III. Помощь [ Шут ].

***

      Пробраться на территорию цирка не привлекая лишнего внимания, в теории, казалось не такой уж и сложной задачей. Однако, проблемы начались с самого начала.       Минуту другую мужчина в шляпе, именуемый Билетёром, рассматривал протянутый ею ранее билет. Прокручивал его между пальцев, сначала лицевой, а затем и тыльной стороной. Многозначительно молчал. Потом взглянул на неё из-под полей шляпы в, как ей показалось, хитром прищуре, и наконец пропустил внутрь площади. Ещё долго после ухода от главного входа её не покидало ощущение слежки: как движутся тени по ткани шатров, как взвизгивают голоса посетителей в гомоне музыки. И всюду ей в спину чудился чужой взгляд, берущий жгучим клеймом между лопаток.       Затем она достигла того, что было целью изначально — траурно чёрного навеса, к которому выстроилась не менее длинная очередь, чем с главного входа. Люди, впрочем, в этом ряду были совсем другими: закрытыми с ног до головы, высокими и какими-то беспокойными, будто бы пришли совсем не за шоу. И прежде, чем она успеет вглядеться в их лица, на голову её падает мешок. Удавка душит шею: недостаточно, чтобы убить, но перекрыть кислород до того момента, пока сознание не погаснет.       Она опала в чужие руки, как сорванный с ветви лист: плавно и мягко, без единого намека на сопротивление.

***

      Даже когда разум начал возвращаться к действительности, картина перед глазами продолжала плыть и разваливаться на составные части. Тьма — вот, что окружало её и справа, и слева, и впереди, и за спиной (как она полагала, повернув голову в бок). Огромное пространство в котором она оказалась напоминало манеж. Она же в нём, выступала центром, восседая привязанной к стулу. Единственный прожектор находился где-то под потолком шатра и светил так тускло, что лучи его не достигали даже макушки её головы. — …acho que desta vez foste longe demais, Ratinho, — голос мягкий, бархатный в своей утонченности, разливается по площадке, как пряный мёд по тарелке. Он звучит сразу отовсюду и нигде, заставляя её взгляд блуждать по нечётким объектам вокруг в безрезультатной попытке обнаружить говорящего. — сидите смирно, представление ещё не началось.       Её сердце замерло, колени прижались друг к другу. Разум рисовал картины грядущего номера (на выступлении Пьеро она прекрасно лицезрела, как обращаются с вполне себе живыми «помощниками», участвующими в шоу): должно быть, артист решит пронзить её метательными ножами. Иль накормит ими же, посчитав это решение более интересным способом разнообразить программу.       Верёвка жжёт запястья, оставляя алые следы на бледной коже. От страха кровь отливает от пальцев, холодеют руки и ноги. За барабанным стуком сердца она боится не услышать его слов. — Должен сказать, я впечатлен тем, как ловко Вы всё это время крутились у нас под носом оставаясь незамеченными, — продолжает голос неизвестного. И чем явственнее обнажает интонацию и тембр, тем чётче в её памяти выстраивается образ конкретного артиста.       У себя в голове, она начинает перебор вариантов.       Пьеро вообще не говорил. Арлекин говорит громко, торжественно, оставляя в каждой фразе едкий ядовитый осадок. Доктор говорил сухо, низко и тяжело, как будто беспристрастно зачитывал необратимый диагноз пациенту. Билетёр — учтиво и вежливо, ограничиваясь минимумом фраз. А этот… Этот говорил так, будто весь цирк лежал у его ног. Да что там цирк? Всё человечество. И хоть слова его оставались исключительно почтительными, с использованием самых грациозных нот, сквозь пелену лживого отыгрыша ясно проступала глубоко укоренившаяся ненависть к чему-то. По предположению девушки, ко всему роду человеческому. — Шут? — Ах, Вы меня узнали, — он, кажется, улыбнулся одними только глазами, и перед собой она узрела то, как в коварном озорстве сверкнули два лавандовых огонька. — этого стоило ожидать.       Она делает глубокий вдох через нос, пытаясь сохранить самообладание и ясность ума. Ситуация, разумеется, патовая. Но сдаваться и молить о прощении было бы проигрышной стратегией. — И всё же, — он снова начинает. — мне в крайней степени любопытно знать, что стало истинной причиной Вашей… Заинтересованности?       