I. Ванная [ Пьеро ].

***

      Входная дверь захлопнулась с глухим стуком, наполнив квартиру едва заметным проблеском жизни. Рабочая смена в кофейне закончилась уже как час назад, но последствия её ещё долго будут сказываться на гудящих от долгого стояния ногах. Даже опуская стопу на ровный пол, в пятку отдавало волной жара до самой икры, вымаливая не только о продолжительном спокойствии, но и хорошем уходе. Простого нахождения в горизонтальном положении было бы недостаточно, чтобы снять напряжение с мышц. Тело требовало больше, чем сложившаяся действительность могла дать: горячая ванна, массаж и очень, очень много часов спокойствия.       Поставив сапоги на полочку для обуви, МС стягивает с плеч и тяжелое пальто, аккуратно расправляя его на вешалке. Руки её слегка подрагивали от многонедельного труда, не знающего ни выходных, ни полноценных перерывов. Голова была пуста и одновременно с этим так тяжела, что думать приходилось через силу: выстраивая маршрут до ванной, девушка оставляет вещи в коридоре и плетётся напрямик в сторону маленькой комнатки, не мечтая, но твердо осознавая, что её ждет ближайший час или чуть больше.       Плитка в ванной хоть и старая, но без единого изъяна: ни скола, ни царапины, только ровный ряд рельефного камня бледно бирюзового цвета. На полу — мягкий ковёр, почти воздушный в своей чистоте. Но даже он ощущается под опухшими ногами, как рассыпанный тлеющий уголь. Она морщится, когда погружает босые стопы в белый мех.       Сначала водой наполняется ванная: кипяток поднимает облако пара, постепенно согревая комнату. Обвивает её сгорбившееся над раковиной тело, подобно мягкому пледу окружив теплом и заботой. От ощущения этого, ресницы дрогнули в слабом намёке на блаженство, заставив веки закрыться на несколько преступно коротких мгновений. Вдыхая нагретый воздух полной грудью, она слышит, как едва заметно заскрипела створка балкона за стеной.       Он приходил каждую ночь, она знала об этом. Но знал ли он о том, что больше не скрытен?       Она не слышит его шагов, но отчётливо распознаёт за шумом воды то, как подрагивают его медные колокольчики на колпаках. Его тень скользит по полу коридора, также робко и пугливо, как движется его долговязое тело. Всё это — обман, ведь в каждой реакции тела она отчётливо видела безошибочный почерк высшего хищника. И оттого всегда было так неуютно и одновременно с этим забавно наблюдать, как он изо всех сил старается казаться волком в овечьей шкуре.       Даже сейчас, когда незваный гость медленно наклоняется к дверному проёму, не касаясь приоткрытой двери, чтобы ни в коем случае её не потревожить и не навести на неправильные мысли, она невольно вздрагивает, не способная подавить естественную реакцию организма.       Не произносится ни слова. В этом нет никой необходимости. Она склоняется над раковиной, чтобы омыть лицо водой, смывая макияж с кожи и ресниц. Краска расплывается пятнами, делая её взгляд ещё меланхоличнее, чем прежде. В отражении зеркала девушка видит, как его силуэт в застенчивости колеблется за её спиной, пытаясь решиться на шаг, и в конце концов, нагибается, чтобы проскользнуть внутрь, остановившись в едва ли более, чем паре сантиметров от её лопаток. Его огромные, явно не человеческого происхождения кисти ложатся на её выступы бёдер, пока голова в всепоглощающей любви и нежности прижимается к шее.       От проявленной близости сердце девушки замирает, но вскоре вновь начинает трепетать, как задетая его умелыми пальцами струна: вибрировать и петь оттого, как длинные фаланги в осторожной нежности проводят вдоль бедра, сглаживая напряженные узлы мышц. С её губ срывается вымученный сжатый стон, который говорит больше, чем любая просьба о помощи или прямое указание. Пьеро жмурится, теперь прижимаясь к ней со спины всем телом, аккуратно ведёт другой выше, чтобы забраться ладонью под подол рубашки. Холод его перчатки выстраивает неровную линию от живота до груди, пока не достигнет кружева бюстгальтера и округлости чашек. И только тогда его глаза приоткрываются для того, чтобы взглянуть в отражение зеркала. — …мне очень жаль, — его низкий тембр — бархатное урчание, теряется в шуме воды. Губы единожды касаются вен шеи, чтобы успокоить, а не возбудить. Длинные серебристые пряди покалывают открытые участки кожи. — Вы не должны столько работать.       