II. Жар [ Арлекин ].

***

      Странно ожидать, что в середине зимы будет стоять тёплая погода. И прежде цирк заносило в такие регионы, где снега вываливало за один день больше, чем в некоторых странах за сезон (да-да, жаркие города Испании, речь идёт про вас). Арлекину стоило учитывать это, прежде чем выбираться в город под покровом ночи в одной дохлющем пальтишке. Он не просто замёрз, он окоченел настолько, что глаза его щипал уже не мороз, а натуральные слезы, выбитые низким градусом, ветром (не то, чтобы сильным, и тем не менее) и долгим путём (справедливости ради, жилой комплекс МС располагался не так уж и далеко от окраины, но под давлением остальных факторов даже такой маршрут ощущался непреодолимым).       По прибытию на место, Арлекин совсем не выглядел на свой образ и имя: злющий, заплаканный и, кажется, забывший все внятные причины того, почему он здесь. Артист окидывает взглядом ровные ряды балконов, останавливаясь на нужном: второй этаж, тот, чья дверца сейчас плотно закрыта и, кажется, вовсе пристыла к раме. Подавив вскипевшее в груди раздражение, он пытается вернуть себе прежнее беззаботное обаяние.       Поскользнувшись на покрытом тонким слоем инея ограждении, выругивается себе под нос, поражаясь несвойственной ему неуклюжести, и буквально вваливается на балкон, заставив что-то на кухне в квартире сгрохотать в ответ. Ни одно его появление не было таким… Незапланированно шумным!       Когда он поднимается на ноги, оттряхивая от снега, грязи и ещё Бог знает чего ткань одежды, створка открывается по велению хозяйки квартиры. Его взгляд смело скользит от её ступней, укутанных в шерстяные носки, до ошеломленного лица, вокруг которого в насмешливой пародии на ореол теперь торчали волосы. — Привет! — на его лице расплывается коварная ухмылка, будто бы в этой встрече не было ни одной странности. Впрочем, была ли в присутствии Арлекина хоть когда-то нормальность? — Напугал?       Девушка успевает только дважды моргнуть и рот открыть, как внимание незваного гостя тут же переключается за её спину. Ему не приходится ни склонить корпус в бок, ни вытянуть шею, чтобы увидеть некий заманчивый предмет в её интерьере, в мгновение ока завладевшим всем его существом. Она видит, как зелёные зрачки его (это ведь были не радужки?), досели округлые и маленькие, в миг сузились до тончайших иголочек, воткнувшись куда-то сквозь неё. Это вызывает в человеческом теле необъяснимую волну мурашек, такую, которую, вероятно, испытывают на себе грызуны, попавшие в поле зрения хищных зверей. — Что это? — он прерывает заминку первым. Бестактно и нагло, в своей шутовской манере. — Где? — она оглянулась через плечо.       Квартирка официантки была маленькой: не с размером спичечного коробка, но очень стремящейся к оному. Ничего лишнего ни в мебели, ни декоре: кровать, пара тумбочек, стол, стулья и шкаф. Телевизор гудел напротив незаправленной постели, выступая самым ярким источником света в, вообще-то, темной комнате. Ковер на ламинированном полу, вытянутая ваза в углу с уже высушенными цветами (от коих нос Арлекина неприятно щипало противно знакомым запахом. Ох, Пьеро! Когда-нибудь он настучит Шуту за твои проделки!) и некая белая коробочка с сеточкой в «брюхе». — Ну как «где»! Вот же, — артист не входит, а влетает в теплую комнату стрелой, присев прямо у этого странного, источающего обжигающий жар устройства.       Не ждёт ни ответа, ни объяснений: сразу руки тянет, раскрыв ладони у той части железного зверя, у которой отчётливо чует наибольший градус тепла. Кожу, даже под тонким слоем перчаток, приятно защипало. Жмурясь, как сытый кот, Арлекин стягивает и перчатки, и пальто (по-свински бросив на пол рядом с собой). — Это обогреватель. — Тц, стоило догадаться, — он вздернул плечами, но не оглянулся. — Ты замерз? — Нет.       