Ритмичный перезвон колокольчиков звучит три раза, и вторят им постукивания каблуков. Теперь она видит его силуэт, всё ещё сокрытый в непроглядной тени, но вполне отделяемый от общей массы убранства шатра. — Дело ведь отнюдь не в пропажах людей.       Она несмело кивает. Так коротко и быстро, что со стороны может показаться, будто шею её скорее защемило или дёрнуло.       Глаза Шута вспыхнули коварным огоньком: смягчились черты лица сокрытого в полумраке шатра, проступила улыбка в губах. — Ох, теперь я вижу.       Звучит ещё пара шагов, прежде чем в поле зрения выйдет его фигура. Теперь целиком и полностью: высокая, стройная, статная. В отличии от прочих членов труппы, он выглядел неестественно в своём амплуа «балаганного персонажа». Не читалось в нём ни забавы, ни колкой иронии, только скрытая угроза, ясно проступающая сквозь толщу ткани и грима.       Он остановился в меньше, чем полуметре от неё. Достаточно близко, чтобы она почувствовала тепло его тела — более горячего, чем человеческое. И осознание этого побудило её сердце ускорить свой ритм. Он следил за ней внимательно, улавливая каждое содрогание ресниц и остановку вдоха. В конце концов, после удушающе длинной паузы (или так только казалось), глава цирка протягивает свою тонкую кисть, чтобы элегантно и ловко вытащить из её внутреннего кармана куртки скромный блокнот. Огрызок карандаша вываливается из сердцевины, сгрохотав о пол под его острыми носками. — Это не… — она почувствовала ледяной пот, проступивший на коже, когда он всё с тем же многозначительным хладнокровием пробегается взглядом по строкам на листах. Уголки его губ поднимаются выше, глаза щурятся. Увиденное в тексте заставило его пересмотреть свой взгляд на пленницу. — Как интересно.       Она зарделась, теперь взаправду желая, чтобы её убили на месте, ибо на дальнейшие (возможные) вопросы у неё не было заготовлено ни единого внятного ответа.       На её счастье, Шут ничего не спросил, только с ленивой безмятежностью перелистнул страницу пальцем другой руки, ни на мгновение не прекращая улыбаться. — Никогда не думал, что вашему роду будет это интересно, — тянет он, упиваясь видом её разгорячённого стыда. — я думал о худшем, но Вы превзошли все мои ожидания. Гордитесь, ведь Вам удалось меня удивить.       Тихая усмешка отозвалась в его груди вибрирующим мурлыканьем, когда он захлопнул блокнот и убрал его за спину. Наклонился к девушке, едва не касаясь бледной щекой её щеки. — Bravo.       Она чувствует, как его теплое дыхание щекочет открытую кожу шеи. Каждый волос содрогается от этого ощущения, мурашки спускаются до поясницы. Он не сделал ровным счётом ничего, чтобы вызвать столь сильную реакцию тела. И мысль об этом отозвалась тугим узлом внизу живота.       Взгляд пугливо мечется куда-то в сторону, но ненадолго. Холодные, почти ледяные пальцы касаются её подбородка, принуждая вернуть всё внимание к нему. Острые серповидные когти даже под тканью перчаток царапают её щеку в намёке слишком громком для слов.       Что-то скользит по её внутренней части бедра, игнорируя существование джинс. Что-то, что имеет грубые края и неравномерную фактуру. Подсознательно, она пытается прислушаться к ощущениям, чтобы понять, что происходит вне поля зрения, но сжатие на нижней челюсти вновь отрезвляет её. — Не отвлекайся, — не просьба, приказ, дополняемый фиолетовой вспышкой, отразившейся за её веками. Она чувствует опьяняющее головокружение, и уже не в силах отвести взгляда от глаз напротив.       Мягкость в теле — слабость, нечто похожее на онемение, но сквозь него она чувствует слишком много. Это нечто, что ползло выше по её бедру, теперь добралось до сгиба талии, в возбуждающей медлительности стягиваясь поясом. Это — вероятнее всего, верёвка. Но тугая и крепкая, не такая, что стягивает её запястья.       И словно прочитав её догадку, Шут согласно кивает. — Это всё, что ты видишь?       Она молчит, и только после пары секунд растерянности ощущает изменение. Касание. На этот раз не предмета, а вполне живых рук. Где-то спины, выше лопаток. Сквозь туман опьянения, она чувствует, как тонкие пальцы неизвестного скользят по её загривку и выше, до самого затылка. Как острые когти царапают кожу головы, пока зарываются в волосы. Как рассыпается до сели собранная шишка. Он тянет её, вынуждая запрокинуть голову назад, подставить уязвимое горло.       