Ответа не требуется и не ожидается вовсе. Он не сомневается в истинности своего утверждения и, чтобы закрепить это делом, оттягивает бюстгальтер, легко расправляясь с защёлкой, освобождая её грудь для своих ласк. Она не замечает, как и в какой момент верх белья отправляется в корзину: теперь теплый воздух ванной касался её выставленной напоказ кожи напрямую. — Могу ли я? — просьба, в которой сокрыто слишком много для трёх невинных слов. Она не взглянула на него прямо, только сквозь белёсый туман отражения. Её взгляд, спокойный и вымученный, заставляет его грудь болезненно сжаться от сочувствия и тоски. — Можешь.       И более ему не нужно ничего: не медля и не колеблясь, Пьеро охватывает ладонью мягкую округлость её груди, нежно разминая податливую разгоряченную паром плоть. С великой осторожностью, чтоб ни в коем случае не задеть нежной кожи когтями, он вычерчивает подушечкой большого пальца границу ореола её напряженного соска. Другая рука его в таком же медленном танце скользит под пояс брюк. С глухим хлопком поддается давлению последняя пуговица, прежде чем тёмная ткань униформы скатится по длинным ногам к ванному полу.       Сохранять ровный ритм дыхания всё труднее: не с тем, как близко он находится, и с какой искренней любовью перебирает струны её тела. Поддавшись этому чарующему чувству, она вновь прикрывает глаза, прогибаясь навстречу его тонким пальцам. Вслед за брюками исчезает и последний лоскут одежды, оставив её полностью обнаженной и уязвимой. Такой желанной и аппетитной, что собственный разум артиста плывёт от томного вожделения её податливого тела.       Ему хотелось сказать так много в этот момент. Пообещать то, что никогда не сможет исполнить. Взмолиться о её внимании к нему, о крошечной толике ответной любви и, может быть, о совсем слабом и бледном разрешении стать вечным слугой. В тот момент, держа этот хрупкий сосуд в руках, он чувствовал себя совершенно обезумевшим от тоски. — Я люблю тебя, — срывается с языка раньше, чем рациональная часть его успеет пресечь. Задыхаясь от жара, витавшего в воздухе, он склоняет её над раковиной, удерживая её грудь и бедра в крепком, но не лишенном аккуратности хвате. Сохранить, не навредить — говорил голос в голове, отбивая в животном ритме сальсы.       Широким мазком, он ведёт ладонь ниже, пока не достигнет промежности её ног. И, пока пальцы в тягучей неспешности раскрывают половые губы, его взгляд поднимается выше, с чуткостью ястреба вылавливая движение каждой мышцы. Он видит, как жмурятся её веки и краснеют щеки. Как смыкаются полные губы, сжимаясь от застенчивого желания. Она хотела столько же, сколько и он, и осознание этого ударило ему в грудь с такой силой, с какой не били ни люди, ни звери.       Одними только подушечками среднего и безымянного он рисует широкие круги на вершине её клитора, призывая её ноги подкоситься. Он чувствует, как её тело вздрагивает, едва не подпрыгнув в его руках и издав такой сладостный звук, от которого всё внутри него перевернулось в болезненном удовольствии. Этот полный чистоты и невинности взвизг, вызывавший в нём ответное, почти утробное рычание. — Всё будет хорошо, — его дыхание опаляет её кожу затылка, пока он опускает лицо ниже, проводя губами вдоль ровного ряда позвонков. Аромат ванили и сирени щекочет его нос, заставляя невольно улыбнуться: должно быть, домашнее мыло, которым она прихорашивалась. Он запомнит.       Скрывая за каждым поцелуем зубы, Пьеро прикрывает веки в тяжести накрывшего его блаженства. Он чувствует, как скапливается влага на ладони, как поддаётся её тело, но не идёт навстречу. Всё в том же страхе навредить, он прячет когти, едва ощутимо и ненамеренно касаясь ими мягкой кожи её внутренней стороны бёдер.       Она вытягивается в струну, издав судорожное, полное отчаяния скуление, и только тогда он нажимает, остановив движение пальцев. Каждая мышца в её теле — натянутый до предела лоскут, дрожащий и пульсирующий, требующий поймать и удержать. Сохранить.       