Часть 13

Миша не шутил. Он вообще редко шутил, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном, — а теперь, когда правда вскрылась и разрезала его пополам, шутить было и вовсе не время. Через пару дней после того телефонного разговора, который оборвался на полуслове, он уже стоял у дома Малининых в Калифорнии — взъерошенный после перелёта, с красными от недосыпа глазами и сжатыми до побелевших костяшек кулаками. Илья вышел ему навстречу. Они встретились во дворе, под жарким калифорнийским солнцем, которое так нелепо контрастировало с тем, что между ними происходило. Сначала просто стояли друг напротив друга — высокие, напряжённые, как перед прыжком. А потом Миша заговорил — и слова посыпались колючие, злые, пропитанные обидой, которую он носил в себе последние несколько дней. — Ты хоть понимаешь, что вы наделали?! — выкрикнул он. — Вы отрезали меня, как будто я чужой! Как будто мне нельзя доверять! — Никто тебя не отрезал! — огрызнулся Илья, и его собственный голос зазвенел сталью. — Она защищала тебя, дурак! Она знала, что ты сломаешься, если узнаешь! Она тебя берегла! — От кого?! От правды?! Я не фарфоровый, Малинин! — Миша шагнул вперёд, и в этом шаге уже не было ничего дружеского. — Я имел право знать! Я бы помог! Я бы всё бросил и приехал! А вы меня отшили! — Она не хотела, чтобы ты бросал! — Илья тоже шагнул навстречу, и теперь они стояли почти вплотную. — Она не хотела, чтобы ты тащил на себе ещё и это! Ты ей не чужой, ты ей дороже всех, и именно поэтому она молчала! Но ты сейчас припёрся сюда, чтобы устроить скандал, вместо того, чтобы просто понять! — А что тут понимать?! — Миша толкнул его в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы Илья пошатнулся. — Ты знал! Ты всё знал и молчал! Ты, её парень, который должен был защищать её, — ты молчал! Илья выпрямился, и в его глазах полыхнуло то самое, что он обычно прятал глубоко, — ревность, страх, ярость, отчаяние. Он схватил Мишу за грудки — не для удара, но чтобы остановить, удержать, не дать сказать ещё что-нибудь, что перечеркнёт всё. — Ты думаешь, мне было легко?! — прорычал он. — Думаешь, мне нравилось врать тебе? Я каждую минуту знал, что ты не в курсе, и каждую минуту ненавидел себя за это! Но я выбрал её! Я выбрал то, что она просила! Потому что ей нужнее! Потому что она — моя! Парни по мальчишески набросились друг на друга, как вдруг дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышел Роман. Он не кричал, не разнимал их словами. Просто подошёл и отвесил каждому по звонкому, но совершенно унизительному подзатыльнику. Не больно, а так — чтобы мозги встали на место. — А ну, оба в дом, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Быстро. Позоритесь на всю округу. Парни, ещё тяжело дыша, переглянулись — и, как два провинившихся школьника, побрели к двери. Роман пропустил их внутрь, плотно закрыл дверь за собой и указал на диван в гостиной. Татьяна, выглянувшая из кухни с полотенцем в руках, быстро оценила обстановку и, не задавая лишних вопросов, молча поставила на стол чайник. В доме пахло уютом и выпечкой, и этот запах странным образом сглаживал острые углы. Сели. Илья — на один конец дивана, Миша — на другой. Роман устроился в кресле напротив и посмотрел на обоих тем самым взглядом, перед которым невозможно было врать или петлять. — Теперь, — сказал он спокойно, — говорите. По очереди. Без криков. И без рук. Я слушаю. И они заговорили. Сначала тяжело, через силу, перебивая друг друга, но постепенно — под спокойным, внимательным взглядом Романа и под уютное ворчание чайника — слова стали мягче, честнее, обнажённее. Роман слушал. Татьяна в какой-то момент принесла печенье и молча поставила его между парнями — как знак того, что даже самая горькая ссора может уместиться за одним столом. И где-то через час, когда чай давно остыл, а солнце за окном сменило полуденную ярость на вечернюю мягкость, Миша вдруг замолчал, опустил голову и тихо сказал: — Я просто хочу её увидеть. Я не буду её ни в чём обвинять. Я не сделаю ей хуже. Просто… я должен быть там. Я должен сказать ей, что я не злюсь. И что она зря меня берегла. Илья долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на отца. Роман чуть заметно кивнул — не разрешая и не запрещая, а просто признавая, что решение должно быть принято не им. — Хорошо, — выдохнул Илья. — Но если ей станет хуже… — Я знаю, — перебил Миша. — Я уже понял. Не надо угрожать. Я не враг ей. Я никогда ей не был врагом. Илья повёз Мишу в реабилитационный центр сразу же, не откладывая. Сегодня был как раз день приёма, и Миша, сам того не зная, прилетел именно вовремя. Словно судьба, сколько бы они ни ссорились, всё же решила дать им шанс всё исправить. А дома, в опустевшей после их отъезда гостиной, Татьяна стояла у