Подушечки пальцев ведут вдоль вен, как по грифу струнного инструмента. Но ни единого звука девушка не произносит, сохраняя стоическое, балансирующее на грани паники и возбуждения молчание.       Она не видит: не видит ничего, кроме маски перед лицом, но вся её сетка нервов ощущает каждое колебание воздуха. И это гораздо больше, чем может увидеть человеческий глаз.       Холод облипает сначала её бок, потом грудь, живот, бедра. И в этот момент к ней приходит осознание — одежда исчезла. Вслед за ним: когда и как много? Она испарилась, растаяла, как первый снег по весне. И ей внезапно захотелось опустить голову, чтобы убедиться в правдивости этого миража. — Нет, — звучит ещё резче, чем прежде, теряя те элегантные нотки, что напоминали в нём человека. Теперь это не слово — звук, подобие того, как зверь пародирует речь. Звук, доходчиво объясняющий на подсознательном уровне, чего делать не стоит.       И она в действительности замирает, единожды моргнув, ни на миллиметр не сдвинув взгляда от двух огней перед лицом.       Дышать становилось тяжелее, словно сам воздух между ними обрёл нотки чего-то оседающего в легких. Ей приходится приоткрыть губы, вдыхать теперь ртом, а не носом. И даже так, сознание мутнело, норовя ускользнуть, как песок сквозь пальцы.       Он не двигается — говорят глаза. Но тело её чувствовало и слышало, как движется его фигура, меняя своё положение. Жгучая боль неустанно давившая на её запястья начала уходить: сначала багровые следы резануло чем-то одновременно широким и острым, заставив лицо скривиться от боли, затем пришло облегчение. «Он развязал?» — вопрос хрупкий, рассыпавшийся сразу после того, как отзвучал в голове.       Она чувствует руки. Новые. Теперь они двигались от кистей по предплечьям. И там, где его кожа касалась её, проходил освежающий бриз, оставляя за собой стену мурашек.       Большие пальцы рисуют полукруги, спускаясь с плеч на грудную клетку: то небольшое пространство между ключицами и грудями. Они проминают каждую полосу рёбер пока спускаются ниже, огибая выступы молочных желёз, рисуют замысловатые узоры, скользя всё ближе к центру солнечного сплетения. Её колени подпрыгивают на месте, когда он натягивает нервы до болезненного предела. С губ срывается легкий жалобный скулёж, мгновенно потерявшийся в ватной тишине. Она глотает ртом воздух, вытягиваясь по струнке, пока оголенные лопатки не оцарапает спинка стула: его ладони достигли мягкости её живота. Он не проник в неё, даже не пытался, но то, как легко находили пальцы её уязвимые, нуждающиеся во внимании точки, склоняя её извиваться в болезненном отчаянии. С хирургической точностью, его мираж находит очертание внутренних органов, хитросплетения сосудов и напряженных узлов.       Пустота внутри невыносима. Она принуждает забыть о последних каплях стеснения, воспитания и разума, коим кичился весь её род. И, вероятно, в этом и крылся его корыстный мотив.       Как только на ресницах замелькали слёзы, он изменился. Белая маска, сиявшая маятником перед её лицом, покрылась рябью, как водная гладь от неосторожного прикосновения. Она вытянулась, образуя не лицо, но морду, неестественно искаженную в идеальной симметрии пропорций. Лишь сиреневый блеск в прорези глаз оставался неизменным, таким же пленительным и неотвратимым, заставляя её сидеть смирно, не дыша и не двигаясь. Сквозь слои бесконечно рябящих теней она распознает движение его тела: такого же нечеловеческого и змеевидного, с проблеском чешуи, перьев или игл. Тьма шатра скрывала все подробности, подталкивая воображение рисовать то, чего, вероятнее всего, не было. Она видела то очертания крыльев, то взмахи хвостов. Она видела десятки вспышек глаз, как зрителей на трибунах. Она видела искры алого, желтого, фиолетового. И не могла понять, что из этого предстаёт в действительности.       Всё было иллюзией в этом топком сне, сотканном из обрывков реальности.       