Последний поцелуй касается изгиба её шеи и плеча, достаточно долгий и горячий, чтобы послать в подкорку сознания примитивный в своей простоте сигнал: «я здесь». Он держит её, не давая рассыпаться, даже когда колени её подкашиваются от волны слабости, а из горла вырывается первый, по-настоящему звучный стон.       С аккуратностью реставратора Пьеро поднимает её на руки, как самую драгоценную куклу, намеренно не отрываясь от её кожи ни на мгновение. Опускает в горячую полную ванну, придерживая затылок, пока вода не достигнет края её тонких ключиц. И только после, с очевидной неохотой отстраняется, ласково стягивая с длинных волос влажную резинку.       Склонившись, артист садится на колени, но даже так, край керамической ванны едва ли достигает линии его груди. Он слишком высокий. Слишком крупный для человеческого мира. — И это всё? — она тихо спросила, не скрыв того, как скромно поднялись уголки её губ. Теперь, когда шум в ушах спадает до тишины, окружавшей их, она почувствовала необъяснимое ощущение пустоты, оставшееся после него. Вальяжно перевернувшись на бок, она складывает руки на бортике, положив щеку на скрест предплечий.       Даже под рябью воды он видит, как изгибаются её формы, заставив внутри него что-то одичало взвыть и сдавить. — Я сделал недостаточно?       Она не ответила. Не тогда, когда он смотрит на неё этими полными хрупкой надежды глазами, будто бы её отрицание в одно мгновение оставит кровоточащий шрам на долгие годы вперёд.       Вместо слов, она протягивает к нему руку, и он, не думая, поддаётся вперёд, позволяя ей ласково огладить изгиб его щеки. Жест столь нежный и интимный, что руки Пьеро сцепились друг в друга на коленях, а дыхание замерло в страхе спугнуть.       Этого было достаточно, чтобы пазл сложился, а дальнейшие действия выстроились в голове чётким планом. Также элегантно и плавно, она опускает кисть ниже, к краю горгеры, чтобы проникнуть под ткань короткими коготками. Ощущение это вызывает в артисте волну стыда и возбуждения. Вздрогнув в плечах, он в ту же секунду распахивает глаза, и пугливо ахнув, отстраняется. — Н-не надо, моя леди… — бормочет едва связно, хотя глаза его, полные живого блеска и искр, говорят другую историю. — Я-я не… — Ты не готов?       Вопрос такой прямой и ошеломляющий, что Пьеро вынужден только потупить лицо в пол. Даже под толщей белого грима, кожа его зарделась в тонком слое багровы. — Я боюсь.       И ванна снова погружается в оглушающую тишину, позволяя признанию тяжело осесть между ними.       Взгляд девушки смягчается, плавно перетекая от его поникшего лица к рукам: к тому, как он сжимает и разжимает пальцы, как едва заметным движением царапает кожу перчаток когтями, как трёт большим пальцем ровную строчку шва.       Всплеск воды заставил его внимание вернуться к желанной фигуре напротив, когда она приняла сидячее положение, чтобы суметь дотянуться до его маски снова. Мокрая ладонь плавно скользит по его щеке, в попытке утешить и унять встревоженные страхи. И в бессилии перед этим соблазном, он снова сдаётся, навалившись на бортик всем телом. — Я знаю, — горячий шепот касается его виска, когда она с нежностью приглаживает выбившиеся из-под колпака пряди. — тебе больше не нужно этого скрывать.       Но прежде, чем он успеет возразить, она стягивает ткань, оголяя под серебристой копной три гранённых угольно-черных рога. Время замирает вместе с биением его сердца. Ужас омыл его с головой, заставив каждую клеточку тела подготовиться к человеческому отвращению.       Но вместо криков и брани, лицо его настигают только теплые губы, в томном, полном ответной любви поцелуе. Её — мягкие и нежные. Его — тонкие и почти отсутствующие в ровной плоскости неестественно шелковой кожи. Он был дураком, раз верил в то, что она увидит в нём человека.       Страх клокотал под кожей, даже когда правда была гротескно обнажена: он был слишком зажат, слишком робок, чтобы сказать хотя бы слово. И только благодаря её присутствию он, вероятно, не попытался сбежать.       Целуя её в ответ, он нерешительно приоткрывает челюсти, позволяя длинному скользкому языку проникнуть в её полость рта. Он чувствует вкус её слюны, не идеальность её зубов, изгиб нёба. Ему хочется зайти дальше, и не в силах противостоять этому желанию, он проникает дальше, обволакивая её язык собственным в хаотичном танце, пока её лёгкие не обожжёт недостаток кислорода.       