскими венками на дверях, и прижимала плечом телефон к уху. Телефон грел щёку, а голос в трубке был самым родным из всех, что связывали её с прошлым. Максим. Брат рассказывал что-то про консерваторию, про нового преподавателя по композиции, про смешного соседа-скрипача, который играет гаммы ровно в семь утра, и она слушала, улыбаясь, потому что в его голосе наконец-то звучало что-то живое, настоящее. За эти годы она так и не заговорила с родителями. Не смогла. Не захотела. Мосты, сожжённые той ночью, так и остались пепелищем, и она не искала дороги назад. С братом же связь держали, с сестрёнкой тоже: Вике недавно исполнилось десять, и Василиса отправила ей целую посылку — книги, краски, смешного плюшевого дракончика и открытку, которую подписывала полчаса, перебирая слова. Вика потом прислала голосовое — радостное, сбивчивое, с криками «спасибо» и обещанием обязательно приехать в гости. Родители были не против — к младшей дочери у них всегда было другое отношение. Максим тем временем окончательно взбунтовался. Съехал от родителей, отчислился с физического факультета, куда его запихнули против воли, и поступил в музыкальную консерваторию. Родители были в ужасе. Отец, по словам брата, не разговаривал с ним месяц, мать рассылала длинные сообщения про «загубленное будущее» и «неблагодарность». Но Максим, кажется, впервые в жизни был счастлив. Ему эта специальность "Фундаментальная и прикладная физика” даром не сдалась. В семье хватало отца физика-ядерщика. Василиса слушала его и чувствовала, как внутри разливается гордость — за него, за себя, за них обоих. Они оба вырвались. Оба выжили. — Ладно, Макс, я почти на месте, — сказала она, сворачивая на узкую дорогу, обсаженную голыми деревьями. — Созвонимся позже. — Передай Илье поздравления. Я всё ещё считаю, что он слишком ревнивый, но для тебя — сойдёт. Она фыркнула, попрощалась и сбросила звонок, притормаживая у ворот приюта. Вывеска была скромной, почти незаметной: «Лапки и хвосты». Она вышла из машины, поправила шапку и привычным движением достала телефон, включив камеру. В последнее время она была невероятно активна в соцсетях: влоги, закулисье тренировок, смешные моменты с Ильёй, рисунки, ответы на вопросы. Ей это нравилось. И подписчикам, кажется, тоже. — Так, народ, — заговорила она, направляя камеру на себя и шагая к входу. — Сегодня первое декабря. Завтра у моего любимого человека день рождения. Он много лет мечтает о кошке. Много лет, вы понимаете? У него даже коллекция игрушечных Беззубиков есть, но живой котик — это совсем другое. Так что мы в приюте. Что из этого выйдет — увидите. Она подмигнула в объектив и толкнула дверь. Внутри пахло деревом, кормом и чем-то тёплым, живым. Её встретила пожилая волонтёрша с добрыми морщинками у глаз, провела по коридору, попутно рассказывая про питомцев, и остановилась у одной из клеток. — Мы знали, что вы приедете, — сказала она, — и приготовили для вас кое-кого особенного. Вернее, двоих. Василиса заглянула внутрь и замерла. Два котёнка породы рэгдолл, пушистые, невероятные. Чёрненькая и белая. Сестрёнки. Они лежали, свернувшись клубком, прижавшись друг к другу, и смотрели на неё с тем самым выражением абсолютного, безмятежного доверия, от которого у неё перехватило дух. — Я… я думала взять одну, — прошептала она, не отрывая от них взгляда. — Они сестрёнки, — мягко сказала волонтёрша. — Нам их отдали вместе, они с самого рождения вместе. Разлучать было бы жестоко. Василиса опустилась на корточки, просунула пальцы сквозь прутья клетки, и белая кошечка тут же потянулась к ней носом. Чёрненькая, более осторожная, приоткрыла один глаз, но не двинулась. Василиса тихо рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается что-то невероятно тёплое и светлое. Она посмотрела в камеру, которую всё ещё держала в руке, и сказала, уже обращаясь к своим зрителям. — Кажется, у нас теперь два котёнка. Илья будет счастлив. Она подмигнула, и в этом жесте было столько лёгкости, столько искренней радости, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Домой она возвращалась с переноской на заднем сиденье и с ощущением, что всё в её жизни наконец-то встаёт на свои места.

