Часть 27

— Кто здесь самый близкий к пациентке? — спросил врач, выходя из операционной. Илья вскочил мгновенно. — Я! Я муж. Врач кивнул и отвёл его в сторону. Илья слушал, не перебивая. Слушал, как врач говорит о том, что перелом задел костный мозг. Что они сделали всё возможное, применили лучшие техники, собрали лучших специалистов, но… шансов нет. Нижняя часть её тела будет полностью парализована. Они сожалеют. Илья смотрел на доктора и не чувствовал, как собственные пальцы сжимаются в кулаки. Не слышал, как где-то за спиной ахает Татьяна. Не видел, как Роман закрывает лицо ладонью. Только одна фраза билась в голове: «Она не будет ходить. Никогда». Первый год после этого стал адом. Илья думал, что знает Василису. Он видел её в депрессии, видел её сломленной, видел на грани. Но то, что случилось теперь, нельзя было ни с чем сравнить. Она не хотела ничего. Ни есть, ни пить. Не хотела ни с кем разговаривать — целыми днями лежала лицом к стене, молча, и только плечи иногда вздрагивали, но она не позволяла себе плакать при нём. Не хотела заниматься лечебной физкультурой, учиться жить без ног, приспосабливаться, бороться. Она просто легла и ждала, когда всё закончится. Её это сильно сломало. Она похудела так, что стали видны кости на запястьях, и её взгляд, который когда-то сиял на пьедесталах, стал пустым, как у куклы. Она игнорировала его часами, днями, неделями. Могла не ответить на вопрос, могла отвернуться, когда он входил в комнату. Иногда ему казалось, что она его просто не видит. Он уделил всё своё время ей. Ушел со спорта, учился переворачивать её, чтобы не было пролежней, стал намного терпеливее. И единственное, что пробивало её броню, — это его слёзы. Он не знал, сколько ещё продлится этот ад. Но он знал одно: он будет рядом. Всегда. Потому что она — его Василиса. Бессмертная. Даже если теперь это бессмертие было приковано к инвалидному креслу. Слёзы, наверное, были самым частым звуком, который она слышала в то время. Каждый раз, когда приходили друзья, кто-то обязательно не выдерживал. Миша, обычно самый громкий и жизнерадостный, однажды просто сел на стул у двери и заплакал, даже не дойдя до неё. Стивен молча стоял, прислонившись к стене, и у него дрожали губы. Изабо всхлипывала, прижимая ладонь ко рту, и Айслу, которая всегда была для неё примером спокойствия, тоже не смогла сдержаться. Они все плакали, глядя на неё. А она не хотела видеть никого. Никого. Она лежала, отвернувшись к стене, и чувствовала себя мертвецом. Она представляла себя со стороны: женщина, которая когда-то летала над льдом, которая заставляла зал вставать и аплодировать, которая была такой яркой, такой стойкой, такой живой, — теперь лежит пластом, не может пошевелить ногами, сама сходить в туалет, даже перевернуться на другой бок без посторонней помощи. Даже МиуМиу и Мисти, которые когда-то спали в её ногах и мурчали так, что она засыпала быстрее, они не смогли добиться её внимания. Сначала они ещё пытались запрыгнуть на кровать, прижимались к её боку, мяукали, требуя ласки. Но она не могла дать им то, что они привыкли получать. Не хотела погладить, почесать за ушком, поцеловать в нос. Она просто лежала, безучастная, и они это чувствовали. Со временем они перестали приходить. А потом заболели. Ветеринар сказал: от стресса. Кошки — существа тонкие, они впитывают атмосферу дома. Атмосфера в доме была пропитана болью, тишиной и безнадёжностью. Родители Ильи забрали их к себе, и Василиса не сопротивлялась. Она вообще ничему не сопротивлялась. Как-то раз Илья пришёл к ней с ноутбуком в руках. Он сел на край кровати, положил ноутбук на колени и сказал: — Я тут фильм нашёл. Давай глянем? Просто ляжем вместе, включим, и всё. Ничего больше. Только фильм. Она молчала. Он подождал минуту, две, три. Поставил ноутбук на тумбочку, провёл ладонью по лицу, собираясь с силами, и его дыхание стало неровным. А потом он заплакал. Не в первый раз, но по-другому. — Ну почему ты так