Грим смазался под влагой, царящей в ванной, маска с треском спала на плитку, обнажив белоснежно-белый диск его лица. В её глазах напротив он видит неозвученную просьбу, и подчинившись ей, покорно, но неспешно стягивает с себя перчатки. За ними следует и горгера, затем пояс, верх и низ, пока он не останется полностью открытым перед ней. Его кожу не покрывают мурашки, вместо них, местами, проступают острые иглы, в тревожном напряжении подрагивающие в ожидании её ответа.       Он монстр. В этом не осталось никаких сомнений. — Моя леди? — и даже голос его теперь кажется совсем другим, нечеловеческим, более звериным в своём акценте и тоне. Но в том, как он смотрел на неё, читалась возвышенность, достижимая не каждому разумному существу.       Она не ответила ему словом, но притянула к себе, побуждая присоединиться в крошечной ванной. И он вновь беспрекословно последовал за ней, по-змеиному плавно скользнув в разгоряченную воду, нависнув над ней. Гладь крошечными волнами облизывала его острые локти, будто бы сама боялась существа погруженного в неё. За упругой кожей МС могла разглядеть темнеющие полосы шрамов, настолько древних и глубоких, что её собственное тело отозвалось болью по пережитому Пьеро страданию. Заметив то, как задержалось её внимание на россыпи ран, он быстро предпочел отвлечь, подняв тонкое, как ветвь иссушенного дерева, запястье. Мягкое прикосновение к её подбородку — этого было достаточно, чтобы она вновь смотрела только на его такое родное и одновременно с этим чужое лицо. — Мне не больно, — говорит одними только губами, но она знает, что это смелая ложь. Не спорит, лишь потому, что желание затмить прошлое выше.       За поднятием её рук следует перезвон капель: обхватив его длинную шею, она вынуждает его склониться к ней, пока его плоская ребристая грудь не соприкоснётся с её. Контраст ошеломляет его, выбивая из колеи на добрые несколько секунд. Он не замечает, как задерживает дыхание, пока носом зарывается в копну её мокрых волос. Инстинкт берёт верх, заставляет его безвольно подчиниться, так естественно вклинившись в пространство между её теперь согнутых ног. Вода плещется волной от движения массивного тела, вырывается за борта прямо на пол. Марает ковер, угол бельевой корзины: но ни он, ни она не обращают на этот беспорядок никакого внимания.       Его напряженный член давит на её промежность, требуя входа. Но Пьеро не решается, не без разрешения и прямого одобрения. Горячая вода — единственный источник облегчения, временное утешение перед тем, как его голову полностью затуманит животная похоть.       Долгий, мучительный скулёж прокатывается по его телу, отражаясь в вибрации груди и шеи, заставляя гладь покрыться мелкой рябью. Он просит всем телом, не способный связать человеческих слов, и она уступает, наконец поддавшись его прихоти. Он чувствует, как мягкие бедра обнимают его тонкую талию, как давит на поясницу скрест в ступнях, и его глаза вновь наполняются какой-то уязвимой открытостью, от вида которой её прошибает волной мурашек.       Широкой ладонью он очерчивает её изгиб бока, пока не достигнет провала перед тазовой костью, с лёгкостью поднимает низ, пока полностью не вытащит из воды. Капли серебряными нитями струятся по её колеблющейся румяной коже. Он видит каждый вдох и каждый выдох, сжатие мышц и содрогание девственной плоти. И это пьянит его сильнее, чем любой алкоголь и наркотик.       Другая его рука скользит к её животу, бережно проминая напряженный пресс, призывая расслабиться. Пальцы ведут вдоль незримых глазу линий, поперёк и вокруг клубков застоялых нервов, отдающихся тягучей, но по-своему приятной болью по всему телу. Она запрокидывает голову назад, сквозь сжатые зубы вдыхая горячий воздух. Он наблюдает с осторожностью и вниманием, прежде чем убедится в её полной готовности к продолжению. Не отпускает ни на мгновение, и даже когда суженная головка его члена касается её входа, сохраняет героическое терпение, чтоб не поддаться соблазну войти до конца.       