И теперь уж пришла очередь девушки прятать тень улыбки на лице. И слепому была бы видна очевидная ложь в словах циркача. Но спорить с ним? У неё не было на это ни сил, ни времени.       Оставив гостя в покое, она прошествовала на кухню, возвращаясь к остаткам ужина. Взгляд её плавно скользит от грязной посуды, сваленной в раковине, на стол и скатерть. Тогда-то голову посещает детская в своей глупости мысль. — И перекусить не хочешь? У меня остались кексы с трюфелем.       В ответ звучит только насмешливый фырк. — Это те, над которыми Пьеро пыхтел несколько дней назад? Нет, спасибо. Не люблю сладкое.       И, выдержав ощутимую паузу, ещё тише и мрачнее добавил: — …особенно такое приторное.       Отрицательный ответ девушку совсем не расстроил. Она знала изначально о том, что Арлекин откажется от десерта. Обмен репликами нужен был только для того, чтобы отвлечь его от телодвижений на кухне. Так что, когда она снова пересекла порог комнаты, чтобы дойти до шкафа, он не повел и ухом. Даже колокольчики на его шутовском колпаке висели в безмолвии. — Наклонись! — говорит, заставив его оглянуться, а не склониться. И зря! Потому что на голову его тут же мягко ложится часть одеяла. — Что ты… — Наклонись, говорю.       И в этот раз, то ли подзуженный любопытством, то ли… Впрочем, нет, это совершенно точно не было усталое подчинение, он наклоняется вперёд, едва не припав грудью к меховому ковру, теперь с язвительным скептицизмом наблюдая за тем, как чудачит хозяйка квартиры. Её бледные руки даже в полумраке комнаты едва заметно подсвечивались на фоне холодной и неживой мебели. То, как она заправляла одни концы одеяла в подножие кровати, а другие прятала у шкафчика с телевизором. Теперь над артистом и обогревателем был самый настоящий толстый навес, не пропускавший через себя ни синий свет монитора, ни блеклый свет с кухни.       На том не закончив, она снова огибает причудливую конструкцию, теперь заходя за спину мужчины, чтобы натянуть ещё одну простыню, но уже в качестве стены. — Ты пытаешься меня запереть? — он усмехнулся, но даже в этой короткой реакции явственно проступают нотки волнения. Просто неприятная ассоциация. — Не совсем. Ты что, никогда в детстве не строил домиков из одеял и подушек?       Вот тут-то он и умолк, совершенно искренне растерявшись. — Нет…? А должен был?       Она только прыснула со смеху, как бы в наигранной строгости покачав головой. — Все дети это делают. У тебя не было детства?       Он закатил глаза, также выразительно, как она погрозила ему пальцем. Улегшись на живот, Арлекин подпирает щеку ладонью, с ясно читаемым пренебрежением к человеческим повадкам наблюдая за её попытками возвести вокруг него не то «домик», не то «гнездо». И почему-то только от последнего сравнения в нём разгоралось приятное чувство семейного уюта. Впрочем, быть может, дело было и не в ассоциациях вовсе. Быть может, причиной тепла и вдруг опустившейся на него лени стала духота и жар, усилившиеся после появления одеял и простыней. Даже сейчас, не сводя туманного взгляда с кудахчущей над ним девушки, он не мог занять свой ум ничем другим, кроме примитивного наблюдения, считывая каждое движение её рук, языка тела и мимики. — …не у всех было миленькое и беззаботное детство, котёнок, — выскальзывает с его уст вместе с раздвоенным языком, едва заметно мелькнувшим на вдохе. — да и быть строителем я никогда не стремился.       Она замирает, затянув последний узелок уголка. Опускает голову на вальяжно расположившегося под навесом артиста, и вдруг ощущает какое-то колющее сквозь сетку нервов беспокойство на грани панического ужаса. Заметив эту реакцию, открыто отразившуюся на побледневшем лице, Арлекин ухмыльнулся. — Что случилось? Ракурс неудачный? — Мне показалось… — она запнулась так и не закончив.       