***

Илья был на съёмках — очередное интервью для какого-то спортивного канала, которое должно было закончиться ближе к ночи, — и у Василисы в запасе было несколько драгоценных часов. Она вернулась в их новую квартиру, которую они купили совсем недавно и которую всё ещё обживали, расставляя мебель, вешая шторы и привыкая к тому, что теперь это их общее пространство. Родители Ильи, когда услышали о покупке, сперва удивились: им казалось, что молодые торопятся, что можно было бы пожить в загородном доме, набраться опыта, не взваливать на себя ответственность так рано. Но отговаривать не стали — только переглянулись и сказали что-то про то, что это их жизнь, их ошибки и их счастье. Квартира была небольшая, но светлая, с огромным окном в гостиной и крошечным балконом, на который они уже поставили два стула и столик. Было непривычно после большого шумного дома, где вечно кто-то ходил, готовил, играл и смотрел телевизор, — здесь стояла тишина, и в этой тишине они были вдвоём. Только они. И не надо было ждать, пока родители уедут, чтобы заняться своими взрослыми делами: можно было целоваться на кухне, не опасаясь, что войдёт Татьяна за чашкой чая, можно было уснуть на диване в обнимку под какой-нибудь старый фильм, можно было просто жить вместе, на своей территории. Василиса выпустила котят из переноски и первым делом познакомила их с квартирой. Чёрненькая, более смелая, тут же отправилась исследовать углы, смешно перебирая пушистыми лапками по ламинату. Белая, осторожная, прижалась к её ноге и несколько минут сидела неподвижно, только огромные голубые глаза медленно моргали, привыкая к новым запахам. Василиса сидела на полу, гладила её и улыбалась. Потом она взялась за украшения. Она вообще никогда не была оригинальна с поздравлениями — открытка, подарок, торт, стандартный набор, — но в последнее время в их отношениях было столько трудностей, столько ссор и холода, что ей хотелось как-то по-особенному показать, как сильно она его любит. Она надула несколько десятков воздушных шаров, развесила гирлянды с крошечными лампочками, расставила свечи. На кухонном столе появился торт, который она пекла сама, впервые в жизни, и который вышел немного кривобоким, но пахнул ванилью и шоколадом так, что слюнки текли. Котята, на удивление, быстро освоились. Чёрненькая уже карабкалась по когтеточке, белая нашла уютное местечко на диване и свернулась там калачиком. Василиса оглядела квартиру, придирчиво поправила одну из гирлянд и осталась довольна. Котят она перевязывала, сидя на полу в гостиной, и делала это с такой сосредоточенной нежностью, с какой, наверное, в прежние времена наряжали бы младенцев к крестинам. Белая кошечка, уже признавшая в ней свою, терпеливо щурилась и даже не пыталась вырваться, обхватывали её пушистый животик аккуратными бантиками. Чёрненькая, конечно, протестовала: вертелась, цеплялась коготками за её свитер и дважды пыталась сбежать, но была поймана, поцелована в нос и всё-таки украшена. — Вы теперь подарок, — шёпотом объяснила им Василиса, завязывая последний узелок. — Самый лучший. Так что ведите себя достойно. Часы на стене показывали шесть минут первого. Илья прислал короткое сообщение: «Еду домой, буду через пятнадцать минут». Сердце у неё подпрыгнуло, и она, подхватив котят, усадила их в заранее приготовленную коробку — красивую, с высокими бортиками, выстеленную изнутри мягким пледом. По бокам она заранее сделала круглые вырезы, чтобы воздух был. — Так, — строго сказала она, заглядывая внутрь. Две пары глаз уставились на неё в ответ. — Сидите тихо. Не пищать, не мяукать, не шуршать. Это сюрприз. Сюрпризы должны быть внезапными. Белая моргнула. Чёрненькая издала короткий, протестующий писк. — Я сказала — не пищать, — повторила Василиса, но уже без строгости, потому что губы сами растягивались в улыбке.

***

Ключ повернулся в замке, дверь открылась и на Илью тут же налетела Василиса. Она обвила его шею руками, сжала так, что у него дыхание перехватило, и звонко, радостно выпалила ему прямо в ухо: — С днём рождения! Он даже не успел разуться. Улыбнулся в её волосы, уронил сумку на пол, и его ладонь тут же скользнула вниз, по спине, и легонько ущипнула её за попу. — Если это подарок, то я уже доволен, — пробормотал он. — Это только начало, — пообещала она, сияя. Одной рукой он подхватил её под бёдра, и она, смеясь, обвила его ногами, позволяя нести себя в гостиную. Он вошёл в комнату и остановился, всё ещё держа её на весу. Гирлянды, шары, свечи, торт на столе. Он медленно оглядел всё это и хмыкнул: — Ничего себе. Это всё ты? — А ты думал, у меня праздничная бригада прячется в шкафу? — фыркнула она, спрыгивая на пол. — Нет, Малинин, всё сама. Даже торт сама. Не отравишься, не бойся. Она сунула ему в руки коробку красивую, перевязанную лентой, с аккуратными отверстиями по бокам, которые он спросонья не заметил. Он поднял крышку — и замер. Внутри было пусто. Только смятый плед, оставшийся от чьего-то недавнего пребывания. И маленький атласный бантик, одиноко валявшийся на дне. Илья поднял на неё глаза. — Ты подарила мне пустую коробку, — констатировал он. — Мило. Очень в твоём духе. Василиса вытянула шею, заглянула внутрь, и её лицо сменилось с торжествующего на ошарашенное. — Сбежали! — ахнула она. — Кто? — уточнил Илья, но она уже метнулась в гостиную. Первую нашли под ёлкой. Белая кошечка сидела среди подарочных коробок с таким видом, будто всегда здесь и была, и лениво вылизывала лапку, нимало не смущаясь тем, что на шее у неё болтается развязавшаяся ленточка. — Вот ты где, маленькая предательница! — Василиса подхватила её на руки и торжествующе обернулась к Илье. — Это одна. А вторую ищи сам. Она где-то тут. Илья, всё ещё держа в руках пустую коробку, медленно обвёл взглядом комнату. Потом перевёл взгляд на свои кроссовки, оставленные у входа. Из правого кроссовка торчал пушистый чёрный хвостик. Он присел на корточки, заглянул внутрь и встретился взглядом с глазами котёнка, который явно считал, что нашёл себе идеальное укрытие. — Ты серьёзно? — тихо спросил Илья, и в его голосе прозвучало что-то среднее между смехом и благоговением. — Ты подарила мне котят? Василиса подошла ближе, прижимая белую пушистую девочку к груди, и улыбнулась. — Я собиралась взять одну, но они с рождения вместе, и я не смогла их разлучить. Теперь у нас две кошки. Он вытащил чёрненькую из кроссовки, поднёс к лицу, и та, недолго думая, лизнула его в нос. Илья рассмеялся и прижал котёнка к груди. — Спасибо, — выдохнул он. — С днём рождения, — повторила она, и в этом простом поздравлении было всё: любовь, надежда, обещание, что дальше — только хорошее. Котята, кажется, уже обследовали его плечо и теперь синхронно мурчали на два голоса. За окнами падал снег. В квартире было тепло. И жизнь, несмотря ни на что, была прекрасна.