окна, провожая взглядом машину, и качала головой. На лице её читалось сложное, смешанное чувство — та самая материнская тревога, которая никогда не уходит до конца, даже когда дети давно выросли. — Я не знала, что наш сын драться умеет, — сказала она, оборачиваясь к мужу. В голосе её звучало искреннее удивление. — Честное слово, не знала. Он ведь всегда таким спокойным был. Даже в детстве — никогда не лез, никогда не задирался. А тут… Роман, сидевший в кресле с газетой, которую он на самом деле не читал, а просто держал для вида, хмыкнул. — Тоже мне, драка, — сказал он с тем особым, чуть снисходительным выражением, которое всегда появлялось у него, когда речь заходила о «подвигах» молодого поколения. — Потолкали друг друга, и всё. Ты бы видела настоящие драки в моё время. Мы в Екатеринбурге стенка на стенку ходили — район на район, двор на двор. Синяки, фингалы, разбитые носы — вот это была драка. А это так, — он пренебрежительно махнул рукой, — разминка перед завтраком. Татьяна невольно улыбнулась, но тут же снова нахмурилась. Её материнское сердце всё ещё не успокоилось, и никакие разговоры о стенке на стенку не могли его унять. — И всё-таки, Ром. Они же друзья. Лучшие друзья. А сцепились, как… как чужие. Роман отложил газету, снял очки и посмотрел на жену тем самым спокойным, всё понимающим взглядом, который она любила в нём больше всего. — Именно потому и сцепились, что друзья, — сказал он. — Чужие так не ссорятся. Чужие просто разойдутся и забудут. А эти… — он кивнул в сторону окна, — они друг за друга глотку перегрызут. И друг за друга же будут стоять до конца. Это дружба, Таня. Настоящая. Просто иногда ей нужно пройти через кризис, чтобы стать крепче. Он помолчал, потом добавил уже с лёгкой усмешкой: — Но выдержка у мальчишек хорошая, этого не отнять. Хотя оба — оболтусы, конечно. Особенно наш. Но выдержка есть. Я бы на их месте, в их возрасте, уже давно кому-нибудь в глаз засветил. А они — сдержались. Татьяна покачала головой, но на губах её уже играла тёплая, почти незаметная улыбка. Она подошла к мужу, положила ладонь ему на плечо и легонько сжала. — В тебя пошёл, — сказала она негромко. Роман накрыл её ладонь своей.

***

Они вернулись в дом уже затемно, и одного взгляда на их лица хватило бы, чтобы понять: разговор с Василисой состоялся. Илья молча скинул куртку, не глядя повесил её на крючок и прошёл в гостиную, где рухнул на диван с таким видом, будто из него вынули весь воздух. Миша вошёл следом, тихо прикрыл за собой дверь и замер у порога, не зная, куда себя деть. Оба выглядели так, словно их только что пропустили через центрифугу: помятые, подавленные, с одинаковым выражением растерянной вины на лицах. — Ну что? — не выдержала Татьяна наконец. — Как всё прошло? Илья издал звук, который при желании можно было принять за смешок, но на самом деле он был полон горькой иронии: — Она нас отчитала. Обоих. Назвала идиотами. Миша, стоявший у окна с кружкой в руках, тихо фыркнул — не весело, а скорее облегчённо, как человек, который ожидал худшего, а получил всего лишь заслуженную взбучку. — Идиотами, — подтвердил он. — Сказала, что мы ведём себя как два барана, которые сцепились рогами и не заметили, что забор уже давно сломан. И что если мы ещё раз посмеем выяснять отношения за её спиной, она лично поставит нас в парное катание. — А ещё она сказала, — медленно, почти нехотя продолжил Илья, глядя в потолок, — что мы оба хороши. Что мы столько времени тратили на ссору, хотя могли бы просто приехать к ней вместе. Что она не стеклянная. И что ей не нужны рыцари, которые будут спасать её друг от друга. Ей нужны друзья. Просто друзья. — Мы правда идиоты, — сказал Миша негромко. — Она нас обоих на место поставила. А ведь это она в рехабе, не мы. Мы-то на свободе. И кто из нас после этого больной — ещё вопрос. — А как она отреагировала? — осторожно спросила Татьяна, присаживаясь на край кресла. — Ну, на то… на новости. Про фотографии. Про слив. Илья перевёл на неё взгляд. — А никак, — ответил он. — Вообще никак. Мы думали, она расстроится. Или разозлится. А она выслушала, пожала плечами и сказала: «Ну и что? Мир и так знает, что я здесь. Может, теперь хоть сплетничать перестанут». И всё. Как будто речь шла о прогнозе погоды. Миша покачал головой: — Я не знаю, что с ней делают в этом центре, но, кажется, оно работает. Она… спокойная. Илья промолчал, но в его молчании было больше согласия, чем в любых словах. Он вспоминал, как она стояла перед ними — бледная, с заострившимися скулами, но с прямой спиной и ясным взглядом без линз, — и отчитывала их как нашкодивших мальчишек. И думал, что, наверное, именно так и выглядит настоящая сила. Не та, что бьёт кулаками в лёд до крови. А та, что спокойно смотрит на мир и говорит: «Ну и что?»