Ком встал поперёк горла, а глаза ни в какую не желали менять объект концентрации внимания. И чем дольше она на него смотрела, тем меньше видела циркового шута: его белая маска отчего-то именно под таким углом казалась совсем нечеловеческой. Чёрный разрез для глаз, тонкие зрачки и губы, застывшие в ожидающей вердикта улыбке. — …когда-то очень давно, я с родителями ходила в поход, — начала издалека она, надеясь, что к тому времени, как закончит, обретёт силы говорить ровно вновь. — в горы. — И там ты тоже строила палатку из одеял? — Нет, я не к этому, — она неловко усмехнулась, наконец сумев спрятать взгляд где-то в углу навеса, который всё меньше напоминал детскую попытку воссоздать импровизированный домик. — Я случайно наткнулась там на скопление камней покрытых мхом и зарослями.       Он промолчал, теперь с подозрением щурясь. — Между ними было много щелей и зазоров. Из некоторых текла холодная вода, но большинство просто пустовало. Только в одном из них я наткнулась на… — она делает короткую паузу, чтобы набрать воздуха в легкие и найти смелость вновь посмотреть на него. И он, будто бы прекрасно осознавая причину её тревоги, намеренно показывает кончик языка снова. — …змею.       С шипящим сквозь зубы удовольствием, Арлекин захихикал. Да так, что даже плечи его содрогнулись. — Ох, я понял. Это ты сейчас меня деликатно назвала гадом? Как некультурно и грубо с твоей стороны, мэм… — Н-нет! В смысле… Да, но… Не гадом, я имела в виду…       Он прервал её тем, что снова вынул раздвоенный ярко-зелёный язык. Явно играючи, он пару раз заставляет его повибрировать на змеиный манер, прежде чем скрыть за губами. — Прекрати! Это правда очень жутко! — она отступает на полшага, невольно руками плечи обняв. Потирает кожу, в бессмысленной попытке согреться в и без того теплой комнате, и остро ощущает наплыв тревоги с примесью первобытного возбуждения. Инстинкт «бей или беги» во всей красе. — Но я ничего не делаю. — Ты делаешь! Ещё как делаешь! — Нет же! Смотри, даже руки чисты. — Да не руками! — А чем? — Языком своим!       Он снова заливается ядовитым хихиканьем, уже не в силах лежать смирно. Небрежно смахивает кудряшки со лба, заставив шапку залиться перезвоном медных колокольчиков. — Было бы лучше, если б я его убрал? — Почему он вообще у тебя зелёный… — Часть образа! — Образа пресмыкающегося?! — Только если в контексте пресмыкающегося перед Шутом. Ты бы знала, каким строгим и скучным «родителем» он бывает! — он прыснул, закатив глаза. Впрочем, и это высказывание было ложью: он ни перед кем не пресмыкался. Никогда в жизни.       Однако, чтоб поубавить накалившуюся между ними обстановку, Арлекин меняет положение. Что за змея такая, если не лежит на брюхе? С таким подтекстом, он переворачивается сначала на бок, а затем и на спину, раскинувшись по полу по-хозяйски нагло. — Так лучше? — …не шибко, если честно…       Он снова закатил глаза, но более ничего менять не стал. Пусть борется со своими страхами сама. Тем более, что он к ним имеет исключительно косвенное отношение. — У тебя что-то брякнуло. — А?       Она указала на свою голову, рисуя пальцем очертание его головного убора. И, когда до него дошел смысл её слов, артист кисло хмыкнул. — Это бубенцы. Бубенчики. Я в них хожу всё время с нашего знакомства, но спасибо, что заметила хотя бы сейчас. — Нет! Я не об этом, — она нахмурилась, опустившись на колени. С такого ракурса ему открывался весьма заманчивый обзор, от которого с губ сорвался многозначительный присвист. Его она, к его великому сожалению, проигнорировала, вместо этого опустив одну из рук на зелёный колпак. Тонкие пальцы безошибочно нашли что-то тяжелое и неподдающееся давлению внутри, отчего уже лицо Арлекина исказилось от секундного шока. — вот тут. — Воу, полегче! — первой реакцией его тела было девицу оттолкнуть. Оставить в тайне то, что крылось под костюмом. Но потом… Потом под корку сознания забралось более заманчивое предложение. — Тебе так хочется найти продолговатый предмет под моей одеждой? Тогда ты начала не с того места, дорогая.       