***

На следующий день Илья заявился в родительский дом с таким сияющим лицом, что Татьяна, открывшая ему дверь, сразу насторожилась. Таким она сына не видела давно — разве что в детстве, когда он впервые встал на коньки и проехал круг, не упав. Он был не просто радостным — он светился, как новогодняя гирлянда. — Мам, пап, — выпалил он с порога, даже не поздоровавшись, — мы с Василисой стали родителями! Татьяна, которая как раз поднесла к губам чашку с чаем, поперхнулась. Чашка звякнула о блюдце, брызги полетели на скатерть, а сама она закашлялась, прижимая ладонь к груди и глядя на сына округлившимися глазами. — Что?! — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Родителями?! Как родителями?! Вы же… она же… о господи, Рома! Рома, иди сюда! Роман, уже появившийся в коридоре, замер на полуслове и перевёл взгляд с жены, заходящейся кашлем, на сына, сияющего так, будто он только что пятёрной приземлил. Мгновение он молчал, переваривая информацию, а потом его брови поползли вверх. — Илья, — медленно, с расстановкой произнёс он, — вы что, не могли сначала… Илья, кажется, только сейчас осознал, что именно он сказал и как это прозвучало. Он замахал руками, покраснел до кончиков ушей и расхохотался: — Да нет! Нет! Вы не так поняли! Мы котят завели! Котят! Из гостиной послышался звонкий смех Лизы, которая всё слышала и теперь хохотала, держась за живот. Татьяна, всё ещё прижимая ладонь к груди, несколько секунд молча смотрела на сына. Потом глубоко вздохнула, закрыла глаза и выдала: — Илья, я тебя когда-нибудь убью. Честное слово. Сначала драки в барах, теперь такие заявления с порога… У меня сердце не железное. — Но зато теперь у вас внуки, — ничуть не раскаиваясь, заявил он и, обернувшись к двери, скомандовал: — Заноси! Василиса, которая копалась в машине до этого, и доставала переноску едва сдерживала смех. Она всё слышала. — Простите, тёть Тань, — сказала она, ставя переноску на пол. — Я пыталась его предупредить, чтобы он нормально выражался, но… — Но я не мог иначе, — перебил её Илья, уже опускаясь на корточки и открывая дверцу переноски. — Вы только посмотрите на них. Вот это Мисти, — он бережно извлёк чёрненькую, которая тут же замурчала и вцепилась коготками в его свитер. — Она загадочная. А это МиуМиу, — белая, оказавшись на свободе, тут же начала вылизывать лапку с видом королевы, которую случайно занесли в гости к простолюдинам. — Она в честь бренда названа. Стильная. Он держал котят на вытянутых руках, поворачивая их то одним боком, то другим, чтобы родители могли оценить каждую деталь: ушки, хвостики. Лиза, которая тут же подбежала ближе, ахала и тянула руки, чтобы погладить. Татьяна, уже успокоившаяся, смотрела на сына и не могла сдержать улыбки. Роман хмыкнул, сложил руки на груди и покачал головой, но в его глазах тоже теплилась улыбка. А Илья сиял. Он был так похож сейчас не на молодого мужчину в двадцать один год, не на чемпиона, не на рекордсмена, — а на мальчишку, который получил подарок, о котором мечтал всю жизнь. Его глаза горели, щёки раскраснелись, он что-то увлечённо рассказывал про породу рэгдолл, про то, как они спят в обнимку, и про то, какие они умные. Он смеялся, нянчил пушистых сестрёнок и был самым счастливым человеком на свете.