В томном блаженстве он медленно поддаётся вперёд, не войдя и на треть, но достигнув той уязвимой точки, которая вынудила её изогнуться всем телом и сжать его в мёртвом хвате ногами. Бархатное рычание раздаётся из его груди, обрываясь приглушенным стрекотанием, когда он изнеможённо прикрывает глаза, в тщетной попытке сохранить контроль. Человеческое тело слишком хрупкое — ему приходится напоминать себе этом, читая как мантру до тех пор, пока осознание не выжжет клеймо.       Его губы находят путь к её шее, мягко кусая и оттягивая шелковую кожу. Зубы — иглы, без толики давления прокалывают верхний слой, пустив лишь пару капель крови, мгновенно ударивших по его языку и рецепторам. Чёрные спицы, до сели плотно прилегавшие к его рельефному телу, теперь содрогнулись в крупной вибрации: приподнялись в возбуждении, выдавая внутреннее смятение.       Он начинает двигаться, так медленно и аккуратно, что вода под ними покачивается в такт плавному движению его бёдер. Его член — вытянутый, свободно изгибающийся орган, сужавшийся к концу, покрытый обилием скользкой вязкой смазки, делавший каждое проникновение безболезненной лаской. Каждой клеточкой она ощущала, как далеко он заходит, как глубоко может проникнуть. Каждое широкое поглаживание его конца заставляло её рот открыться, не вырывая, но настойчиво вытягивая звуки из её горла.       Он не только слышал её стоны, но и чувствовал их под своим языком, когда оставлял следы на колонне её горла. Ему хотелось заполнить её целиком: забрать в самом буквальном и неоспоримом смысле, поглотить в эгоистичном желании.       Хлюпанье воды под ними сливается в хаотичную какофонию вместе с заглушающим её голосом и шумом в ушах. Её пальцы впиваются в его волосы, больше не заботясь о нежности, теряясь в переизбытке ощущений. Она держится за него, оставляя полумесяцы от тупых ногтей на его бледной спине: единственные следы, которые он хотел бы оставить навечно.       Его укусы становятся смелее. Рычание громче. Движения резче.       За помутнением рассудка приходит и жар, требующий выхода. Он меняет положение над ней, убрав руку с её живота на холодный бортик ванной. И только тогда позволяет своим пальцам сжаться достаточно, чтобы пустить паутину трещин по керамике. С последним толчком он загоняет себя целиком, вдавив её всем телом в изголовье. Впивается зубами в изгиб шеи, рычит так оглушительно, что даже сквозь удар кульминации её ушные перепонки отдаются острой болью. Её глаза закатываются, дыхание сбивается окончательно, опалив легкие обжигающим жаром. Она чувствует, как живот её наполняется чем-то ещё. Чем-то безошибочно вязким и плотным, вынуждая слегка вздуться от объёма. — Прости, — первое, что он может произнести, всё ещё не вернувший здравомыслия. Он всё меньше похож на циркового артиста: монстр, гротескный и звероподобный, с едва проступающими человеческими чертами. С глазами, полными любви и преданности, пьяно ищущими её. — Тебе не больно?       Он безрезультатно давит голос, пытается вернуть всё как было. Но волосы его растрепались, а мышцы проступили сквозь тонкую бледную кожу.       Не выходя из неё, он опускается ниже, едва не придавив её к дну ванной, с нежностью и чуткостью одаривая поцелуями каждый оставленный в пылу момента укус. Его язык, горячий и тяжелый, зализывает проколы, успокаивает раздражение. Теплое дыхание целует влажные следы. — Я больше этого не сделаю. Я всё исправлю, — он бормочет, искренне боясь отторжения. Не знает и не может понять, что человеческий оргазм обезоруживает. Всё что он видит и чувствует — это то, как ослабевает хват на его волосах. Судорожно боясь потерять этот хрупкий контакт, он льнёт к её руке, прижимается щекой к её горлу, обнимает так крепко, что не оставляет ни единого сантиметра зазора. — Я люблю тебя.       «Не уходи», — остается не озвученным, но ясно витавшим в воздухе. Страх новой волной настигает его и только с движением её руки вдоль его загривка растворяется в нахлынувшем потоке любви. По одному только этому намеку он поддаётся выше, позволив ей обнять его и зарыться в волосы лицом. Он хотел дышать ею, биться сердцами в унисон и разделять каждое мгновение короткой человеческой жизни.