***

Уже стояла середина лета — золотая, жаркая калифорнийская середина, когда всё цветёт и пахнет, а небо над побережьем становится таким синим, что больно смотреть. Именно в эти дни Василисе наконец объявили то, чего она ждала долгие, бесконечные месяцы: интенсивное наблюдение окончено. Её выписывали. Отпускали домой. Не насовсем, конечно, — с целым ворохом предписаний, с антидепрессантами, расписанными по часам, с успокоительными капельницами, которые нужно было ставить раз в несколько дней, и с обязательными сеансами у психолога каждые два дня. Строгий режим, от которого никуда не деться, — но всё же это была свобода. Хоть какая-то. Первая за долгое время. Илья встречал её у входа в центр. Обнял, забрал вещи, поцеловал в висок и повёз домой — в тот самый дом, который за эти месяцы стал для неё почти родным. А когда они вошли и разложили картины в гостиной, Роман долго стоял над ними, разглядывая каждую деталь, а потом хмыкнул и сказал: — Надо открывать картинную галерею. У нас уже экспонатов на целую выставку хватит. Василиса слабо улыбнулась. — А где мне теперь жить? — спросила она наконец, переводя взгляд с Татьяны на Романа и обратно. — Вы случайно не знаете знакомого риелтора? Наверное, надо квартиру искать. Или комнату. Что-то не очень дорогое. Повисла тишина. Такая глубокая и выразительная, что Василиса даже растерялась. Вся семья Малининых — Роман, Татьяна и Илья — смотрела на неё с одинаковым выражением лица, в котором смешались осуждение, недоумение и что-то очень похожее на обиду. — Какой риелтор? — переспросила Татьяна, и в её голосе прозвенела та самая материнская строгость, которую Василиса слышала только в адрес Ильи, когда тот забывал поесть или не спал до утра. — Какая квартира? Ты с нами будешь жить. С нами. Здесь. И даже не думай спорить. — Но… — начала было Василиса, но осеклась под их взглядами. — Никаких «но», — отрезал Роман. — Ты часть семьи. А семья живёт вместе. Точка. Илья ничего не сказал — просто взял её за руку и чуть сжал пальцы, давая понять, что он полностью, абсолютно согласен с родителями. Через неделю за ужином с ними сидел Евгений Плющенко. Он приехал, как и обещал, — всё такой же спокойный, уверенный, с той особенной, почти королевской осанкой, которая появлялась у него, стоило ему войти в любое помещение. Татьяна накрыла щедрый стол, Лиза была торжественно отправлена играть в свою комнату с наказом не подслушивать, и взрослые сели говорить. Разговор предстоял серьёзный — о будущем Василисы, о том, где ей тренироваться, с кем и как. Она сидела между Ильёй и Плющенко, теребила край салфетки и чувствовала, как внутри борются два одинаково сильных желания. С одной стороны — Россия, Москва, академия, каток, знакомый до каждой царапины на бортике. Там был её тренер, человек, который подобрал её, никому не нужную, и вывел на вершину. Она не хотела его бросать. Не могла. Одна мысль об этом отзывалась тупой болью где-то под рёбрами. Но с другой стороны — здесь, в Калифорнии, ей было легче. Здесь был Илья, его семья, здесь появились друзья — настоящие, те, кто прошёл с ней через самое тёмное время. Да и лечение ещё продолжалось: капельницы, таблетки, обязательные сеансы у психолога каждые два дня. Бросать всё на полпути было нельзя, да она и не хотела. Плющенко слушал её молча, не перебивая, а когда она замолчала, не зная, как сформулировать всё это в слова, спокойно отставил чашку и сказал: — Я всё понимаю. И я не хочу, чтобы ты рвалась на два фронта. Ты не должна выбирать между мной и своим здоровьем. Поэтому давай сделаем так: официальными тренерами станут Татьяна и Роман или Рафаэль — как сами решите, это уже детали. А я буду твоим консультантом. Буду приезжать на каждые твои соревнования. Буду смотреть твои прокаты, помогать с программами, с хореографией, с чем угодно. Мы продолжим работать, просто… уже меньше. Ты не бросаешь меня, Василиса. Ты просто переходишь на новый этап. А я остаюсь рядом. Она смотрела на него — на человека, который когда-то сказал ей: «Работаем», — и почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не рвётся, не ломается — просто становится на место. Она кивнула, не в силах сказать ни слова, и Плющенко, заметив её состояние, только улыбнулся краешком губ и потянулся за чайником, как будто ничего особенного не произошло. А Татьяна и Роман, переглянувшись, молча приняли решение, которое уже давно было очевидно для всех, кроме самой Василисы: она остаётся. Она уже была здесь своей.