***

Олимпийские игры не задались с самого начала. Вместо торжественного парада, радостного гула трибун и того самого чувства, о котором она мечтала годами, — её встретила серая, давящая реальность. Василиса лежала на кровати в своей комнате в Олимпийской деревне. За окнами высились современные здания Милана, гудели фан-зоны, мелькали флаги, но здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Только гул кондиционера да стук её собственного сердца, отдающийся в висках тупой, навязчивой болью. Грипп настиг её стремительно и безжалостно, словно подкараулил именно в тот момент, когда она была наиболее уязвима. Ещё позавчера она стояла на льду, отрабатывая каскад, а сегодня не могла поднять голову от подушки. Температура подскочила до тридцати девяти и упорно не желала снижаться, сколько бы градусник ни встряхивали. Тело ломило так, будто по нему проехались бетономешалкой. Её знобило даже под двумя одеялами, а малейшее движение вызывало приступ тошноты. Илья сидел на краю кровати, аккуратно зачерпывая ложкой куриный бульон: единственное, что она могла проглотить за последние сутки. Он поднёс ложку к её губам, и она послушно открыла рот, хотя вкуса почти не чувствовала. Глотать было больно — горло саднило, как будто его изнутри натёрли наждачной бумагой. — Ещё немного, — негромко сказал он. — Врач сказал, тебе надо есть. — Врач сказал, — эхом отозвалась она, с трудом сглатывая. Глаза у неё слезились, в голове стоял туман, мысли путались. — Который из них? Врачей здесь было много. Олимпийская деревня имела свой медицинский корпус, и за последние сутки через её комнату прошло не меньше трёх специалистов. Они приходили с одинаково озабоченными лицами, мерили температуру, слушали лёгкие, вливали в неё капельницы, кололи витамины. Пичкали таблетками — белыми, синими, какими-то ещё, — и разводили руками. Послезавтра — командный турнир. Она не могла его пропустить. Федерация Канады ясно дала понять: никто не собирается списывать её с участников. Да она и сама не позволила бы. Ради этого она прошла через ад. И теперь какой-то грипп посмел встать у неё на пути. — Мне нужно встать, — произнесла она одними губами и попыталась приподняться. Илья мягко, но настойчиво удержал её за плечи. — Ты сейчас не встанешь, — он говорил негромко, но в голосе звенела та самая сталь, которую она так хорошо знала. — Ты даже ложку до рта донести не можешь. Какой лёд? Какие прыжки? Пока врачи делали своё дело, у Плющенко были свои методы. Евгений Викторович вошёл в комнату без стука, по-хозяйски оглядел помещение и, не говоря ни слова, принялся за работу. В руках у него был увлажнитель воздуха — новенький, ещё в коробке, которую он тут же начал распаковывать, попутно что-то ворча себе под нос про сухой воздух и батареи, которые «душат всё живое». — Окна открыть, — скомандовал он Илье таким тоном, будто они были на тренировке и речь шла о разминке. — Проветрить надо. Здесь дышать нечем. Василиса, лежавшая под грудой одеял, только слабо поморщилась. Холодный сквозняк коснулся её разгорячённого лица, и она не могла решить, приятно ей это или нет. Илья, сидевший рядом, молча натянул одеяло ей до подбородка. — Евгений Викторович, её знобит, — заметил он. — Ничего, — отмахнулся Плющенко, уже устанавливая увлажнитель на тумбочку. — Подышит свежим воздухом — быстрее в себя придёт. Затем он извлёк из свёртка небольшую икону. Старую, в потемневшем деревянном окладе, с ликом какого-то святого, чьё имя Василиса даже не знала. Он поставил её на тумбочку, рядом с увлажнителем и горой лекарств, и перекрестился. — В войне все средства хороши, — сказал он тоном, не допускающим возражений. Василиса перевела мутный взгляд с иконы на тренера, потом на Илью. Илья только едва заметно пожал плечами, пряча улыбку. — Вы молиться на меня теперь будете? — просипела она. Малинин и Василиса последовали примеру Плющенко, перекрестившись. — Если понадобится — буду, — спокойно ответил Плющенко. — Но сначала чай. Он извлёк