Ему не нужно было видеть, чтобы узнать о том, как зарделись её щеки. Он чувствовал это по тому, как потеплело её лицо. — Ты не человек, — вердикт звучит прямо, как удар молота по голове. Но артист не смутился. — Ну, да. Я не человек, ты права. — Так просто? — А я должен был отрицать очевидное?       Она умолкла, вдруг почувствовав себя неловко. И он, воспользовавшись этим временным затишьем, поднял правую руку, чтобы погладить сгибом коготка её живот от пупка до груди. — Будь добра, повысь мощность своего разогревателя. У меня ноги замерзли. — Обогревателя, ты хотел сказать? — Да-да, печки.       Девушка вздохнула, глянула единожды на довольную морду «совершенно точно не пресмыкающегося», и поддалась вперёд, встав на четвереньки, чтобы дотянуться до сокрытого в другом конце импровизированной норы (теперь это совершенно точно не домик) устройства. Арлекин, в свою очередь, терпеливо лежит, ни единым движением мышц не выдавая своего напряжение. То ли взаправду в «змеиную» роль вжился, то ли побаивается собеседницу спугнуть. Наблюдает, как прогнулась её спина в компрометирующем положении, как затаилось дыхание от излишне теплого и душного для человеческих легких воздуха.       Звучит звонкий щелчок: показатель регулятора поставлен на самую высокую степень. Она убирает запястье от печи, уже намереваясь отступить назад и выползти обратно в прохладу комнаты, как внезапно с неустойчивых четверенек её сбивает крепкий хват. Изогнувшись, Арлекин придавил её к полу, надавив всем телом сверху. Впился зубами в шею не больно, но так внезапно, что девушка в первичной реакции тела оцепенела, на мгновение действительно поверив в то, что оказалась схваченной змеёй.       Острые клыки артиста только в шутливой манере кожу ущипнули, после чего он отрывает лицо от её шеи, чтобы полюбоваться перепуганным до смерти выражением. — Ты даже не попыталась вырваться, — подмечает он, осклабившись. — смирилась с позицией жертвы или просто тайно желаешь быть съеденной?       Она не находит слов для ответа. Плотно прижимает руки к груди, пока взгляд бегло пытается найти на тёмном фоне навеса очертания силуэта мужчины. Видит только то, как сверкают его изумрудные глаза. Но ведь этого недостаточно, чтобы знать, какой шаг он предпримет следующим! — Это не смешно… — Никто и не смеётся! Я вполне серьёзно намерен тебя съесть.       Она как-то несмело фыркает, пытаясь выразить своё недовольство. Но ему это безразлично совершенно. Её слабые попытки руки разогнуть также не увенчались успехом: каким бы худым артист не выглядел, в действительности он оказался неподнимаемо тяжелым. Подавляя её сопротивление в переносном смысле и буквальном, он прижимает её руки обратно к груди, принуждая лежать смирно. — Теперь ты знаешь мою тайну и я просто не могу оставить тебя в живых! Ничего личного, котёночек. Это вопрос безопасности цирка. — мурлычет он, но звучит это слишком фальшиво, без вибрации и мягкости в тоне.       Что-то холодное, почти ледяное в сравнении с заряженным воздухом под навесом, скользит вдоль её оголенной икры выше к колену. Оно упругое и сухое, но от контраста температур обманчиво представляется влажным. — Последние слова, котёночек? Что-нибудь прощальное для папы и мамы? — Фу, что это?! — Мама и папа? — Нет, у меня на ноге!       Он усмехнулся, и невидимая в темноте конечность завилась кольцами вокруг её ноги сжав плотнее. — Это я.       По спине пробегается табун мурашек, а из горла раздаётся полный омерзения и ужаса визг, приглушенный только сомкнутыми губами. — Я вижу, ты в восторге. — Прекрати! — она взмолилась, извиваясь под ним. — Мне страшно! — Я ведь ещё ничего не сделал, — он смягчается достаточно, чтобы дать ей вдохнуть полной грудью, но не сдвигается ни на миллиметр в сторону. К одному продолговатому отростку присоединяется другой, обвив уже вторую ногу. Скруглённый наконечник первого осторожно мажет выше, забравшись под короткие шорты. Из её горла вырывается сдавленный писк, не то невольного возбуждения, не то первобытного ужаса. Что бы это ни было, он ясно считывал повышение адреналина в её крови. — ты сама в этом виновата. Пригрела змею на груди, а?       