***

Ночь накрыла отель плотной, ватной тишиной, когда в дверь номера Миши тихо, но настойчиво постучали. Он, уже собиравшийся ложиться, нахмурился, глянул в глазок и, увидев знакомую растрёпанную макушку, без лишних вопросов открыл. Илья стоял на пороге босиком, в мятых домашних штанах и с подушкой, зажатой под мышкой. Вид у него был потерянный и немного жалкий — как у человека, которого только что выставили за дверь. — Василиса выгнала? — понимающе спросил Миша, пропуская его внутрь. — Выгнала, — буркнул Илья, проходя в номер и без приглашения кинувшись на диван. — Приревновала. Миша вздохнул, прикрыл дверь и уселся на край кровати, глядя на друга с тем особым, усталым выражением, какое бывает у человека, который уже не первый раз выступает в роли жилетки. — Вы опять ссоритесь? — Да, — выдавил Илья и, помолчав, добавил: — Опять. И опять из-за ревности. Она думает, что я слишком много общаюсь с другими фигуристками. А мне кажется, что она слишком тепло улыбается Стивену. И понеслось. Как дураки, честное слово. Он замолчал, глядя в потолок, а Миша, вздохнув, откинулся на подушку. Эта история была стара как мир — по крайней мере, в рамках их дружбы. Сезон 2024/2025, предолимпийский, прошёл для обоих на редкость удачно. Они выигрывали, ставили рекорды, их отношения цвели и крепли — они даже начали всерьёз подумывать о том, чтобы купить общую квартиру в Калифорнии. Всё было хорошо. Фанаты дали им шипперское звание малибес, аудитория их любит. Но когда начался олимпийский сезон 2025/2026, что-то пошло не так. Никогда прежде не ссорившаяся пара — та самая, на которую равнялись, которую фанаты называли «драконьей парой» — вдруг стала взрываться из-за мелочей. На первом же этапе Гран-при они умудрились поссориться прямо перед выходом на лёд. Причины были до смешного нелепыми, но каждая ссора оставляла после себя горький осадок, и с каждым разом мириться становилось всё труднее. Василиса жаловалась Стивену — тот слушал, кивал, иногда вставлял короткие, точные фразы, но выводов не делал. Илья жаловался Мише — тот тоже слушал, тоже кивал и тоже молчал о главном. А главное заключалось в том, что и Миша, и Стивен понимали истинную причину этих ссор куда лучше, чем сами участники. Прошлая Олимпиада сломала их обоих. В 2022 году ни Илью, ни Василису не взяли в состав сборных — хотя оба были лучшими, оба показывали невероятные результаты, и имели полное право стоять на олимпийском льду. Но политика, квоты, какие-то подковерные игры оставили их за бортом. Для Василисы это стало началом того самого падения, которое чуть не стоило ей жизни. Для Ильи — раной, которую он залечил, но не забыл. И теперь, когда до новой Олимпиады оставались считанные месяцы, внутри каждого из них проснулся тот самый, давно похороненный страх. Страх, что всё повторится. Что их снова не допустят. Что они снова останутся смотреть церемонию открытия по телевизору, глотая слёзы обиды. Только вот ни Илья, ни Василиса не признавали этого. Они продолжали ссориться, а настоящая причина сидела глубоко внутри, как заноза, которую они боялись вытащить. Илья завозился на диване, перевернулся на бок и тихо спросил: — Как думаешь, она меня простит? — К утру — да, — уверенно ответил Миша. — Она тебя всегда прощает. Но проблема не в этом, Илья. И ты это знаешь. В комнате повисла тишина. Илья ничего не ответил.