жестока? — спросил он, и голос его сломался. — Почему ты так жестока к себе? И ко мне? Я же люблю тебя. Я же здесь. Я никуда не ушёл. А ты… ты похоронила себя. Лежишь и смотришь в стену, как будто тебя уже нет. Но ты есть! Ты живая! Люди живут без ног, понимаешь? Живут! И счастливо живут. У них есть работа, семья, дети. Они смеются, путешествуют, занимаются спортом. А ты… ты просто сдалась. Ты Бессмертная. Ты — та, кто проходила через ад и возвращалась. А теперь ты даже не пытаешься. Я не хочу тебя терять. Не хочу! Я не могу смотреть, как ты умираешь у меня на руках, даже не попрощавшись! Пожалуйста… Пожалуйста, Василиса. Возьмись за ум. Начни жить. Хотя бы попробуй. Ради меня. Ради себя, в конце концов. Ради всего, что мы ещё не успели. Он сидел, закрыв лицо руками, и плечи его тряслись. В комнате было тихо, только его дыхание, сбивчивое и мокрое, разрывало эту тишину. Она так и не повернулась. Она правда постаралась вернуться к жизни. Где-то глубоко внутри, под слоем боли, обиды и пустоты, ещё теплился крошечный уголёк, который не погас даже за эти страшные месяцы. Илья, сам того не зная, раздул его своими слезами. И она, скрепя сердце, начала. Сначала согласилась на психолога, потом разрешила нанять тренера по лечебной физкультуре. Это было трудно. Каждое движение давалось с такой болью, что она стискивала зубы до скрежета, но терпела. Потому что теперь у неё была цель — не ради себя пока, ради него. Перед Ильёй ей было очень стыдно. За все те месяцы, когда она лежала лицом к стене и отказывалась даже смотреть на него. За то, что он плакал, а она не могла утешить. За то, что он ушёл из спорта, а она даже не сказала ему спасибо. Теперь она слушалась его во всём. Если он говорил «поешь» — она ела. Если он говорил «давай попробуем пересесть» — она пробовала. Если он просил выйти на крыльцо, подышать воздухом, — она соглашалась, и он вывозил её в кресле, укутанную в плед, и они сидели вдвоём на веранде. Впервые за столько месяцев она взяла телефон в руки и заглянула в соцсети. Они вместе выбрали для неё инвалидную коляску. Крутую, лёгкую, с электроприводом и кучей функций. Но ей всё ещё давалось трудно. Она была очень худой — мышцы атрофировались, кожа да кости, — и даже просто сидеть в кресле поначалу было больно. Но не было пролежней. Илья следил за этим с маниакальной тщательностью, и она была ему благодарна. Однажды вечером она решила приготовить ужин. Илья ушёл в магазин, а она, вооружившись инструкцией и собственной решимостью, попыталась запечь курицу. Получилось… не очень. Когда Илья вернулся, в доме стоял запах гари. Он вбежал на кухню и увидел её — растрёпанную, злую, с прихваткой в одной руке и открытой духовкой, из которой валил дым. Она сидела в своём кресле, и на лице её была написана такая смесь отчаяния и раздражения, что он не выдержал и рассмеялся. Она обернулась, готовая огрызнуться, но, увидев его, вдруг замолчала. Курицу они, конечно, выбросили. Заказали доставку. Но это был прогресс. Маленький, сгоревший, но прогресс. Они провели отпуск в Италии всей компанией: сняли виллу, дышали морем, смеялись, ели пасту, пили вино. Она сидела в своей коляске, и друзья по очереди возили её по мощёным улочкам, а Миша, как всегда, шутил, что теперь у них есть персональный танк. Она привыкла к сочувственным взглядам прохожих — к тем взглядам, которые когда-то вызывали у неё только ярость и желание спрятаться. Илья смотрел на неё и думал, что всё налаживается. Она улыбалась, шутила, снова строила планы. Она даже согласилась забрать кошек обратно — МиуМиу и Мисти вернулись в их дом, и теперь снова спали в её ногах. Илья был счастлив. Он смотрел на этот мир — на их мир — и видел, как всё потихоньку встаёт на свои места. Она больше не лежала лицом к стене. Она ела, смеялась и строила планы. Он думал, что самое страшное позади. Что они справились. Что жизнь снова стала жизнью. Он смотрел на мир и видел свет. Она смотрела на тот же мир — и видела тени.