откуда-то термос, отвинтил крышку, и по комнате поплыл ядрёный, пряный запах. Имбирь, малина, мёд — всё вместе, густое, насыщенное, обжигающее. Василиса приподнялась на подушке, глядя на кружку с таким выражением, будто ей только что предъявили личное оскорбление. — Что это? — спросила она, хотя ответ и так был очевиден. — Чай, — ответил Плющенко, суя кружку ей в руки. — Пей. Она заглянула внутрь. Тёмно-красная жидкость, плавают разваренные ягоды малины, кусочек имбиря, и что-то ещё, чему она даже не знала названия. — Это не чай, — возразила она. — Чай — это вода и заварка. Всё. Больше ничего. А это… это компот какой-то. — Это лекарство. — Это кощунство, — упрямо прошептала она. — Добавлять в чай ягоды, мёд, имбирь… это всё равно что в программу под Баха вставить рэп. Плющенко посмотрел на неё долгим, выразительным взглядом. Потом перевёл взгляд на Илью. — Она всегда такая, когда болеет? — Всегда, — подтвердил Илья. — Я в порядке, — Василиса попыталась отодвинуть кружку, но Плющенко был неумолим. — Пей, Бессмертная. Я не для того тебя с того света вытаскивал, чтобы ты тут гриппу проиграла. Пей давай. Она поднесла кружку к губам, сделала глоток и тут же сморщилась. — Отвратительное варево, — сообщила она. — Имбирь… он вообще ни с чем не сочетается. Особенно с мёдом. И особенно с малиной. — Зато ноги завтра будут держать, — отрезал Плющенко. — А это главное. Василиса вздохнула и, зажмурившись, сделала ещё один глоток. Дверь снова приоткрылась, вошёл Роман, прижимая плечом телефон к уху и держа в свободной руке большой серебристый термос. Вид у него был сосредоточенный, но не встревоженный — скорее, как у человека, выполняющего важное поручение. — Да, Тань, — говорил он в трубку, проходя в комнату и окидывая взглядом собравшихся. — Тут уже целый лазарет. Плющенко с иконой, Илья с ложкой… Да, передам. Хорошо. Да, проветрили уже, не переживай. Он остановился у кровати, смерил взглядом Плющенко, потом перевёл взгляд на Василису — бледную, взъерошенную, с кружкой в руках, — и наконец на сына. — Таня велела передать, — он поставил термос на тумбочку, потеснив лекарства. — Чай. С малиной и лимоном. Натуральный. Без химии. Василиса скосила глаза на термос, потом на свою кружку, в которой ещё плескались остатки предыдущего чая, и её лицо приняло выражение мученицы. — Я только что выпила целую кружку, — сообщила она. — Это другое, — возразил Роман тоном, не допускающим дискуссий. — У Татьяны малина с дачи. И лимон с дерева. Не магазинные. — Лимон с дерева, — повторила Василиса одними губами, будто пыталась осознать масштаб происходящего. — У вас в Вирджинии растёт лимонное дерево? — Два, — спокойно ответил Роман, отвинчивая крышку термоса. По комнате поплыл ещё один слой аромата — цитрусовый, свежий, перебивающий даже запах лекарств. — Ты никогда не замечала что-ли? Плющенко, всё ещё стоявший у окна, одобрительно кивнул: — Лимон — это хорошо. Витамин С. — Имбирь тоже хорошо, — заметил Илья, явно забавляясь ситуацией. — Имбирь — это прекрасно, — согласился Плющенко. — Но лимон — это классика. Василиса смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоем жара и слабости, зарождается истерический смешок. — Вы что, сговорились? — просипела она. — Устроили соревнование, чей чай лучше? — Не сговаривались, — ответил Роман, разливая ароматную жидкость по второй кружке. — Мы с Женей советские люди, нас так мамы лечили. — Вот-вот — Согласился Плющенко. Василиса закрыла глаза. От увлажнителя тянуло прохладной влагой, от термосов пахло малиной и лимоном, с иконы на неё смотрел незнакомый святой, а вокруг стояли трое мужчин, которые, каждый по-своему, делали всё возможное, чтобы она снова встала на ноги. Ей всё ещё было плохо — тело ломило, голова гудела, температура и не думала спадать. Но что-то внутри неё вдруг перестало дрожать. — Ладно, — прошептала она, не открывая глаз. — Давайте ваш лимонный чай. Плющенко хмыкнул, Роман улыбнулся краешком губ, а Илья тихо рассмеялся ей в плечо.