***

Прокат не задался с самого начала. Василиса вышла на лёд с той знакомой, подтачивающей изнутри дрожью, которая не имела ничего общего с обычным предстартовым волнением, — это был страх, липкий и холодный, и он сковывал мышцы, делал каждое движение на долю секунды медленнее, чем нужно. Она упала с первого же каскада. Потом ещё раз, уже на вращении, на ровном месте, где падать было просто стыдно. Музыка кончилась, и тишина, повисшая на арене, была хуже любого свиста. Она ушла со льда, глядя в пол, и в раздевалке долго сидела, не снимая коньков, чувствуя, как внутри закипает знакомая, беспомощная ярость на саму себя. Илья ждал её в коридоре у выхода с катка. Он видел прокат. Видел ошибки. И, как человек, который привык анализировать и разбирать, а не утешать, начал с того, что казалось ему правильным: — Ты слишком рано зашла на каскад, и на вращении скорость потеряла. Если бы ты держала темп на заходе, всё бы получилось. Я заметил, ты на разминке уже была какая-то дёрганая. Может, надо больше внимания уделять дыханию перед стартом, а не просто стоять у бортика и… — Хватит! — оборвала она резко, разворачиваясь к нему. Глаза её, ещё влажные после неудачи, полыхнули такой злостью, что он осёкся. — Я знаю, что провалилась! Мне не нужно, чтобы ты мне это перечислял! Мне плохо, Илья! Ты это понимаешь? Просто плохо! А ты стоишь и разбираешь меня по косточкам, как будто я программа, а не человек! Он нахмурился. В его голове всё было иначе: он хотел помочь, указать на ошибки, чтобы она могла их исправить. Но её тон, её резкость задели его, и он ответил жёстче, чем собирался: — Если у тебя плохое настроение, это не значит, что ты должна портить его и мне. Я пытаюсь помочь, а ты огрызаешься. — Помочь?! — она горько усмехнулась. — Лучшая помощь сейчас — это просто обнять и сказать, что всё будет хорошо! Но ты же у нас аналитик! Ты не можешь без своих замечаний! Иди ты знаешь куда со своими советами! Она развернулась и ушла, оставив его стоять в пустом коридоре. Таких ссор стало пугающе много. Они вспыхивали на ровном месте: из-за неосторожно брошенного слова, из-за усталости, из-за косого взгляда, который на самом деле ничего не значил. И с каждым разом примирение давалось всё труднее, будто между ними нарастала невидимая, но плотная стена. Очередной взрыв произошёл из-за неё — из-за той самой фигуристки, которая уже несколько месяцев с упорством, достойным лучшего применения, лезла к Илье. Она появлялась рядом с ним на каждой разминке, задерживала руку на его плече дольше, чем позволяли приличия, смеялась слишком громко его шуткам и заглядывала в глаза с откровенным, ничем не прикрытым интересом. Василиса терпела долго. Сначала просто наблюдала, потом пару раз попросила Илью осадить её — мягко, но твёрдо. Он сказал: «Я ей говорил, что у меня есть ты. Я люблю тебя, и она это знает». Но слова, видимо, не работали. Девушка продолжала крутиться вокруг, а Илья продолжал отвечать ей ровно, без резкости, считая, что грубить нет повода. В тот вечер, после очередного этапа, когда Василиса увидела, как та снова кладёт ладонь ему на предплечье и хохочет над чем-то, она не выдержала. Едва они остались одни в номере, слова хлынули сами — злые, отчаянные, пропитанные месяцами накопленной обиды: — Может, тебе тогда уйти? Может, расстаться пора? Он замер на полуслове, не веря своим ушам: — Что ты несёшь? — То, что ты слышал! — голос её дрожал, но она не отводила взгляда. — Эта девушка уже сколько времени вокруг тебя вьётся! Она флиртует с тобой открыто, при всех, и ты ничего не делаешь! Я просила тебя осадить её, а ты что? «Я занят, я люблю свою девушку» — и всё! Она эти слова пропускает мимо ушей, а ты позволяешь! — Я не позволяю! Я просто не хочу устраивать публичные разборки! — А надо бы! — крикнула она. — Потому что твоя вежливость выглядит как слабость! И она этим пользуется! — Дура! — не выдержал он. — Ты вообще слышишь, что говоришь? Какое расстаться? Что за мысли у тебя в голове? Она замерла. Обида, острая и жгучая, захлестнула с головой. — Ах, это я дура? Я? — голос её упал до шёпота, и от этого стало только страшнее. — Ну конечно. Это же я виновата, что какая-то девица пытается увести моего парня, а он ей даже слова резкого не скажет. — Василиса, послушай… — Нет! — она отшатнулась от его протянутой руки. — Не подходи ко мне. Я тебя видеть не хочу. Он стоял посреди номера, глядя, как она отворачивается к окну, обхватывая себя руками. В комнате повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как воздух перед грозой. Илья провёл ладонью по лицу, чувствуя, как внутри клокочет бессильная злость пополам с усталостью. Они оба устали. Они оба боялись. Но признать это вслух не могли.