***

Они стояли в аэропорту и вокруг них гудел поток пассажиров с чемоданами, объявления о посадках сменяли друг друга, а где-то на фоне играла тихая, ненавязчивая музыка. Она сидела в своей коляске, одетая по-домашнему уютно, с рюкзаком на коленях и билетом в руке. Лететь ей нужно было в Россию — навестить Максима, отвлечься, сменить обстановку. Всего на три дня. Илья стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был самый несчастный. — Как ты без меня? — спросил он в который раз. — Кто тебе поможет? Кто тебя встретит? Кто будет рядом, если что-то случится? — Илья, — она подняла руку и мягко коснулась его запястья. — Всё нормально. Макс встретит меня в Москве. Я всего на три дня. Не одна же буду. А ты отдохнёшь от меня. Поспишь нормально. Почитаешь. Может, с парнями встретишься. — Я не устал от тебя, — возразил он, и в его голосе прозвучала искренность, которая всегда обезоруживала её. — Я вообще от тебя не устаю. — Тогда я от тебя устала, — она слабо улыбнулась. — Обещаю привезти тебе матрёшку. Самую большую. Он хотел что-то сказать, но она уже потянулась к нему — подалась вперёд, и он сразу наклонился, чтобы ей не пришлось тянуться слишком сильно. Она обняла его, прижалась носом к его шее, туда, где бился пульс, и замерла. Столько лет прошло, а он всё ещё пользовался её гранатным парфюмом. Тем самым, который она когда-то, много лет назад, оставила у него в номере, и который он потом покупал снова и снова, потому что «этот запах — это ты». Она погладила его по голове — медленно, нежно, как когда-то гладила, когда он засыпал у неё на плече после тяжёлых тренировок. — Я очень тебя люблю. Ты мой самый-самый. Помни это. — Я помню, — он сглотнул ком в горле и поцеловал её в висок. — Возвращайся скорее. — Вернусь, — пообещала она. — С матрёшкой. Он выпрямился, и она, поправив рюкзак, покатила к зоне посадки. Илья остался стоять на месте, глядя ей вслед. В груди что-то сжималось, но он не мог понять, что именно. Он уговаривал себя, что три дня — это ерунда. Что Максим встретит. Что она справится. Что всё будет хорошо. Он смотрел, как она проезжает контроль, как оборачивается на секунду и машет рукой, и махал в ответ. А потом её фигура скрылась за стеклянными дверями, и аэропорт вдруг стал оглушительно громким. Он ещё долго стоял на том же месте, глядя на пустой проход. И где-то глубоко внутри, там, куда он боялся заглядывать, уже зарождалось смутное, необъяснимое чувство тревоги. Он отогнал его. Сказал себе, что всё хорошо. И поехал домой.