***

К командному турниру легче ей не стало. Только если совсем чуть чуть. Врачи сделали всё, что могли, — капельницы, уколы, таблетки горстями, — но грипп не сдавался. Температура всё ещё держалась, пусть уже и не на критической отметке; слабость была такой, что каждое движение давалось с усилием; голова кружилась, и перед глазами то и дело плыли тёмные пятна. Но Василиса делала вид, что всё отлично. И у неё это получалось. Илья ушёл к своей команде — мужчины сегодня не выступали, но присутствие на арене было обязательным, и он должен был сидеть с американской сборной, поддерживать партнёров. Он ушёл неохотно, то и дело оглядываясь на Василису, пока она не махнула рукой, прогоняя его. Тогда он передал её с рук на руки Стивену — буквально. «Присмотри за ней», — коротко бросил он, и Стивен молча кивнул, не задавая лишних вопросов. Теперь они сидели на трибунах, отведённых для канадской сборной. Первые ряды были отданы командам всех стран, и это создавало странное, почти театральное ощущение: сплошная линия из разноцветных курток, флагов, эмблем. Канада и США, как на зло, расположились с двух противоположных сторон арены, так что Василиса даже не могла разглядеть Илью среди американцев — только смутные силуэты в белых куртках да мерцание телефонов. Сегодня выступали пары и короткая программа у женщин. Её черёд должен был наступить ещё не скоро — несколько часов ожидания, которые в обычный день тянулись бы бесконечно долго, а сейчас, в полубреду от температуры и усталости, сливались в одно мутное пятно. Она куталась в куртку сборной, накинутую поверх тренировочного костюма, и чувствовала, как её бьёт мелкая дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. Стивен сидел рядом. Через полчаса он молча протянул ей бутылку с водой, и она благодарно кивнула, отпивая маленькими глотками. Ещё через полчаса, заметив, как она начала клевать носом, он чуть подвинулся, предлагая опереться на его плечо. Она хотела отказаться — гордость, привычка всё держать в себе, — но тело предало её, и она привалилась к нему, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Ты только не умирай тут, — негромко сказал Стивен, глядя на лёд. — А то Илья меня убьёт. — Не умираю, — пробормотала она. — Я Бессмертная, забыл? — Помню, — он чуть улыбнулся. — Но лучше бы ты была Беспростудная что-ли. Она тихо фыркнула — на большее сил не хватило. На лёд выехала китайская пара, и трибуны взорвались аплодисментами. Василиса скользнула взглядом по арене, но всё виделось ей как сквозь плотный туман. Где-то там, на противоположной стороне, сидел Илья. Где-то там был Плющенко, Роман, где-то там волновался Миша, готовясь к своему турниру. А здесь, рядом с ней, был Стивен — её друг, её брат по духу, её молчаливая опора. — Спасибо, — прошептала она, почти неслышно. Она заснула незаметно для самой себя. Просто в какой-то момент шум трибун, музыка, голоса — всё это слилось в один далёкий, монотонный гул, и её голова, лежавшая на плече Стивена, стала тяжёлой. Глаза закрылись сами собой, и она провалилась в тяжёлый, лихорадочный сон, в котором не было ни снов, ни времени — только глухая, вязкая темнота. Стивен не шевелился. Он замер, едва почувствовав, как она обмякла, и теперь сидел неестественно прямо, боясь даже дышать слишком глубоко. Он не стал её будить. Сон сейчас был важнее всего. Он только чуть поправил её куртку, чтобы лучше укрывала плечи, и бросил короткий взгляд в сторону американской трибуны, где где-то далеко сидел Илья. Тот наверняка уже всё видел — камеры, разумеется, не упустили этот момент. Сначала один раз, мельком, показали на большом табло: канадская фигуристка спит на плече товарища по команде. По трибунам пронёсся тихий, умилительный гул. Операторы, почуяв трогательный кадр, возвращались к ним снова и снова. А Василиса спала. Проспала половину женского катания — лучшие прокаты, сенсационные падения, слёзы радости и разочарования, — всё прошло мимо неё. Она даже не пошевелилась, когда трибуны взрывались аплодисментами. Только один раз её брови чуть нахмурились — и снова разгладились, будто даже во сне она пыталась решить какую-то задачу, но потом бросила это дело, посчитав несущественным. Стивен разбудил её за полчаса до выхода. Осторожно коснулся плеча, негромко позвал по имени, и она проснулась сразу резко, как просыпаются люди, привыкшие к строгому режиму. В глазах на секунду мелькнула паника: «Где я? Что я пропустила?» — но тут же улеглась, сменившись привычной собранностью. — Всё в порядке, — сказал Стивен. — Ты ничего не пропустила. Ещё полчаса до твоего выхода. Иди приводи себя в порядок. Она кивнула. — Ты… ты всё это время так сидел? — Ну, — он пожал плечами, — не бросать же тебя одну. Она не ответила, только сжала его ладонь — коротко, почти незаметно, — и пошла к выходу с трибун. Ей нужно было в раздевалку: размяться, собраться, надеть платье, вернуть себе ту форму, в которой она выходила на лёд.