***

Вечеринка шумела, как и полагалось после удачно завершённого этапа: музыка била по ушам, разноязыкий гомон смешивался со смехом, где-то в углу уже затевали караоке, и общая атмосфера была той самой — пьянящей, развязной, пропитанной облегчением после соревновательного стресса. Фигуристы часто собирались так после стартов: отметить, развеяться, провести время с друзьями, с которыми на льду пересекаешься чаще, чем в обычной жизни. Илья и Василиса тоже обычно бывали здесь вместе — сидели рядом, переглядывались, он клал ладонь ей на колено, она смеялась, запрокидывая голову. Но не сегодня. Сегодня они всё ещё не разговаривали. Больше недели игнора, попыток достучаться и глухой стены в ответ. Илья в итоге махнул рукой — не потому что сдался, а потому что знал: иногда им обоим нужно время, чтобы остыть и не наговорить лишнего. Но время шло, а легче не становилось. Он сидел у барной стойки, потягивая что-то безалкогольное, и смотрел. Присматривал за ней, чтобы ничего не произошло. Василиса танцевала с девчонками из американской сборной — Алиса кружилась рядом, ещё пара фигуристок подпевали музыке, — и выглядела так, будто всё в порядке. Будто она не плакала ночами, будто не выгоняла его из номера, будто не было этой проклятой ссоры, которая съедала его изнутри. Она запрокидывала голову, смеялась, её волосы разлетались, и Илья на мгновение залюбовался, забыв обо всём. А потом заметил его. Какой-то парень крутился рядом с ней уже несколько минут. Сначала просто стоял поблизости, потом придвинулся, попытался что-то сказать, перекрикивая музыку. Она не реагировала — то ли не замечала, то ли игнорировала. Но парень оказался настойчивым. Он не отступал: подходил то с одной стороны, то с другой, пытался взять за руку, что-то шептал в ухо, от чего она хмурилась и отшатывалась. Илья выпрямился на барном стуле. Пальцы сжали стакан чуть крепче, чем нужно. Он всё ещё не вмешивался — Василиса взрослая девочка, она умеет за себя постоять. Но что-то в том, как настырно этот тип нарезал круги вокруг неё, заставило его насторожиться. Стивен и Изабо стояли в стороне, увлечённые друг другом: она что-то тихо говорила ему, он улыбался, поправлял выбившуюся прядь её тёмных волос. Миша болтал с японцами у дальнего конца стойки, размахивая руками и, кажется, рассказывая какую-то смешную историю. Все были заняты, все были в своей стихии, и никто, кроме Ильи, не замечал, что происходит на танцполе. А парень тем временем положил ладонь Василисе на талию. Она дёрнулась, попыталась отстраниться, но он не убрал руку. Она отказала ему трижды. Сначала — вежливо, отстранившись и качнув головой. Потом — сухо, сквозь зубы, бросив короткое «отвали». А в третий раз, когда его рука снова легла ей на талию, да ещё и поползла ниже, Василиса вспыхнула, резко развернулась и с силой оттолкнула его обеими ладонями. Парень пошатнулся, налетел спиной на соседний столик и замер с таким выражением лица, будто ему только что плюнули в душу. — Тебе русским языком сказали: нет, — процедила она, и глаза её метали молнии. — Если не понимаешь слов, понимай жесты. Руки убрал и исчез. Эмбер Гленн, танцевавшая неподалёку, тут же обернулась на шум и, мгновенно оценив ситуацию, выплеснула в спину уходящему парню пару таких ласковых матов, что даже бармен уважительно приподнял бровь. Парень, красный от унижения и злости, буркнул что-то нечленораздельное и, расталкивая толпу, направился к барной стойке — прямиком туда, где сидели его друзья. И туда, где сидел Илья. Парень плюхнулся на стул в нескольких метрах от него и, даже не понижая голоса, начал выливать злобу друзьям, Илья услышал каждое слово. — Да эта русская шлюха себе цену набивает, — сплюнул тот, хватая чей-то стакан. — Строит из себя недотрогу, а наверняка с половиной сборной переспала. Бессмертная, блин. Сучка крашеная. Внутри у Ильи что-то щёлкнуло. — Следи за языком. Парень обернулся. Взгляд у него был мутный, злой, и во хмелю он, кажется, не сразу узнал, кто перед ним. А когда узнал — только осклабился. — А, так это твоя? — он мерзко усмехнулся. — Ну извини, не знал, что ты таких стерв коллекционируешь. Она, небось, и с