***

Илья стоял на пороге квартиры Максима, растрёпанный, с покрасневшими от недосыпа глазами, и его пальцы, сжимавшие дверной косяк, побелели от напряжения. Он выглядел так, будто не спал все эти дни. — Ты точно не видел Василису? — спросил он, и голос его сорвался на полуслове. — Она три дня назад должна была вернуться. Её рейс приземлился, я проверил. Но домой она не приехала. Телефон отключён. Я не знаю, где она. Макс, я не знаю, где моя жена. Максим покачал головой. Он стоял в дверном проёме, заслоняя собой вход в квартиру. — Нет, — сказал он. — Я не знаю, где она. Я вообще не знал, что она в России. Она мне не звонила. Илья заглянул через его плечо, в глубину квартиры. Там было тихо, горел мягкий свет, и откуда-то доносился едва уловимый запах чая с мятой. — Можно войти? — спросил он. Максим виновато покачал головой и чуть отступил, ещё плотнее закрывая собой проход. — Сын болеет. Младенец. Не стоит. Прости, Илья. Илья понимающе кивнул. Он не стал настаивать, не стал давить, хотя внутри у него всё кричало. Он просто кивнул, пробормотал «конечно» и отступил на шаг. Максим закрыл дверь. Щёлкнул замок. И в наступившей тишине он прошёл на кухню, где за столом, у окна, сидела Василиса. Она была в простой домашней одежде, с чашкой чая в ладонях, и смотрела в одну точку перед собой, будто не слышала ни стука, ни голосов. — Что за дела? — спросил Максим, и его голос прозвучал требовательно. — Почему я должен врать твоему мужу? Что такого сделал Илья, что ты от него сбежала? Если он тебя обидел, я с ним разберусь. Серьёзно. Только скажи. Василиса закатила глаза. — Я не сбегала ни от кого. Это не важно. Просто так надо. Я потом объясню. — Василиса! — Я потом объясню, — Она отставила чашку и отвернулась к окну. За стеклом падал снег. Максим смотрел на неё, и в его груди боролись злость, тревога и та самая, знакомая с детства беспомощность, которую он всегда чувствовал, когда сестра уходила в себя. Он ничего не понимал.

***

Ясным утром ноября Евгений Викторович постучался в небольшой гостевой домик на территории его же собственной академии. Он постучал скорее для приличия, чем ожидая ответа, и, не дожидаясь его, повернул ручку. Дверь была не заперта. Он вошёл и с порога заговорил, даже не снимая шапки: — Ты телефон потеряла, что ли? Илья звонит, с ума сходит, ищет тебя по всей Москве. Я ему сказал что ты здесь. Будет минут через тридцать. Ты хоть предупредила бы… Он осёкся. В домике было тихо. Свет не горел, занавески были задёрнуты, и только узкая полоска утреннего солнца пробивалась сквозь щель, падая на пол спальни. Он прошёл внутрь и увидел её. Она лежала на кровати, укрытая одеялом почти до подбородка, и выглядела так, будто просто уснула — красивая, умиротворённая, с аккуратно уложенными волосами и даже, кажется, с макияжем, который она забыла смыть. Плющенко нахмурился и покачал головой, его взгляд упал на лист бумаги, лежавший на прикроватном столике. Ровный, аккуратно сложенный, придавленный её кольцом. Он взял его — просто из любопытства, без всякой задней мысли. Развернул. Пробежал глазами первые строки, и лицо его изменилось. Улыбка, ещё секунду назад тёплая и немного ворчливая, сползла, будто