И хихикает снова. Так мерзко и злорадно, что ей тут же захотелось его по лицу ударить: что угодно, лишь бы стереть его самодовольную рожу. — Справедливости ради, на такой груди грех не пригреться, — не унимается он, отвлекая её, пока продолговатые и, вероятно, бескостные конечности стягивают с неё и без того скудный остаток одежды. Низ домашней пижамы пропадает первым, затерявшись где-то в темноте их импровизированного гнезда.       Отсутствие понимания и внятной видимости обострили все её органы чувств. Да что там органы чувств, каждую клеточку тела вообще! Оттого вздрагивать приходилось даже при касании воздуха к её шее, когда он просто дышал рядом. Посему не удивительно, что когда третье (Господи, сколько их там у него?) щупальце плавно и отвратительно естественно скользнуло между её ног, без капли стеснения облизав своей гладкой поверхностью её оголенные половые губы. — А-Арлекин-- — Да-а? — голос раздаётся совсем близко к её уху, горячий воздух опалил чувствительную тонкую кожу. — О, не стесняйся. Никто нас не увидит.       В шорохе одежды зазвенели колокольчики. Стянув с себя колпаки, он ничуть не изменился: сквозь тьму навеса она видела очертания чего-то плотного и скругленного за его каскадом кудрей. Вслед за головным убором последовала и маска, глухо упав на мягкий ковер и затерявшись под его складками одежды.       И, ох, как тяжело было понять, что вообще теперь было над ней! Где проходила грань иллюзии и начиналось очертание его тела? Она все ещё могла видеть острые тонкие плечи, длинную шею, широкую улыбку, серебряным полумесяцем воцарившуюся на его лице. Но во всём этом было что-то не так. Ощущение неправильности горьким грузом осело под грудью, заставляя бояться самым диким животным ужасом. И он, похоже, прекрасно сознавая это, упивался каждой каплей её примитивного страха.       Прильнув к её оголенной груди, он позволяет ей почувствовать пластичные точки усыпавшие его кожу. Они холодные, колючие, острые в краях, как чешуя рыбы или водной змеи. Её живот инстинктивно сжимается, пытаясь избежать контакта, но он не отступает, заставив почувствовать как уже его собственные натянутые мышцы движутся под толстой шкурой. Их движение отпугивающее и отторгающее вначале, начинает разжигать в ней естественное человеческое любопытство. Видя это в том, как замедлился ритм её сердца, он отпускает её руки, склоняя к изучению.       Хрупкая женская ладонь осторожно опускается на чужой бок, плавно ведя всё ниже и ниже, пока, как ей казалось, не достигнет кончиками пальцев выступа бедренной кости. Её отсутствие заставляет её дыхание на мгновение сбиться.       Она размыкает губы, желая задать вопрос, но он прерывает её. Взяв за запястье, отводит куда-то под него, пока её пальцы не наткнутся на два влажных отростка, отдаленно напоминавших по своей плотности «щупальца» державшие её ноги. — Это не они, — словно прочитав её мысли, улыбается Арлекин. — подумай ещё раз.       И, как только осознание приходит к ней, она в ужасе поднимает взгляд на его хищное лицо. — …почему их два? — Почему у человеческих женщин только две груди, а не шесть пар?       Его неуместное остроумие заставляет её нахмуриться и насупиться. Не выдержав этого вида, он наклоняется, чтобы шутливо прикусить её шею снова, вынуждая запрокинуть голову назад. Каждый его «поцелуй» оставляет на коже ряд тонких следов от клыков. Таких крошечных, но глубоких. — Расценивай это как дополнительную стимуляцию и не задавай лишних вопросов, — шипит он, пробивая её на дрожь. Её ногти, в попытке найти константу, впиваются в его бока. Мышцы под шкурой единожды вибрируют в ответ, прежде чем снова натянуться в напряжении. Вслух, монстр не обронил ни слова.       