тобой так же… Он не договорил. Илья не стал терпеть — не после того, что уже услышал. Его движение было быстрым, почти неуловимым для нетренированного глаза: короткий, точный удар. Парень слетел со стула, врезавшись спиной в стойку, и бар взорвался криками. Друзья парня повскакивали, кто-то из фигуристов тут же оказался рядом, Драка завязалась нешуточная. Илья, казалось, решил выбить из парня всю дурь разом — кулаки мелькали, кровь брызнула на стойку, и в первые несколько секунд он успел нанести ещё пару ударов, прежде чем ситуация перевернулась. Друзья того парня — трое крепких, разогретых алкоголем кинулись на выручку. Один схватил Илью за плечо, разворачивая, второй замахнулся, и следующий удар пришёлся уже ему самому — в скулу, тяжело, с хрустом. Но Илья не остался один. Миша, который только что болтал с японцами и даже не сразу понял, из-за чего весь сыр-бор, обернулся на шум, увидел, как его лучшего друга бьют втроём, и даже не стал разбираться в деталях. Он просто отодвинул стул, молча переглянулся со Стивеном — и они оба ринулись в гущу. Ни вопросов, ни сомнений. Их друга бьют — значит, пора вмешаться. Стивен оказался рядом первым: схватил одного из нападавших за шкирку и отшвырнул в сторону, как котёнка, освобождая Илье пространство. Миша врезался в другого, заблокировал замах и коротко, без замаха, двинул ему в челюсть. В баре творился хаос: музыка гремела, кто-то кричал, кто-то, наоборот, доставал телефоны, чтобы снимать. Бармен, оценив масштаб бедствия, уже орал в трубку, вызывая охрану, а может, и полицию. Фигуристы, бывшие в баре, разделились: девчонки жались к стене, парни либо пытались разнять дерущихся, либо, как Миша и Стивен, вставали на сторону своих. Илье влетело крепко. Скула уже наливалась красным, костяшки были сбиты в кровь, рубашка порвана на плече. Но он, даже оглушённый, продолжал держаться на ногах и рваться вперёд, пока Миша не перехватил его за плечи и не оттащил на шаг назад. — Всё, всё, остынь! — крикнул он ему в ухо, перекрикивая шум. — Хватит с него! Уже хватит! Стивен стоял рядом, тяжело дыша, придерживая запястье — кажется, всё-таки прилетело и по нему, — но лицо его оставалось спокойным, почти невозмутимым. Он бросил короткий взгляд на поверженного парня, на его друзей, которые уже не рвались продолжать. Когда последний из друзей парня скрылся за дверью чёрного хода, а их побитый приятель, шатаясь, поплёлся следом, Илья вдруг рванулся вперёд. Миша попытался его придержать, но он вывернулся и настиг обидчика уже у самого выхода — схватил за шкирку, развернул к себе и впечатал спиной в стену. Парень дёрнулся, но вырываться не стал, только смотрел испуганно, затравленно. — Слушай меня внимательно, — голос Ильи был тихим. — Если ты ещё раз подойдёшь к ней хоть на шаг, хоть на полшага, я тебе переломаю обе ноги. Лично. Ты понял меня? Парень судорожно кивнул, не в силах выдавить ни звука. Илья отпустил его так же резко, как схватил, и тот, спотыкаясь, исчез за дверью. Илья выдохнул, провёл ладонью по разбитой скуле и, не оборачиваясь, направился прямиком к Василисе. Она стояла у стены, в окружении девчонок, всё ещё взвинченная после случившегося. Не говоря ни слова, он взял её за руку — властно, собственнически, — и повёл к выходу. Она не сопротивлялась. Только бросила короткий взгляд на Эмбер, молча кивнула и пошла за ним, чувствуя, как его пальцы крепко, почти до боли сжимают её ладонь. Уже в номере, когда дверь за ними закрылась и адреналин начал понемногу отпускать, собрались все: Миша сидел на подлокотнике дивана, прижимая к скуле мокрое полотенце, Стивен стоял у окна, баюкая ушибленное запястье, Изабо примостилась на краю кровати, всё ещё немного бледная после пережитого, но уже улыбающаяся. Василиса, устроившись рядом с ней, вдруг хихикнула — нервно, но искренне, — и Изабо тут же подхватила. — Ты видела лицо того парня, когда Эмбер его послала? — прошептала Василиса, и они обе прыснули. — А как Стивен того амбала отшвырнул? — добавила Изабо, и в её голосе прозвучала та самая тёплая, почти девчачья гордость. — Я думала, он у нас тихоня. А он просто взял и отшвырнул его, как мешок с