её стёрли ластиком. И холод заполнил каждый угол, каждую щель комнаты, каждую клетку его тела. Бумага дрогнула в его пальцах. — Василиса? — позвал он. — Василиса! Он бросился к ней, схватил за плечи и потряс. Её голова безвольно качнулась, но она не открыла глаз. Не вздрогнула. Не сделала ни единого движения. Плющенко замер на секунду, а потом его охватила паника. Он распахнул шкаф, сбрасывая с полок какие-то коробки, одежду, альбомы. Где зеркальце? У каждой женщины есть зеркальце, должно быть, должно быть хоть одно, хоть маленькое, хоть какое-нибудь. Он нашёл его в ванной, схватил, вернулся к кровати, дрожащими пальцами поднёс к её губам. Задержал дыхание. Секунда. Другая. Третья. Зеркальце осталось чистым. Плющенко отшатнулся, и ноги его подкосились. Он едва удержался, чтобы не рухнуть на пол, схватился за край стола, и стул, стоявший рядом, с грохотом опрокинулся. В ушах зазвенело, в глазах поплыло. Она умерла. К тому моменту, когда к домику подъехала первая полицейская машина, за ней следом скорая, а потом ещё одна и ещё, на территории академии уже началось то, что Плющенко позже назовёт «безумием, которого я не пожелал бы никому». Утренняя тишина взорвалась сиренами, криками, топотом ног. Фигуристы, которые только начинали разминку, высыпали на улицу, кутаясь в куртки. Тренеры выходили из кабинетов, администраторы бросали телефоны и бежали к маленькому домику, где ещё вчера Василиса пила чай и смеялась над какой-то глупостью. Никто не понимал, что происходит. Знали только, что там, внутри, — Бессмертная. И что-то случилось. Что-то страшное. Илья прибыл через несколько минут после полиции. — Нет, нет, нет, нет… — повторял он, гладя её по волосам, по лицу, по плечам, будто пытался согреть, будто верил, что если он будет держать её достаточно крепко, она не уйдёт. — Ты же Бессмертная. Ты же обещала. Ты обещала, что не оставишь меня. Василиса, пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза. Посмотри на меня. Я здесь. Я здесь, я пришёл. Ты слышишь? Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Не уходи. Не уходи от меня пожалуйста. Он целовал её лоб, её веки, её пальцы. Его плечи тряслись, и слёзы капали на её лицо, и он стирал их дрожащими пальцами, как будто это могло что-то исправить. Вокруг домика собирались люди. Полицейские оцепили вход, но толпа всё равно росла. Шёпот, всхлипы, вопросы, на которые никто не мог ответить. Плющенко сидел на крыльце, и ему оказывали помощь. У него случился гипертонический криз — сердце, которое выдержало столько всего, впервые дало сбой. Врач скорой держал его за запястье, считал пульс, говорил что-то про укол, про то, что нужно в больницу, но Плющенко только качал головой и смотрел на дверь. Он не мог уйти. Не мог оставить её. Полицейский, молодой парень с усталым лицом, пытался успокоить Илью. Медбрат, которому нужно было зафиксировать смерть и начать процедуру, ворчал всё громче: — Мужчина, вы должны отойти. Вы мешаете. Мы должны констатировать смерть. Дайте нам сделать свою работу. Вы слышите? Отойдите. Но Илья не слышал. Он обнимал её, прижимал к себе, как самую драгоценную вещь на свете, и не мог отпустить. Не мог поверить и принять.