***

Она выпрямила спину, расправила плечи, нацепила на лицо ту самую фирменную полуулыбку, и шагнула из раздевалки в коридор. Шаг — и колени предательски подогнулись. Она замерла на секунду, вцепившись в дверной косяк, и заставила себя идти дальше. Ещё шаг. Ещё. Ноги двигались, но она почти не чувствовала их. Коньки, казалось, весили тонну. На трибунах уже гремела музыка, мелькали флаги, кто-то размахивал плакатами. Атмосфера Олимпийских игр кипела и пульсировала. Василиса вышла к катку и остановилась, переводя дыхание. Илья уже ждал её у бортика. Он окинул её взглядом — с ног до головы, — и в его глазах мелькнуло что-то среднее между тревогой и нежностью. — Ты как? — спросил он негромко. — Отлично, — ответила она, но голос прозвучал глухо. Она хотела добавить что-то ещё, бодрое и уверенное, но Илья уже не слушал. Его взгляд остановился на её коньках. Шнурки болтались, затянутые кое-как, явно слабее, чем нужно для прыжков. — Я не смогла нормально затянуть, — призналась она, заметив его взгляд. — Руки трясутся. Он ничего не сказал. Просто опустился перед ней на колени его пальцы ловко и быстро подхватили шнурки, распустили слабые узлы и начали затягивать заново — туго, крепко, надёжно. Со стороны трибун донёсся слитный, умилительный вздох. Где-то над ними щёлкнул затвор камеры. Василиса бросила взгляд на зрителей и почувствовала, как к щекам приливает жар — на этот раз не от температуры. — На нас все смотрят, — прошипела она. — Пусть смотрят, — спокойно ответил он, заканчивая с первым коньком и переходя ко второму. А потом, когда оба шнурка были затянуты идеально, он чуть приподнял юбку ее платья и поцеловал ее бедро. Василиса замерла. Трибуны снова выдохнули — на этот раз громче. Илья поднял голову и довольно улыбнулся. Поднялся на ноги и поцеловал уже в губы. — Идиот, — выдохнула она, отшатываясь и выставляя ладонь. — Я болею! Ты хочешь слечь вместе со мной? — Стоит того, — пробормотал он, всё ещё улыбаясь. — Малинин, — строго сказала она, но губы уже предательски растягивались в улыбку. — Всё, — сказал он. — Теперь ты готова. Если упадёшь — коньки не подведут. Это я гарантирую. — Спасибо. Илья взял её за руку и подвёл к выходу на лёд. Она выехала на лёд, и мир вокруг сузился до одного-единственного круга — белого, холодного, идеально ровного. Трибуны, флаги, гул голосов, камеры, нацеленные на неё со всех сторон, — всё это отступило куда-то на периферию, стало неважным, приглушённым. Осталась только музыка. «Грозовой перевал». Ей было пятнадцать, когда она впервые прочитала эту книгу — взахлёб, за одну ночь, не в силах оторваться, — и история Кэтрин и Хитклиффа врезалась в неё, как осколок стекла: остро, больно и навсегда. Дикая, неукротимая зависимость, которая не умещается ни в какие рамки. Вересковые пустоши, ветер, бьющий в лицо, и голос, зовущий сквозь бурю. И теперь, под первые аккорды Кейт Буш — пронзительные, запредельно высокие, почти нечеловеческие, — она начала свой прокат. Тело не слушалось. Она чувствовала это каждую секунду. Болезнь забрала у неё скорость, лёгкость, ту самую невесомость, которая обычно позволяла ей лететь надо льдом, едва касаясь его коньками. Сегодня каждое движение давалось с усилием, каждое скольжение требовало концентрации, каждая смена направления отзывалась тупой болью в висках. Она знала, что зрители этого не видят — она слишком хорошо умела скрывать. Но сама чувствовала всё: как мышцы отзываются с запозданием, как дыхание сбивается раньше обычного, как скорость падает там, где должна была бы нарастать. На заходе на четверной тулуп она уже понимала, что не вытянет. Тело кричало: «Нет». И она послушала — впервые за долгое время. Ушла в тройной. Вращение сегодня чуть повело. На секунду она потеряла центровку, и мир качнулся перед глазами. Она выровнялась почти мгновенно, поймала ось, довертела до конца, но этого «почти» было достаточно, чтобы сердце ёкнуло. Она знала: за это снимут баллы. И всё же, несмотря ни на что, она выступила хорошо. Не блестяще — не так, как могла бы, будь здорова. Когда отзвучал последний аккорд и она замерла в финальной позе — руки раскинуты, лицо поднято к небу, — тишина на арене стояла всего секунду. А потом трибуны взорвались. Она поклонилась — сначала судьям, потом зрителям — и, едва держась на ногах, поехала к бортику. Плющенко уже ждал её. Он крепко обнял свою золотую девочку. Баллы она принесла команде хорошие. В kiss-and-cry она сидела, прижимая к груди белую фурию, и смотрела на табло. А потом, когда камеры на секунду отвлеклись, позволила себе закрыть глаза и выдохнуть. Едва они вышли из зоны kiss-and-cry, как силы, которые до этого держали её на ногах одной лишь силой воли и адреналином, кончились разом. Василиса пошатнулась, хватаясь за руку Ильи, и он едва успел подхватить её, не дав рухнуть прямо на бетонный пол подтрибунного коридора. — Эй, эй, тихо, — его голос прозвучал где-то над ухом. В глазах плыло, грудь вздымалась, и каждый вдох давался с таким трудом, будто воздух вдруг стал густым и вязким. Она пыталась дышать, но лёгкие не слушались, и перед глазами уже начинали кружиться тёмные точки. — Я… я не могу… — прохрипела она, хватаясь за его куртку. Благо врачи были рядом. На её лицо легла прозрачная маска. Потянулся шланг, зашипел баллон, и в лёгкие хлынул холодный, чистый кислород. Василиса дёрнулась, хватаясь за маску, но Илья перехватил её пальцы и мягко придержал. — Тихо, тихо, — повторил он, и его голос наконец пробился сквозь шум в ушах. — Дыши. Просто дыши. Я здесь. Она лежала у него на коленях, всё ещё в платье, с растрёпанной причёской, с кислородной маской на лице, и грудь её ходила ходуном. Илья держал её, гладил по плечу и говорил что-то — она не разбирала слов, только интонацию, спокойную и ровную, как якорь в шторм. Вокруг них собралась небольшая толпа: Плющенко стоял рядом, мрачный как туча, но молчавший, Стивен, прибежавший откуда-то с трибун, держал её куртку и бутылку воды. Кто-то из официальных лиц что-то спрашивал у врача. Но всё это было где-то далеко, за гранью кислородной маски. — Ты молодец, — тихо сказал Илья, наклоняясь к самому её уху. — Ты всё сделала. Ты выступила. Теперь можно отдыхать. Она попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только сиплый выдох. Тогда она просто прикрыла глаза. Илья держал её, и кислород делал своё дело: дыхание постепенно выравнивалось, тёмные точки отступали, и мир, ещё недавно готовый рухнуть, возвращался к ней — медленно, нехотя, но возвращался.