Она остро ощутила давление, как промялся под весом иллюзиониста стул, когда он поставил одну из своих рук на спинку. Поддавшись ладони, плоскость согнулась, послушно раскрылась с прямого угла до ровной горизонтали. Она, закономерно, опустилась вслед за ней, оказавшись под неощутимым весом демонического зверя, воцарившегося над ней. Тело отяжелело, не позволяя ей пошевелить и пальцем. Налилось свинцом, опалило сосуды жаром. Она вздрогнула, когда что-то ребристое и длинное прошло вдоль её бедра до паха, остановившись там, в демонстрации своего чудовищного размера. Понимание приходит запоздало, утопая в инородном наркотике его пелены.       Это член — ответ однозначен. Но форма приходилось настолько странной, что даже с осознанием его существа она не может определить ни длины, ни диаметра. Чувствует только, как за кожу её живота (какое счастье, что пока не внутренних шелковистых стен) цепляются крошечные смягчённые шипы. Как извивается форма, словно живя своей собственной жизнью, исследуя и прощупывая напряженные в страхе мышцы.       Она находит грань стула, впившись пальцами в толщину дерева, но она тут же прогибается под давлением, как расплавленный пластилин. Ничего не устойчиво, не надежно, не безопасно. Ничего, кроме фигуры над ней, такой тяжелой и осязаемой, единственно существующей в мире иллюзий и морока.       Его морда опускается ниже, грациозно рассыпав каскад аметистовых волос: теперь она видит рога, извилистые и прекрасные, как корни старинного древа. Их концы уходят в темень шатра, исчезая в непроглядной черноте, в символичной манере связывая цирковое убранство с существом, живущим под его куполом. Чешуйчатую длинную шею опаляет перелив обсидиановых искр, заманивая её взгляд опуститься ниже, к глубоким ключицам и вырезам тончайшего скелета. Монстр перед ней — не чудовище, произведение искусства, от вида которого её дыхание замирало в неясном предвкушении. Она чувствовала себя ничтожно маленькой, несущественной и откровенно жалкой, представ перед воплощением древности, повидавшим не одно поколение её рода.       От мыслей отвлекает движение, слишком резкое и отрезвляющее, когда он позволяет одной трети от всей длины войти в неё. То, что казалось острым на животе, оказалось упругими, покрытыми влагой буграми внутри. Её колени мгновенно сошлись вместе, не столько в страхе, сколько в незнакомом наслаждении. С языка срывается вскрик, как ей кажется, совершенно немой. Она не слышит, не видит, только чувствует каждой клеточкой тела, как без всякого ожидания одобрения распоряжаются её телом. Руки, прежде ласкавшие и ощупывающие со спины, теперь крепко прижимают к поверхности изогнутой спинки. Держат не столько в принуждении, сколько в сохранении иллюзии безопасности: он входит глубже, склоняя её выгнуться мостом, сжать бедрами очертания его тончайшей талии. Без его поддержки она, вероятнее всего, бы свалилась наземь. Вместо этого, она чувствует холод его тела, незамедлительно отвлекаясь на омывающее волна за волной ощущение плавных толчков.       Одна из его когтистых ладоней мягко опускается на низ её живота, как из желания отсчитать каждое движение внутри неё. Он держит её там до тех пор, пока слезы не заструятся по разогретым щекам, пока она добровольно не запрокинет голову назад не в силах лежать спокойно. Тогда он меняет положение пальцев, касаясь подушечкой большого проступающего клитора. Вспышка настигает её зажмуренные глаза, побуждая достигнуть оргазма раньше, чем он, вероятно, того ожидал. Горячий ритм пульсации, тяжелая одышка и раскрасневшееся в изнеможении лицо — он впился в этот образ с таким триумфом, от которого в звериной груди зародилось рычание.       Не вынимая себя, он обхватывает оба её бедра, с легкостью закидывая её хрупкие дрожащие колени на плечи. Новый угол наклона — новый раунд, в этот раз, более жадный и быстрый. Нетерпеливый в своём эгоистичном желании получить удовольствие тоже.       Она вскрикивает, когда его конец упирается в её предел, ударив так, что в миг ей стало больно вдохнуть. Рефлекс — протянуть руку, схватиться, поменять положение, но из всего этого, ей удается только задеть один из его витиеватых рогов. Кость под ладонью крепкая, суровая в высеченной грубости, но устойчивая достаточно, чтобы она смогла перетерпеть его вероломство.       