***

Хоронили её в Москве, на Ваганьковском кладбище. Василиса как-то обмолвилась Стивену что хотела бы лежать в одной земле с Есениным. Она тогда ещё пошутила, что поэты и фигуристы должны держаться вместе, и добавила что-то про рифму и ритм, про прыжки и строфы. Как они к этому разговору пришли, уже не важно. Важно, что Стивен запомнил. Он вообще запоминал всё, что она говорила. Людей пришло очень много. Очень. Фигуристы со всего мира, тренеры, хореографы, журналисты, те, кто знал её лично, и те, кто просто любил её на льду. Толпа текла по аллеям кладбища чёрной рекой, и в этой реке не было ни одного равнодушного человека. Плакали все. Молодые и пожилые, мужчины и женщины, олимпийские чемпионы и новички, которые видели её только по телевизору. Василиса для всех была ангелом на льду — доброй, сострадательной, человечной. Той, кто никогда не отказывала в совете, кто могла обнять после неудачного проката, кто помнила имена всех юниоров, с которыми работала на мастер-классах. Терять её было больно. Невыносимо. Как будто из мира вынули что-то светлое, что-то, что делало его лучше. Гроб несли Илья, Стивен, Миша и Роман. Плющенко и Максим стояли в стороне. У них в тот день руки не держали ничего. Плющенко, всегда такой прямой, такой собранный, сидел на скамье у кладбищенской стены и смотрел в одну точку. Максим, бледный как полотно, стоял рядом с ним, сжимая в пальцах незажжённую сигарету. Родители не приехали. Она бы, наверное, не удивилась. Лиза и Саша в тот момент ещё летели в самолёте — они отдыхали на Мальдивах, а тут такое. Всё бросили, помчались в аэропорт, но расстояние слишком большое, и самолёт слишком медленный. Илья не отходил от гроба. Он сидел на коленях прямо на мёрзлой земле, положив голову на её живот, и плакал. Гладил её руку, и шептал что-то, чего никто не слышал. Он винил себя. Он должен был заметить. Должен был понять. Должен был догнать её в том аэропорту и не отпускать. Он не сберёг. Не уберёг. И эта мысль теперь будет жить в нём всегда. Когда гроб начали заколачивать, Миша не выдержал. Он отвернулся, зажмурился и закрыл уши ладонями, как ребёнок, который не хочет слышать страшную сказку. Айслу, стоявшая рядом, прижалась к нему, и они так и простояли вдвоём, пока молоток не замолчал. Когда гроб стали опускать в яму, Миша не смотрел. Он не мог. Стивен держался. Стоял прямо, с каменным лицом, и только желваки ходили на скулах. Изабо держала его за руку, и он сжимал её пальцы так, что потом остались синяки. Но он держался. Потому что кто-то должен был. На Ваганьковском кладбище, в одной земле с Есениным, теперь лежала она. Василиса Бессмертная. Та, кто не умирала на льду. Та, кто прошла через всё. И та, кто всё-таки ушла — тихо, одна, без прощания. Но не без любви. Любви было столько, что ею был пропитан воздух, земля, слёзы. И этой любви хватило бы на несколько жизней вперёд. Чуть позже, когда земля осела и первые морозы сменились весенней оттепелью, её могилу оформили так, как она того заслуживала. Красивый кованый заборчик, невысокий, изящный, оплетённый живыми цветами, которые меняли каждый сезон. Большая статуя ангела — с её лицом, с её разлётом бровей и знакомой полуулыбкой, — стояла в изголовье, простирая мраморные крылья, будто охраняя покой. Рядом — каменная скамейка, на которой можно было сидеть часами, глядя на облака и вспоминая. И тяжёлая ваза для цветов, никогда не пустовавшая. На памятнике выгравировали фразу, которую она любила повторять: «Сквозь тернии — к звёздам». Слова, которые когда-то были просто девизом, а теперь стали эпитафией. А у подножия, по обе стороны от ангела, сидели две игрушки — Беззубик и Белая фурия. Они были сделаны из прочного материала, чтобы не боялись ни дождя, ни снега, и смотрели на каждого, кто приходил, огромными, вечно удивлёнными глазами. Похоронили её, к слову, в одном из платьев, в которых она выступала, в тёмно-алом, с бархатным корсетом и серебряными булавками, в котором она выходила на лёд в образе вампирши. Она всегда говорила, что это платье — лучшее, что Илья для неё создал. И он не смог бы похоронить её в чём-то другом. Илья продолжил жить. Конечно, продолжил — куда