Плавным движением вперёд, он легко входит в неё только одним стержнем, пока второй, подчиняясь ритму бёдер, скользит вдоль губ о клитор. С уст девушки срывается вдох: он был прав, даже если врал или выдумывал. Это ужасно стимулировало, заставляя весь страх принесённый адреналином перетечь в возбуждение.       Не останавливаясь ни на мгновение (ведь в этом, как он считал, не было никакой необходимости. Она не должна была привыкнуть ни к ощущению его нахождения в ней, ни к тем более его размеру), Арлекин обволакивает её тело кольцами щупалец. Затуманенный рассудок едва мог отделить одно от другого, и в моменте ей почудилось, будто все эти свободно скользящие по коже ленты являются одной огромной конечностью. Затем, ей померещилось, что их больше десятка. Иль может вовсе больше сотни? Они были повсюду: от щиколоток до шеи, разбросанные в каком-то своём собственном гармоничном порядке, пульсируя и извиваясь, проминая горячую плоть под собой в попытке разогнать кровь по венам.       Одно из них (или всё-таки двое?) достигают её грудей, проскальзывая по выемке между ними, закручиваясь вокруг выступов, нежно сжимая и двигаясь. Холодные концы обводят ореолы затвердевших сосков, сжимая до россыпи искр под веками. Она изгибается в пояснице, собирает под ногтями приподнявшиеся в возбуждении чешуйки его продолговатого тела. Их острые формы режут пальцы, мягкий живот и грудную клетку, но даже эта боль мимолетна, оставляя после себя крошечные алые царапины и ошеломляющее ощущение эйфории.       Её ресницы затрепетали от приближающейся волны оргазма. Всё тело безвольно содрогнулось, умоляя об освобождении, которое он был готов ей отдать с неизменной улыбкой на бледных губах. Прильнув к её израненной шее, оставляя широкий мазок языком, он кусает её мочку уха, потянув на себя, пока каждое из его щупалец крепко сдавливало её конечности. Она оказалась полностью обездвижена, повержена в капкане его тела. Тонкий стон прорезает тишину спальни, пока он наполняет её утробу, крепко удерживая в одном положении. Перекрыв кровоток, она чувствует с приходом кульминации легкое онемение, холод, покалывающий в кончиках пальцев и тех местах, где его мышцы вплотную прилегали к её, едва не доводя до ломоты в костях.       С его уст не сорвалось ни звука, но по тому, как осели взъерошенные чешуйки стало ясно, что произошедший между ними процесс нисколько не оставил его равнодушным. Медленно и неохотно открывая челюсти, он отпускает её, расплетая кольца. Его язык снова показывается из-за губ, но в этот раз не для того, чтобы попробовать вкус её кожи. Раскалённый воздух совсем его разморил. Разнежил так, что даже ядовитой шутки о том, какой помятой девушка осталась в его руках, не проскочило.       Сквозь шум в ушах, она слышит, как зашелестела ткань сброшенной одежды. С усилием приоткрыв левый глаз, она разглядывает в темноте грациозное движение теней вокруг неё. Что-то теплое скользит так близко, прямо под ней, прежде чем их разделит уже знакомая мягкость ткани. Арлекин сворачивается рядом с ней, обняв хрупкие, покрытые розовеющими полосами следов плечи. Его голова (или уж вернее будет сказать, морда?) находит пристанище на её боку, там, где под тонкими рёбрами всё ещё слышно колотится сердце. — Напиши мне завтра, — шипит он, не открывая глаз. Один из его массивных рогов навис в опасной близости от её щеки. — Хочешь повторить? — она хрипло усмехнулась, не до конца уверенная в том, действительно ли захочет повторить этот опыт снова так скоро.       Он приоткрывает веко, и даже во мраке «домика» из одеял она видит, как двигается помутнённый слой на его глазу. Должно быть, мигательная перепонка. — Хочу модель твоего нагревателя.