В огромном шатре становится ужасно жарко. Душно настолько, что даже он вынужден открыть монструозную пасть, обнажив ряды острых, как иглы, клыков. Первобытный ужас уколол сердце, но тут же оказался утоплен под тонной опьянения, едва позволявшего ей находиться в сознании. Сквозь монотонный шум она слышит, как бьётся его плоть о её, как хлюпает вязкая жидкость, соединявшая разгоряченные тела.       Она рухнула во второй раз. Или третий. Сложно сказать, ведь для того, чтобы сосчитать, нужно заставить голову думать: разум мерк, поддаваясь любой его прихоти, как поддаётся раскалённому ножу теплое масло. В этом состоянии она не может даже сказать, кончил ли он хоть раз. Только чувствует череду толчков, вибрацию из его груди, жар от ладоней и вес мокрого языка, настигшего ложбинку её грудей. Острые клыки мажут по коже, но не оставляют ни следа. Играют, дразнят, пугают — но никогда не наказывают.       Всё заканчивается также плавно. Фигура тает во тьме шатра, шум в ушах поглощает симфонию его рычания с её сбитым дыханием. Он останавливается — это она чувствует тоже, вынимает с глухим хлопком, пока ноги не омоет абсолютное бессилие. Только тогда сознание полностью ускользает, погрузив в приятное небытие.

***

      Острый запах медицинского спирта ужалил чувствительный нос, заставив поморщиться. Голова гудит и кружится, но длится это, благо, не долго. Открыв глаза, она видит только свет тошнотворной желтоватой лампы. Затем слышится голос, низкий, но бархатный, где-то свысока, вне поля её зрения. — Не делайте резких движений, если в ушах всё ещё звенит.       Она лежит. Послушно дожидаясь момента, пока к телу не вернётся уверенность. Теперь она чувствует влагу у верхней губы и холод от ватки пропитанной этилом. Подняв ладонь, чтобы убрать источник раздражающего запаха, она с удивлением обнаруживает полное отсутствие следов от верёвки на запястьях. Кожа бледная, как и прежде, мягкая и нетронутая, с рукавом от её рубашки, такого же чистого цвета, как по приходу в цирк.       Она медленно приподнимается, чтобы сесть, и чья-то широкая ладонь придерживает её спину в процессе. — Спасибо, — голос охрип после продолжительного молчания. Она прочищает горло. — Есть ли ещё какие-то недуги? Может быть, тошнота или головокружение?       Взгляд медленно скользит к человеку: высокому мужчине в угольно-чёрном плаще с чумной докторской маской на лице. Его толстые линзы, заменяющие прорези глаз на маске, сияют успокаивающим бирюзовым цветом. Устрашающий образ врача выбивает из неё невольный вздрог, но быстро взяв себя в руки, она переключает внимание на осмотр себя.       Ничего взаправду не болело, не ныло и даже не стонало. Никаких следов на коже, никакой грязи или отголосков сопротивления на одежде.       Ничего не было.       Только легкая пустота внизу живота, тянувшая неудовлетворенностью, недостатком чего-то незнакомого. Желанием повторения. Она оглядывается на Доктора снова, и нерешительно качает головой, отказываясь задерживаться у него дольше.       Он скажет после, что она потеряла сознание от шока. Такое часто бывает с чувствительными посетителями цирка, не готовыми к виду жестокости и «глубинного страха». Он скажет, что без сознания она провела не так уж и много времени. Что это — рядовая ситуация, не подлежащая шуму. Он даже предложит возмести ущерб, угостив десертом из циркового ларька. Но какими бы хитросплетёнными путями не шел, как не пытался бы убедить её в нормальности произошедшего, в глубине души она знала, что иллюзия в фиолетовом шатре была действительностью.       Покидая территорию цирка, она вновь откроет блокнот, остановившись на той странице, которая так удивила Шута: незаконченный набросок главы, в которой её главная героиня должна вступить в постельную сцену с демоническим зверем, какого доселе не знал род человеческий. Теперь написанное там казалось ей забавным, наивным и скромным, ни в какое сравнение с тем опытом, что ей пришлось пережить. Её щеки вновь зарделись густым алым оттенком, сердце сжалось в груди. В уголке пожелтевшего, истёртого грифелем листа, будет элегантная подпись сиреневыми чернилами:       «Desejo-te muita inspiração, Ratinho.»