картошкой. Честное слово, я в него влюбилась заново. Василиса поймала взгляд Стивена — тот, кажется, услышал, потому что кончики его ушей предательски покраснели, — и улыбнулась. А потом вдруг посерьёзнела, достала телефон и твёрдо сказала: — Завтра же напишу твоей девушке, Миш. Всё расскажу. Как её парень за друга дрался, как полез в самое пекло, ни секунды не думая. Пусть знает, какой ты у нас и гордится. Миша, услышав это, поперхнулся и попытался возразить, но Василиса уже строчила в заметках план сообщения, и возражать ей сейчас было бесполезно. Илья, сидевший на другом конце кровати с разбитой губой и наливающимся синяком на скуле, вдруг поднял голову и обвёл взглядом комнату. — Ребята, — сказал он негромко, но так, что все сразу замолчали. — Оставьте нас. Пожалуйста. Миша переглянулся со Стивеном. Изабо понимающе кивнула и, подхватив обоих парней под руки, потянула их к выходу. Дверь закрылась с мягким щелчком, и в номере остались только двое. Илья и Василиса. Она усадила его на край кровати, заставила снять остатки разорванной рубашки и, достав из чемодана походную аптечку — с некоторых пор она всегда возила её с собой, — принялась обрабатывать раны. Движения у неё были точные, привычные: спортсмены вообще много знают о том, как заживают синяки и ссадины. Перекись шипела на сбитых костяшках, пластырь ложился ровно, а она всё это время молчала, плотно сжав губы. Наконец, закончив с последней царапиной на его скуле, она отступила на шаг, скрестила руки на груди и сурово посмотрела на него. — Ты понимаешь, что мог серьёзно пострадать? — начала она, и голос её был точь-в-точь как у Татьяны, когда та отчитывала Илью за какой-нибудь проступок. — У него же друзья там были. Трое против одного. О чём ты вообще думал? Ты фигурист, а не боксёр, Малинин. И драки в барах — это не твой профиль. — Я думал о тебе, — ответил он просто. Она сбилась с мысли, замерла на полуслове, а потом тряхнула головой и продолжила: — Благо Гран-при закончились. Не придётся светить разбитым лицом перед камерами. Представляешь заголовки? «Малинин устроил потасовку в баре». Федерация была бы в восторге. Он слушал её ворчание, и на губах его, несмотря на боль, расцветала слабая, тёплая улыбка. А потом он протянул руки, обхватил её за талию и притянул к себе, усаживая на колени. Она ойкнула, попыталась возмутиться, но он уже уткнулся лбом в её плечо и замер так, глубоко дыша. — Прости меня, — глухо сказал он. — Я знаю, что я дурак. Я знаю, что мы ссорились из-за ерунды. Я всё понимаю. Почему это происходит — тоже понимаю. Она замерла, не решаясь спросить, что именно он имеет в виду. — Но я не хочу так больше, — продолжил он, поднимая голову и заглядывая ей в глаза. — Мне без тебя плохо. Ужасно плохо. Я как будто половины себя лишаюсь, когда мы не разговариваем. Я не могу нормально спать, не могу нормально есть, не могу кататься — всё из рук валится. Ты — моё всё, понимаешь? Она молчала, но в её глазах, ещё недавно колючих и злых, уже не было ни капли льда. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я обещаю тебе: всё будет хорошо. Мы справимся. Со всем справимся. С этой Олимпиадой, с нервами, с чем угодно. Только давай больше никогда так не ссориться. Пожалуйста. Я устал. Она смотрела на него — на разбитую губу, на синяк, расцветающий на скуле, на глаза, в которых стояла такая глубокая, такая беззащитная любовь, — и чувствовала, как внутри рушится та самая стена, которую она возводила всю эту неделю. Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала — осторожно, чтобы не задеть рану. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она ему в губы. — И больше не буду. Не буду ссориться. Не буду отпускать. Не буду убегать. — Обещаешь? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Клянусь, — ответила она. — Бессмертием своим клянусь. Он тихо рассмеялся, и смех этот, приглушённый и немного хриплый, был лучшим звуком, который она слышала за эту бесконечно долгую неделю. Впереди был олимпийский сезон. Страх никуда не делся, он всё ещё сидел где-то внутри, у обоих. Но теперь они хотя бы знали это. И могли держаться друг за друга, чтобы не упасть.