ему было деваться? Он ушёл в работу с головой, да так глубоко, что иногда забывал, какой сегодня день недели. Открыл свой бизнес, основал школу фигурного катания, которую назвал в честь неё и каждый раз, переступая порог катка, чувствовал, как что-то внутри сжимается. Проводил ежегодное масштабное шоу с лучшими фигуристами мира, — посвящённое ей. Он стал президентом Федерации фигурного катания США. Самый молодой за всю историю. Журналисты писали о нём, как о человеке, который сделал себя сам, но он знал: она сделала его. Без неё не было бы ничего. Он часто оставался ночевать у родителей, у них не одиноко, в его доме было слишком пусто, тихо, слишком много её вещей, которые он не мог ни выбросить, ни убрать, ни перестать трогать. Он спал в их спальне, укрываясь её старым свитером, и иногда, просыпаясь среди ночи, всё ещё тянулся к ней, чтобы обнять. В его жизни появились две новые Василисы. Через полтора года после её смерти Айслу родила девочку. Миша позвонил ему и сказал: — Мы назвали её Василисой. Ты не против? Маленькая Василиса Шайдорова росла черноволосой, с большими черными глазами и удивительно спокойной. Через пять лет у Изабо и Стивена тоже родилась дочь, и её вторым именем стало Василиса. Для неё Илья стал крёстным. Стивен предложил ему стать партнёром по бизнесу, и Илья согласился. Миша работал в его академии, помогал ставить шоу, возился с детьми на льду. Они отошли от её смерти. Скучали по ней остро, но радость жизни вернулась к ним. Смех снова звучал в их домах, дети бегали по коридорам, планы строились, праздники праздновались. Они научились жить без неё. А Илья — нет. Он функционировал. Он улыбался, когда нужно. Он работал, выступал, давал интервью. Но внутри, где-то глубоко, всё ещё стоял у того креста на Ваганьковском и смотрел на рассвет. У Миши и Айслу родились ещё две дочки — одна за другой, шумные, хулиганистые, обожали дядю Илью. Стивен снова стал папой — теперь мальчика, спокойного и серьёзного, как он сам. Илья стал дядей, который баловал детей, покупал им подарки, приносил сладости, разрешал то, что запрещали родители. Он возился с ними, катал на плечах, учил кататься на коньках. Но своего дома и семьи у него не было. Ему было уже тридцать шесть, когда Миша заикнулся об этом впервые. Они сидели вдвоём после ужина, и Миша, уже немного пьяный, заговорил: — Илья, тебе пора. Отпусти её. Женись. Детей роди. Ты же сам говорил — девочку и мальчика. Она бы не хотела, чтобы ты был один. Илья тогда сильно с ним поругался. Так, как не ругались они со времён той драки у дома Малининых, когда Роман обоим отвесил по подзатыльнику. Наговорили друг другу такого, что потом оба жалели. Илья кричал, что Миша не понимает, что он не может, что это предательство, что он всё ещё женат и любит ее. Миша кричал в ответ, что он не каменный, что она бы не хотела, чтобы он хоронил себя заживо, что у него ещё есть шанс быть счастливым. Они не разговаривали год. Миша пытался звонить, но Илья не отвечал. В конце концов они помирились — на дне рождения у маленькой Василисы, случайно оказавшись за одним столом. Илья поседел рано — в сорок уже был полностью белый. Для их семьи это было странно: у Романа седина начала пробиваться только ближе к пятидесяти, да и то — редкая, благородная. У Татьяны и вовсе не было ни одного серебряного волоса. А Илья стал белым, как снег, и никто не спрашивал почему. Все знали. Он не дожил до старости. Не захотел. Ему был сорок один год, когда его тело нашли на её могиле. Он лежал, привалившись щекой к холодному мрамору ангела, и лицо его было спокойным. Таким, каким не было уже много лет. В руке он сжимал старую, выцветшую фотографию — их первый совместный снимок, где они ещё подростки, стоят на льду и даже не подозревают, что пройдут через всё это. Рядом нашли записку. Всего несколько строк, написанных его летящим, неразборчивым почерком. Он просил только об одном — похоронить его рядом с ней. Так и сделали, их похоронили рядом — на старом Ваганьковском кладбище. Две могилы, два имени, одна история. И теперь, когда ветер гулял между памятниками, казалось, что они снова вместе — навсегда, как и должно было быть.