***

Произвольная программа у женщин для командного турнира должна была состояться через пару дней, и по всем раскладам Василиса значилась в заявке. Её имя уже стояло в протоколах, и федерация, кажется, всерьёз рассчитывала на то, что она снова выйдет на лёд — выйдет и вытащит команду. Но у Стивена было другое мнение. Он заявился в штаб канадской сборной без предупреждения — просто вошёл, плотно прикрыл за собой дверь и скрестил руки на груди. — Василиса не выйдет на произвольную. Ставьте другую девушку. Федерация, разумеется, начала возражать — какие-то фразы про «долг перед страной», «она уже доказала, что может», «второго шанса на Олимпиаде не будет». Стивен выслушал молча, а потом отрезал: — Если она выйдет на лёд, я снимаюсь с турнира. Официально. Прямо сейчас. В комнате повисла тишина. Представители федерации переглянулись — они знали, что Гоголев слов на ветер не бросает. А терять одного из лидеров мужской сборной в самый разгар Игр было бы катастрофой. Посовещались минуту, другую — и сдались. Угрозы, на удивление, подействовали. Василиса узнала об этом постфактум. Ей было, честно говоря, плевать. Она лежала в номере, и сквозь туман болезни даже не сразу поняла, что ей только что сообщили. Не выступает? Ну и славно. Тело, измученное гриппом, приняло эту новость с облегчением, а сознание, затуманенное лекарствами, даже не попыталось возражать. Кажется, она что-то пробормотала в ответ — не то «ладно», не то «хорошо» — и снова закрыла глаза. Единственное, на что у неё хватило сил в те дни, — это церемония награждения. Она пришла туда, бледная до прозрачности, с тёмными кругами под глазами, но с гордо поднятой головой. Канада заняла третье место. Бронза — не золото, но всё же олимпийская медаль, и когда ей на шею легла лента, а на грудь лёг холодный металл, она улыбнулась. Стивен стоял рядом, счастливый, легонько сжал ее руку. США были первыми. Золото. Япония — вторыми, серебро. А это значило, что Илья уже стоит на верхней ступени пьедестала — не в личном турнире, но всё же. На шее у него теперь висело олимпийское золото. Его мечта, его цель, его долгий путь — всё это воплотилось в реальность, и Василиса, стоя на третьей ступени, смотрела на него, и в груди у неё разливалось тепло, куда более сильное, чем любой жар. Он поймал её взгляд через всю толпу и улыбнулся — той самой улыбкой, которую она любила больше всего. И этого было достаточно.

***

Практически ещё неделю она болела. Целую неделю, которая должна была быть наполнена триумфом, овациями и счастливыми слезами, она провела в кровати — бледная, осунувшаяся, с влажными от пота. Она почти не замечала, что творится с её любимым. Болезнь съедала всё внимание, все силы, всю способность видеть дальше собственной горячечной подушки. Илья уходил рано — она смутно помнила сквозь сон, как он целовал её в лоб, шептал что-то про тренировку и тихо прикрывал за собой дверь. Возвращался он поздно, когда за окнами уже горели фонари Олимпийской деревни, и первым делом шёл к ней: садился на край кровати, щупал лоб, поправлял одеяло, спрашивал, ела ли она, пила ли, что говорил врач. Она отвечала односложно, и он не настаивал — только гладил её по руке и шёл в душ. А ночью, когда свет гасили и комната погружалась в темноту, он прижимался к ней — отчаянно, крепко, как будто она была единственным якорем в мире, который сорвался с цепи. Он зарывался лицом в изгиб её горячей шеи, и она чувствовала, как его губы касаются её кожи. В эти моменты он ничего не говорил. Только держал её, и его руки, обычно такие уверенные и сильные, дрожали — едва заметно, но она, даже сквозь жар, ощущала эту дрожь. Она не спрашивала, что случилось. Во-первых, у неё не было сил. Во-вторых, она знала: он всё равно не ответит. Илья вообще не любил говорить о том, что его гложет, предпочитая носить всё в себе, пока не рассосётся или не взорвётся. И сейчас, в эти тёмные, душные ночи, он не говорил ничего — только прижимался к ней, и его дыхание становилось ровным только тогда, когда она, уже проваливаясь в сон, начинала машинально перебирать его волосы. Он засыпал под это движение, как засыпал в детстве под мамину колыбельную, — быстро и беззащитно. А утром снова уходил. Она просыпалась уже одна, в пустой постели, и на тумбочке её ждал стакан воды, таблетки и записка, написанная его летящим, неразборчивым почерком: «Я на тренировку. Люблю. Пей чай». И она пила, и ждала, и ничего не знала о том, что в эти дни её любимый выходил на лёд с таким лицом, будто нёс на плечах не только собственные медали, но и её тоже.